О буднях двух отморозков

У Блэка грубые руки. И горячие шрамы. Джину нравится проводить по ним языком. Нравится исследовать все полосы и проплешины, изучать, хоть он знает их так хорошо, что мог бы нарисовать на бумаге, словно схему не раз ограбленного хранилища - каждую линию, каждую точку. Иногда ночью, когда они лежат в коконе из покрывал, вору хочется запустить руку в его влажные от пота – иначе не бывает, в чертовой З’ункаре вечно жарко – темно-русые пряди. Хочется намотать их на кулак и тянуть на себя, пока Блэк не зашипит, не рыкнет хриплым смехом от насмешливой боли. Не откинется с той вызывающей покорностью, которая может быть лишь у добровольно подчиняющихся хищников, согласившихся сыграть в свое приручение. Джин не уверен, что стрелок искренен, не уверен, что он сам нормален. Но знает наверняка – он останется с ним до конца. До выпущенных кишок, до крови, капающей с губ на камни: все равно, чьей – убийцы или вора. А Блэк останется с ним, даже если это будет означать новую потерю свободы. Потому что действительно этого хочет. Парень поднимается, нависает сверху. Эррон хрипло втягивает воздух в легкие, его руки оказываются на бедрах Джина, сжимают так крепко, словно он попал в тиски, словно это самая настоящая пытка, не ласка. Щурит глаза, потемневшие и алчущие. Улыбается. Легко скидывает вора с себя, перекатывается, давит весом своего тела, жестко, требовательно. Руки Джина оказываются над его головой; запястья почти скручены железной хваткой. Он никогда не любил никого так сильно, до боли, до одури, до зубовного скрежета. Это чем-то сродни одержимости. Наркотическая зависимость. С Блэком тяжелее – непонятно, любит ли он в ответ. Лучник не уверен, что тот вообще способен на любовь. В нем все переломано, истерзано, уже не по-людски; и при этом человечности гораздо больше, чем в той же старшей Блэйд, в эденийцах, даже в Рейдене. Джин знает. Потому и прикипел к этому жестокому дикарю, потому и остался… Блэк все понимает. Блэк считает его своим и не отдаст без боя, даже самого безнадежного. Любит, наверное, все-таки. Прижимается по-звериному к плечу, переплетает свои пальцы с его, давая почувствовать пульс, биение крови о кожу. Напоминает, что жив. Хорошо. Лучше, чем когда он дышал ночами рвано и резко, через стиснутые зубы. Когда рвал его изнутри собой, своей яростью, своим отчаяньем, своим одиночеством – все, кошмар кончился, это утро. - Спи. Хватит с тебя на сегодня, - хриплый шепот кажется мягким, хотя, наверное, это просто сонливость. Пальцы разжимаются. Наемник опускается на лежанку рядом, негромко рычит и ворочается, закидывает свободную руку на живот вора, сжимая непроизвольно его тело крепче. Наверное, все-таки любит. Иначе не делал бы все это, не терпел рядом, не обнимал ночами, не рисковал жизнью и самым ценным, что есть у сына Дикого Запада – свободой. Рядом с ним лежит двухсотлетний зверь, дикий и яростный. Джин зарывается пальцами в его гриву, а тот лижет ему ладони. Он может откусить ему пальцы, вырвать сердце. Но Джину все равно. У него теплые шрамы и мягкие пряди. У него шершавый щекочущий язык. Его сердце бьется под человеческой ладонью. И ему так же все равно, не всадит ли ловкий лучник в него стрелу когда-нибудь. Это и есть доверие.