Lux Aeterna

Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe — Angels In This Moment — Sick Like Me Тихое шелестящее дыхание смешивалось и терялось где-то рядом, едва задевая слух. Собственные выдохи не ощущались и вовсе, замирая на пересохших и саднящих губах. Беллатрикс смотрела куда-то в темноту под крышей, не фокусируя взгляд, только устремляя. Нужно было подняться, но она никак не могла заставить себя совершить хотя бы незначительное движение. Самой себе она представлялась как сухая безжизненная ветвь. Заледеневшая. Она перевела взгляд на свои пальцы, костяшки, обтянутые бледной тонкой кожей, и видела всё ту же сухость, засевшую в каждой частице её тела. Однако, на деле чувство являлось обманчивым и неверным, и Беллатрикс уже начинала ощущать это. Ощущать растущую внутри неё бездонную яму, влажную, тёмную и бесконечно глубокую. Нечто чужеродное и студёное засело внутри и множилось посекундно, с каждым вдохом. Беллатрикс закрыла глаза, прислушиваясь к своему дыханию и слыша вторящее ему эхо. Грязнокровка была непростительно и безысходно близко. Они не просто переступили черту, они разломили легион черт, раскрошили и смешали, сделав кровь Беллатрикс такой же грязной. Но едва ли это имело такое большое значение, в конечном итоге мир давно казался перевёрнутым, вывернутым наизнанку. Возникло ощущение, что прошли годы, время растягивалось и истончалось, а она всё так же лежала на холодном полу в странном леденящем изнеможении. Беллатрикс казалось, что она давно привыкла к боли, и это чувство, сопровождавшее её, должно быть, с самого рождения, точно так же давно не имело ни веса, ни смысла, ни краски. Но теперь её нутро, перегруженное чем-то живым, чужеродным, источало всю остроту восприятия, впитывая ощущения и извращая их. Беллатрикс пошевелилась, подгоняя собственное напряжение и усиливая его в несколько крат. Ей удалось подняться, игнорируя возникшее головокружение. Грязнокровка лежала, сжавшись в позе эмбриона, и едва дышала. Только белые пальцы, пораненные и сбитые, может, о саму Беллатрикс, подрагивали в темноте. Слишком многое предстояло осмыслить и охватить в сознании, Беллатрикс не могла сосредоточиться на чём-то одном, и потому внутреннее обострилось ещё сильнее. Чувствовала она себя иначе, отлично от всего, что когда-либо приходилось испытывать, и потому никак не могла понять, что же именно изменилось и как изменится ещё. В воздухе, морозном и остром, будто насквозь пронизанным осколками, чудился странный запах, как после пожара, когда и пепел, и грязь, и сладость от свершившегося смешиваются в одной неизменной субстанции — рок. Над ними витал запах рока. Приводя в движение налитое тяжестью и болью тело, Беллатрикс едва удержала стон. Она бросила злобный взгляд на Грейнджер, выхватывая её силуэт из полумрака. Беллатрикс чувствовала, что грязнокровка не спит, она так же охвачена немотой, и это вызывало приливы злости и раздражения. — Ты так и будешь лежать, словно труп? — спросила Беллатрикс, злость придала ей дополнительных сил, она чувствовала, как пламя разгорается в груди и плавит проникшую туда мерзлоту. Хотелось подначить Грейнджер, заставить её сбросить оторопь и хотя бы шевельнуться. Беллатрикс, не торопясь одеться, осторожно опустилась на колени, склоняясь к грязнокровке и замирая над ней. — Я была настолько хороша? — почему-то больше не страшили внезапные приступы магии, вместо страха осталась острая потребность изменить что-то ещё, добиться реакции, вытянуть немного боли или ярости. Беллатрикс вздрогнула, словно от внутреннего толчка, будто что-то двинулось внутри неё с неумолимой силой. Сначала почувствовала, а потом услышала внутриутробное рычание. Странный, растянутый и очень низкий звук, который не принадлежал ей, но был будто бы и внутри неё тоже. Беллатрикс широко распахнула глаза. Гермиона поднялась и развернулась к ней, оказываясь в нескольких сантиметрах от лица Беллатрикс. Её чёрные глаза, блестящие пустотой на самом дне, неподвижно глядели в лицо Беллатрикс. Она скорее ощущала это, нежели видела, как и горячее и свирепое дыхание на собственных губах, Беллатрикс выжидала этот момент вместе с Гермионой, которая ничего не говорила и не шевелилась, её нагота являла собой звероподобное уродство. Что-то дикое, нечеловеческое, но безусловно живое. Это Беллатрикс тоже ощущала. В момент её нутро превратилось в ледяную бездну, которая всё ширилась и бушевала, жаждала. Она в неожиданности распахнула рот, жадно вдыхая воздух. Наконец грязнокровка Грейнджер отмерла, быстро поднявшись. Сильная, неумолимая, она рывком подняла Беллатрикс, схватив за шею, и толкнула к стене, будто тряпичную куклу. И тут же прильнула следом по всей длине обнажённого тела. Беллатрикс почувствовала всплеск боли, но он потонул под натиском ярости и горечи голода, вспыхнувших внутри. Она растерялась, ухватившись обеими руками за твёрдое запястье, ощущая под пальцами холодную кожу. Боль иного рода скрутила внутренности, плеснула черноты, в горле пересохло, словно от тысячи голосов, идущих откуда-то из её утробы. Она никак не могла вспомнить, где начинается её истинное я, а где кто-то другой, чужеродный захватчик, от которого не осталось спасения. — Теперь ты чувствуешь? — зашептала грязнокровка, и Беллатрикс почувствовала, как шипение тысячи змей отозвалось под рёбрами, наводнило её тело скользкими гадами, — тебе нравится? Это лучше, чем то, что мог дать он? — она прильнула к щеке Беллатрикс, потёршись о кожу, скользнув губами и приблизившись к уху. Оно прижилось и теперь будоражило. То, что они завязали между собой и внутри себя. То, чем они стали, срастаясь сердцевинами. Беллатрикс, раздираемая роем чувств, неведанных прежде, осознала, как чудовищно много способно выносить одно человеческое существо. В ней отзывалось, в ней свирепствовало, хотелось, чтобы это закончилось и одновременно не заканчивалось никогда. — Нравится, — прохрипела Беллатрикс, сцепляя зубы и улыбаясь, как безумная. Она отпустила руку Грейнджер и протиснула ладонь между их телами, чтобы накрыть уродливый шрам, заставив зверя перед ней дрогнуть. — Нравится, — снова произнесла она, надавливая на плоть. На одно мгновение ей захотелось опустить руку ещё ниже, попасть ещё глубже… Она сосредоточилась на разоряющем её чувстве, грозящем затопить её полностью, сдавить его внутри себя и усмирить. Среди тысячи голосов она услышала свой собственный, и с каждым мгновением он становился всё громче и отчётливее, пока не стал звучать над остальными и в конечном итоге не заглушил полностью. Хватка грязнокровки стала слабеть, глаза вновь были человеческими, а её близость не такой удушающей. Теперь под спиной Беллатрикс чувствовала шершавость промёрзшего дерева, окоченевшие пальцы на ногах, ссадины на теле, ноющую боль внизу живота и горечь страха, проступившего от пережитого. Она разделила с этой тварью низшие из чувств, и впервые в жизни ощутила себя угнетённой от того, что кто-то способен испытывать подобное. И что это даже не половина. — Не делай так больше, — прошептала Грейнджер. Её глаза казались ещё больше, в них искрилось отчаяние и страх собственного отражения. Беллатрикс промолчала, не двигаясь с места. Грязнокровка обняла себя руками, но не потому, что хотела скрыть свою наготу, та её будто больше не заботила. — Не провоцируй то, что мы хотим удержать, — снова заговорила Грейнджер, наконец, отходя и почти исчезая в темноте. Послышался шорох, а через несколько мгновений Грейнджер снова выступила из темноты, подавая Беллатрикс одеяло. — Нужно перебраться в другую комнату и придумать, как не замёрзнуть насмерть. Выглядела она безжизненной, ещё более опустошённой. Бесцветная и хрупкая, она так сильно контрастировала с тем, чем являлась несколько мгновений назад, что Беллатрикс вдруг подумала о том, что хотела бы снова задеть её, вынудить зверя проступить из этой сухой оболочки. Беллатрикс накинула на плечи одеяло, прикрыв на миг глаза. Реальность будто распадалась на куски, пока Беллатрикс стояла в оглушительной темноте, внутри мерно билось сердце, словно его ритм — неизменная и непоколебимая истина, возможно, единственная ещё оставшаяся в этом мире. Содрогнувшись от зябкой волны воздуха, Беллатрикс открыла глаза и двинулась следом за грязнокровкой, уже успевшей одеться и теперь собирающей вещи. Всё время бодрствования они не разговаривали, выполняли молча свою работу, которая заключалась в том, чтобы устроить одну из наиболее подходящих для жилья комнат. Они обе понимали, что теперь им предстояло задержаться здесь, чтобы у Беллатрикс была возможность расшифровать руны. Она всё ещё ощущала диссонанс от осознания, что именно Гермиона Грейнджер та, кто так нужен для возрождения Тёмного Лорда. Однако в то же время эта мысль заставляла внутри тлеть уголёк жизни, чадящий едким дымом. Этого хватало теперь, чтобы цепляться за цель. При каждом движении Беллатрикс ощущала внутри магию, притаившуюся, словно дикий зверь, она время от времени поглядывала на грязнокровку, которая, казалось, посерела и отощала. Двигалась напряжённо, тяжело и часто дышала, словно всё ещё была захвачена магической вязью. Справились они довольно быстро, наспех поели. Скудная провизия подходила к концу, следовало подумать и об этом, но пока главной проблемой оставался холод, вездесущий и безжалостный. — Ещё есть бутылка огневиски, — тишину прорезал чуть хриплый и очень усталый голос грязнокровки, она потянулась куда-то в темноту, и через несколько мгновений в её руке блеснула гладь стекла. Беллатрикс прошла к настенному шкафу без дверцы, две полки внутри обрушились, но на уцелевшую несколькими часами ранее Грейнджер водрузила всю имеющуюся у них посуду. Мельком Беллатрикс подумала о том, когда они успели наладить этот странный быт. Она сняла две чашки, у одной из которых был выщерблен край. Поставила на стол, отодвигая целую чашку Грейнджер. — Наливай, — собственный голос больше походил на крик вороны. Больше говорить причин не было, но отчего-то в груди испуганной птицей билось невысказанное, жаждущее свободы или хотя бы звука. — Я тебя не понимаю, — она отпила приличный глоток, глубоко вдыхая, если не от удовольствия, то от жидкого огня, расплавившегося по горлу и где-то там, в груди. Грязнокровка метнула в неё тяжёлый взгляд ожидания, мол, слушаю. Одной рукой она держала стакан, другой обвивала свои рёбра, Беллатрикс невольно задумалась об уродливом шраме, скрытом под одеждой, под тонкой рукой, на самом деле не способной ничего скрыть. Возникло странное ощущение, засвербило, покружилось и осело на дно, чужая память толкнулась внутри Беллатрикс, как дитя, и затихла. — Ты ненавидишь меня, — продолжила Беллатрикс, удивляясь тому, как легко вдруг стало говорить, слова покидали полость внутри и становились дымкой тепла в оледеневшем воздухе. — Винишь меня, не то чтобы это меня беспокоило, — добавила она поспешно, будто боясь, что её заподозрят хотя бы в толике сожаления или раскаяния. — Но то, что случилось в Азкабане, — сквозь пелену алкоголя, размягчающего реальность, Беллатрикс даже не напряглась, произнося эти слова, — заставило тебя не просто действовать, но выйти за рамки человеческого, человечного, если хочешь. Беллатрикс допила огневиски залпом, поморщившись и мотнув головой. — Я не понимаю, почему. — Потому что я всё ещё человек, что бы это ни значило, — взгляд её, полный сероватого отречения, делающего серым и всё вокруг неё, скользнул куда-то за спину Беллатрикс, которая продолжала ждать в уверенности, что грязнокровка скажет что-нибудь ещё. Но молчание продолжало разделять их. Молчание тянулось так же долго, как время, не разделённое ни на день, ни на ночь. Беллатрикс проводила часы, пытаясь разобраться в рунах, их последовательности и значении. Бесполезная трата сил, но она должна была узнать хотя бы что-то, потому что спрашивать грязнокровку о крестраже она не могла, по крайней мере так, чтобы не вызвать подозрений. Вспышки её магии, то слабые, то сильные до такой степени, что от боли не было сил разжаться, постепенно становились реже. А вот чужая память вторгалась в сознание Беллатрикс всё чаще, делая сон тяжёлым и тревожным. Всё было по-новому, вызывало отторжение и смятение, из-за которого порой Беллатрикс была не способна прикоснуться к себе. Иногда всё же казалось, что это гораздо лучше, чем быть одной, до этих пор Беллатрикс даже не подозревала, что способна от себя бежать, что в ней самой скопилось так много прожитого, но не пережитого. Так много голосов, требующих от неё чего-то, что она никогда не могла дать, даже если бы хотела. И только грязнокровка изредка смотрела на неё странным, пронизывающим взглядом, словно ей было известно что-то такое, в чём скрывалось спасение, и что она не могла предложить Беллатрикс. Они не касались друг друга, не говорили друг с другом, сливаясь с бесконечной тенью, оставляли молчание стыть между ними. А холод становился всё яростнее, и те попытки задействовать магию приводили только к новым разрушениям. Это проклятое место высасывало из них силы, разум, жизнь, заполняя пустоту тьмой и холодом. Но они по-прежнему оставались здесь, отрезанные от мира, сплавленные друг с другом. И даже во снах не было ничего другого. _________________________________________________ Холод сменялся жаром, а когда отступал жар, приходила беспробудная и жестокая мерзлота. Во тьме различались серебристые всполохи, словно лунные мазки на чёрном бархате. Боль не прекращалась, и когда кричать и выгибаться не оставалось сил, она просто лежала, прижавшись к чужому сердцебиению. Обнажённая кожа, служившая пристанью лихорадочному дыханию, остужала пылающее лицо и топила вспыхнувший под кожей лёд. «Продержись ещё немного, пожалуйста» её шёпот и прикосновения кончиков пальцев ко лбу стали единственным маяком посреди океана боли и беспамятства. Она видела её лицо, посеревшее от горя, словно присыпанное пеплом, оно проникало в сердцевину тьмы, и морок расступался. Она рядом, когда никого другого ей было не вынести, её тёмная половина, певшая роковые песни, замолкала, усмирённая её нежностью. «Я не знала, что ты такая, подумать не могла. Не уходи, никогда не покидай меня, больше ничего не надо» — это были не мысли — чувства, яркие вспышки живого посреди мёртвой пустоши. Беллатрикс проснулась, проталкивая сухое и горячее дыхание сквозь пересохшие губы. Сердце колотилось яростно и самозабвенно распространяя по холодному телу горячую кровь. Она прижала ладони к груди, стараясь выровнять дыхание. В темноте едва угадывались очертания окружающей обстановки. Она повернула голову, словно только теперь вспомнив, что она не одна и что она другой человек, не тот, которым была во сне. Тот, другой, продолжал спать, беспокойно ворочаясь и сливая дыхание с темнотой. Её кожа будто бы источала серое сияние, придававшее её лицу неестественную гладкость. Беллатрикс, всё ещё скованная обрывками чужой памяти, осторожно выбралась из постели, погружаясь в немилосердный холод. Бесшумно прокралась к её кровати и опустилась рядом. Чужие чувства ещё бушевали внутри, и хотелось только одного — выскоблить из себя эту дрянь. Невыносимое чужое присутствие. — Это не моё, — произнесла Беллатрикс полушёпотом-полурыком. И как-то по-звериному вытянула шею, застывая совсем близко от лица грязнокровки, чей сон, казалось, был столь крепок, что, полосни Беллатрикс острым лезвием по незащищённому горлу… Беллатрикс не знала прежде чувств подобного рода, они тяготили нутро, отзываясь тупой тоскливой болью. Не привыкшей ей они были невыносимы. — Забери это, — произнесла она одними губами, и грязнокровка пошевелилась, будто отзываясь на чужой призыв. Она придвинулась чуть ближе, бледная, тихая, и волосы тёмным потоком упали ей на лицо. Беллатрикс дёрнула рукой, будто собираясь убрать волосы с её лица, повинуясь неестественному порыву, но пелена спала, и рука застыла над её лицом, пальцы расслабились. Движение угасло, подобно вспыхнувшему на мгновение огню. Тело начала бить крупная дрожь, босые ноги оледенели, Беллатрикс выдохнула облачко пара, как ни старались они согреть эти убогие стены, холод оказывался проворнее и сильнее. Он пробирался всё дальше и глубже, стараясь лизнуть кости внутри них. Нужна магия. Так же бесшумно Беллатрикс вернулась к своей постели и, дрожа, забралась под одеяло, вспоминая Нарциссу, склонившуюся над грязнокровкой. Уснуть больше не получилось не от холода, но из страха, что во сне чужие воспоминания снова настигнут её, заставляя прожить чужое прошлое. __________________________________________ Грейнджер суетливо пыталась ликвидировать последствия взорвавшегося зелья, яростно оттирая пол и цепляясь тряпкой за острые деревянные края. Довольно бесполезное занятие, но её увлечённость, очевидно, являла собой способ борьбы с собственными мыслями. «Я знаю, о чём ты думаешь». Запах акации и апельсина, мягкие прохладные руки, боль, отступающая в чужом присутствии. Когда кто-то дышит с тобой в унисон — уже никогда нельзя забыть. Беллатрикс, нахмурившись, наблюдала за каждым действием Грейнджер, и безжалостное существо внутри отгрызало куски от её сердца, оставляя после себя только остроту непонятной боли. И, наконец, нечто вроде озарения, конечной мысли, проступило на поверхности сознания, но не принесло облегчения: — Ты её любишь. Грейнджер остановилась, растерянная и совершенно сбитая с толку заключительным тоном Беллатрикс. — О чём ты? Беллатрикс молчала, но в этом не было ни насмешки, ни хитрости, ни злобы. — Ты любишь Нарциссу. Только и сказала она, поднимаясь. Беллатрикс ушла, оставив грязнокровку хрупкой и несчастной стоять посреди стылой комнаты с тряпкой в руках. Много позже Грейнджер села за стол, случайно коснувшись колена Беллатрикс своим. Та пила огневиски и одарила Грейнджер тяжёлым взглядом. Они помолчали, затем Грейнджер достала сумку, откуда, порывшись, вытащила апельсин и положила на тарелку перед Беллатрикс. С одной стороны корка была уже мягкая, но Беллатрикс никак не стала это комментировать. — Как много времени тебе потребуется ещё, чтобы разобраться с компасом? — Беллатрикс толкнула к ней стакан, но Грейнджер покачала головой, продолжая смотреть на неё. — Хочешь попробовать сама? — Беллатрикс склонила голову, пристально всматриваясь в бледное лицо, — по-твоему, всё так просто? Она отрезала от апельсина небольшой кусочек и поднесла ко рту. Несколько капель попали на нижнюю губу, и Грейнджер проследила за тем, как Беллатрикс облизала губы. — Хочу убраться отсюда. Скоро нам понадобится еда и вода, не думаю, что здесь есть волшебные лавки с лимонными дольками, — ехидно проговорила она, всплеснув руками. — Что ж, хорошо, что я не Дамблдор, — Беллатрикс пожала плечами и скривилась, вспомнив старого волшебника. По счастью, мёртвого. Грейнджер тяжело вздохнула, будто признавая бесполезность этого разговора. — Ты мне так и не ответила, — добавила Беллатрикс, отводя взгляд и откидываясь на спинку скрипучего стула, — о Нарциссе. — Ты не спрашивала, — её лицо было гладким и бледным, как надколотый камень, чувство этой надломленности придавали беснующиеся тени, отбрасываемые пламенем свеч. — А если спрошу? — что-то внутри Беллатрикс побуждало её спрашивать, будто рвалось на волю жадно и непоколебимо. Не было ни сил сдержать это, ни желания. — Ну почему же ты ни капли не похожа на свою сестру? Знаешь, когда я поняла, что больше не беременна, — Гермиона говорила монотонно, глядя куда-то вверх, взгляд её делался бесцветным от бесцельности, с которой она обращала его в пространство. — Ощутила страшное облегчение, почти постыдное, потому что этот ребёнок был бы и частью тебя, я выбрала его, и это уничтожало бы меня пока не осталось бы ничего кроме твоего. Я носила тебя под сердцем — смерть и жестокость, а потом вдруг оказалась пуста. И рыдала от облегчения, пока Нарцисса пыталась заглушить мой вой своим теплом. Как же так вышло, что вы совершенно непохожи? — в голосе сквозила отчаянная мольба, будто она ожидала, что этот вопрос что-нибудь изменит, что внезапно обнажится тайное сходство, которого она, Беллатрикс видела это, жаждала. И словно осколок в сердце заставил кровоточить тысячи ран, о которых она даже не подозревала. Насмешливое и ядовитое, оно выбралось из неё прежде, чем она смогла бы себя остановить: — А что, тогда бы ты и меня смогла любить? Грейнджер поднялась рывком и, отойдя к стене, села в кресло, накрывшись одеялом. Больше в сторону Беллатрикс она не смотрела, а слыша раздражённые выдохи, делала вид, что ничего не слышит. Спустя несколько часов молчания голос Беллатрикс прорезал пространство, отслоив пласт оглушительной тишины. Устав от бесконечных символов, которые исторгал компас, Беллатрикс хотела переключиться на что-нибудь ещё, или узнать что-нибудь, что даст ей хоть какой-нибудь рычаг давления. — Как ты смогла выучить Парсултангу? Грейнджер взглянула на неё, и взгляд, наконец, стал осмысленным, будто пустота в нём заполнилась блеском живой мысли. Этот блеск придал её присутствию весомости, она больше не казалась покинутой оболочкой. — Когда всё закончилось, бои, празднование победы, рулады похорон, Гарри отдал мне ключи от дома на площади Гримо. Беллатрикс пошевелилась и внезапно подобрала под себя ноги, словно, оставь она их на полу, неведомая сила стащила бы её вниз. Грязнокровка замолчала на мгновение, рассматривая женщину перед собой. — Мне было не к кому возвращаться, так что я просто заперлась в доме, а точнее в библиотеке. Это было время лихорадки, я искала… сама не знаю, — она сокрушённо покачала головой, будто переносясь в то время, — во мне было это чувство, что я должна что-то сделать, отыскать. Я почти не ела и не спала, не замечала людей вокруг себя. На части библиотеки были чары, я поняла это много позже и зацепилась за это. Если прятать нечего, то и магия ни к чему. И я нашла. Я нашла кучу книг по тёмной магии и древним языкам, нашла историю об истоках магии, о первых людях и первых волшебниках, парсултанга давалась мне трудно. Гарри помогал, Рон отговаривал, — она усмехнулась, продолжая смотреть на жалкий огонь, что им удалось развести. Её отбросило к стене, прямо на шкаф. Она ударилась спиной, посыпались книги, поднимая столбы пыли, тут же оседающей на волосах, лице. Мельчайшие частицы пыли увязали в крови, стекающей с губ. Гермиона закашлялась, наконец делая глубокий полноценный вдох. Осторожно ощупала себя, пытаясь понять, не сломала ли себе что-нибудь, но боль расцветала по телу всего лишь ушибами. Заклинание дало осечку, и Гермиона не знала, полно ли её горло крови от удара или от неправильно произнесённых слов. Гарри появился внезапно и как-то бесшумно, словно, уподобившись тени, скользнул к ней с влажной тряпкой. Опустился на колени, прямо на острые щепки и куски дерева, и осторожно промокнул её губы. Он давно перестал возражать или убеждать Гермиону, что ей не стоит лезть в тёмную магию, каждый раз, когда за ошибки она платила кровью, он просто садился рядом с ней, вытирал ей рот, будто она была ребёнком. А затем брал книги и искал так же яростно, как она сама. Кормил с ложки, когда у неё не было сил поесть самой. Вот и теперь он молча стирал кровь с её кожи, пока она упрямо смотрела ему в лицо, пытаясь поймать его взгляд. — Ничего, Гермиона, у тебя получится, — пробормотал он, и в этих тихих словах была заключена огромная сила веры. Он не просто поддерживал её, он верил, что она сможет. Что магия подчинится ей, какой бы ни была. — Спасибо, — она поймала его руки и сжала в своих, чувствуя холод влажной ткани, зажатой между его пальцев. — Я приготовил тыквенный суп, — он ободряюще улыбнулся, — идём поедим, а позже уберём здесь всё. Гермиона кивнула, размыкая пальцы, и поднялась следом за другом. Окинула взглядом мрачный зал старинной библиотеки, множество лет скрытый ото всех за барьером магии. Жгучее чувство отчаяния растеклось внутри горечью. Но то было отчаяние человека, точно знающего, что в конце он получит желаемое и возьмёт это голыми руками. — Я хотела вернуть родителям память, но, сколько бы я ни искала, способа не было, даже змеиный язык оказался бесполезным, — вырвавшись из пут собственной памяти, добавила Грейнджер. — Ты лишила родителей памяти? — Беллатрикс постаралась скрыть удивление, не желая показывать Грейнджер, что это действие, её решительность отнять у родителей память, лишить себя фундаментально важной части жизни, цепляет больше, чем то, что грязнокровка насквозь пропитана первомагией. Гермиона перевела на Беллатрикс взгляд, опаляющий, клеймящий, будто почувствовала, что Беллатрикс скажет следом. — Такая жестокость к самой себе… — она произнесла это почти восхищённо, — ты, должно быть, родилась такой, с этой червоточиной. Если бы не твоя кровь, пожиратели смерти приобрели бы настоящее сокровище. Произнеся это, Беллатрикс почувствовала уже знакомое клокотание внутри. Ярость вперемешку с болью пронеслась по всему её телу, и этот горячий сплав заполнил вены, застывая в них. Беллатрикс тяжело задышала, погружаясь в чужое существо, видя, что грязнокровка по-прежнему сидит в своём кресле с почерневшими глазами и готовая напасть, но медлит, множа свою злость. — Знаешь, на что похоже это чувство разделения? Как будто трахаешься под волшебным опиумом до полного изнеможения, стирая себя почти в кровь. И пока внутренности закручиваются в узлы параллельно с неподъёмным наслаждением, ты принимаешь и боль. Ты когда-нибудь трахалась до боли, зверёк? — внутри словно плеснуло кислотой, Беллатрикс рассмеялась, запрокинув голову. Они дошли до своего пика, магия закипела внутри, но грязнокровка была неподвижна, в то время как внутри неё разверзался пресловутый ад. Беллатрикс не хотела смирять. Её голова была по-прежнему запрокинута, а глаза закрыты, когда Беллатрикс осознала чужую близость и почувствовала разверзнутый рот на собственной шее. Она тут же схватила грязнокровку за плечи, но не для того, чтобы оттолкнуть, а сжать и притянуть ещё ближе к себе. Её отросшие волосы пересыпались на лицо Грейнджер. Внутри по-прежнему было леденяще горячо, у грязнокровки по-прежнему были чёрные глаза. Одной рукой она удерживала Беллатрикс за шею, второй крепко держала за бок. С основания шеи она быстро переключилась на линию подбородка, заменив губы языком, она лизала место под челюстной костью. Беллатрикс замерла от нахлынувшего чувства страха и удовольствия. Это было её, а звериная жажда, едва сдерживаемая ею, принадлежала грязнокровке. Девочка умело переправила желание растерзать в желание насытиться. Но всё закончилось с молниеносной быстротой, исчезла и твёрдость, и теплота. Грейнджер поднялась на ноги отошла в сторону, обхватывая себя руками. — Ты не смиряешь меня, ты пользуешься мной! — Так трудно признать, что ты меня хочешь? — она провела языком по губам вызывающе, губы заблестели в злой улыбке. Грейнджер сокрушённо закрыла глаза. — Я понимаю, тебе нужно что-нибудь живое, почувствовать что-то ещё, но так это не добывается, Беллатрикс, — то, как собственное имя звучало в устах грязнокровки, рождало волну тоски, непривычная к подобным чувствам Беллатрикс испытывала желание свернуть ей шею. — Боже мой, я понимаю тебя. Беллатрикс собиралась ответить что-нибудь жестокое, что обязательно переросло бы в схватку, и, возможно, в этот раз они довели бы свою ярость до предела, за которым остаётся только обнажённое тело и ненависть к себе, когда где-то в отдалении послышался ужасающий рёв. И они обе застыли, глядя друг на друга и отражая ужас, плескавшийся на дне глаз. — Что это, чёрт возьми такое? — прошептала Беллатрикс. В комнате с шипением погасли свечи.