Семь Грехов, Хаос и Проблемные дети

      Её принесли на рассвете.       Не привели — именно принесли, хотя она шла сама, своими ногами, не опираясь ни на кого и глядя прямо перед собой с тем выражением лица, которое годами оттачивала до совершенства: полное, безупречное безразличие. Но стражники двигались вокруг неё так, словно она была чем-то хрупким и одновременно невероятно опасным — на расстоянии вытянутой руки, синхронно, не касаясь, но и не отступая. Как будто несли открытый огонь в ладонях.       Коридоры Высшего Суда Цветущего Сада были выложены из камня такого белого, что он казался почти живым. Не тем мертвенным белым больничных стен — другим. Белым первого снега до того, как его коснулась чья-то нога. Белым, у которого есть глубина. Факелы здесь не горели — свет шёл отовсюду и ниоткуда, ровный и лишённый теней, и это было, пожалуй, первым, что по-настоящему кольнуло её где-то между рёбер. Не боль. Просто укол. Она привыкла к теням. Она думала в тенях. Прятала в них всё, что не хотела, чтобы видели. Здесь тени были упразднены.       Хаос смотрела прямо. Шаг. Ещё шаг. Мраморный пол отражал её силуэт — тёмное пятно в белом пространстве, и это отражение двигалось чуть медленнее, чем она сама, словно не поспевало. Или не хотело идти туда, куда вели её.       Старший стражник — высокий, в плаще с символом весов, вышитым серебряной нитью — остановился перед дверью в конце коридора. Дверь была неожиданно простой. Деревянная, без украшений, без замка снаружи. Если бы не то, что она чувствовала от неё — лёгкое давление воздуха, едва заметное, как перед грозой — она бы решила, что это кладовая. — Внутрь, — сказал стражник.       Она переступила порог сама. Прежде чем дверь закрылась за ней, она успела заметить, что стражник не смотрит ей вслед. Он уже смотрел в другую сторону. Как человек, завершивший работу.       Дверь закрылась без звука.       Комната была меньше, чем она ожидала. Не тесная — нет. Но соразмерная человеку, а не тому существу, которым она привыкла себя считать. Примерно шесть шагов в длину, пять в ширину. Потолок уходил вверх на высоту, которую в этом рассеянном свете сложно было определить точно — два человеческих роста, может три. Те же белые стены. Узкое окно под самым потолком, забранное не решёткой, а чем-то похожим на матовое стекло — свет проходил, очертания нет. Кровать вдоль одной стены — широкая, с жёстким матрасом, накрытая серым полотном. Стол. Стул. Кувшин с водой и чашка.       Всё.       Хаос стояла посреди комнаты и смотрела на это. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы просто осмотреться. Потом сделала шаг к стене и остановилась.       Она почувствовала это не сразу — сначала только ощущение, похожее на то, когда подносишь руку слишком близко к огню. Не ожог. Предупреждение. Тепло, которое говорит: дальше — боль. Она отступила на полшага и наклонила голову, прислушиваясь к тому, что происходило внутри неё — в том месте, которое она никогда не умела назвать правильно, но всегда знала: там живёт её сила.       Сила была здесь. Она никуда не делась.       Но что-то изменилось в том, как она соотносится с пространством вокруг. Хаос медленно подняла руку — просто подняла, без намерения, просто чтобы проверить — и позволила самому краешку своей энергии скользнуть к кончикам пальцев. Меньше, чем она обычно тратила на то, чтобы поднять с пола оброненную вещь. Почти ничего.       Отдача пришла немедленно.       Не больно — хуже. Как если бы кто-то развернул её руку и ударил ею же по её же лицу. Точно та же сила, точно тот же вектор — только обратный. Она успела убрать энергию раньше, чем стало по-настоящему плохо, но несколько секунд просто стояла, опустив руку, и моргала.       Вот значит как.       Она прошла к кровати и села. Медленно. Аккуратно. Как садятся люди, которые не доверяют тому, на что собираются опереться.       Матрас оказался твёрже, чем выглядел. Ткань под ладонями — грубая, не неприятная, просто незнакомая. Она убрала руки на колени. И ничего не сделала.       Это было странно — ничего не делать.       Не в том смысле, что она никогда не отдыхала. Она медитировала. Она сидела на краю обрывов и смотрела в пустоту. Но даже тогда что-то происходило — энергия двигалась, мысли выстраивались в тактические схемы, тело оставалось готовым к движению. Она отдыхала как хищник отдыхает: внешне расслабленно, внутри — в постоянной готовности. Здесь готовность была бесполезна.       Она не могла использовать силу. Она не знала, где находится — точнее, знала название, Высший Суд, но не знала, как отсюда выйти, и знала, что попытка выйти силой обернётся против неё. Она не знала, что происходит снаружи. Не знала, что происходит с Безымянными.       Последнее — она поняла это с некоторым запозданием и некоторым раздражением — беспокоило её. Не все. Кемоно — да, Кемоно она чувствовала через контракт, слабо, как далёкий огонёк, но чувствовала. Он был жив. Он был… нестабилен, что ли. Как пламя свечи на сквозняке — мечется, но не гаснет. Это давало ей что-то, на что она не стала смотреть слишком пристально.       Остальных она не чувствовала никак.       Куро Усаги с её вечной паникой и неожиданной твёрдостью в самые важные моменты. Аска, которая раздражала её, но раздражала честно — открыто, в лицо, не за спиной. Джин, который смотрел на неё с осуждением, но это осуждение было из тех, что рождаются из принципов, а не из страха. Йо с её молчанием, в котором умещалось больше, чем в чужих монологах.       И Изаёй.       Хаос поняла, что думает о нём, и поморщилась. Не потому что это было неприятно. Потому что это было неуместно — вот так сидеть в камере Высшего Суда и думать о мальчишке со светлыми волосами и ухмылкой, которая умела быть одновременно невыносимой и — в редкие, очень редкие моменты — чем-то совершенно другим. Она убрала эту мысль в сторону.       Встала. Прошла к окну — до него было четыре шага, она посчитала. Вытянула руку и почти коснулась стены под ним, остановившись в паре сантиметров. Тепло предупреждения снова обожгло ладонь. Она убрала руку. Окно было слишком высоко, чтобы смотреть в него стоя. Даже если бы она встала на стул — а стул был низким — она бы видела только полосу того матового белого неба. Или что там было снаружи. Она не знала, выходило ли окно на улицу или в ещё один внутренний коридор.       Хаос вернулась к кровати. Снова села. Кувшин с водой стоял на столе. Она смотрела на него какое-то время — просто так, без мысли. Потом встала, налила воды в чашку и выпила. Вода была холодной и безвкусной, и почему-то это было почти успокоительно. Что-то очень обычное. Очень человеческое.       Она поставила чашку обратно.       Время здесь было другим.       Она не сразу это осознала, но постепенно поняла: то рассеянное свечение стен не менялось. Не становилось ярче, не темнело. Она не знала, сколько времени прошло с того момента, как закрылась дверь. Час? Два? Меньше?       В башне Акумы она тоже не всегда видела солнце. Но там были звуки — шаги других людей за стенами, редкие крики, иногда смех Похоти, который всегда звучал чуть неправильно, как фальшивая нота. Здесь ничего не было. Абсолютная тишина, нарушаемая только её собственным дыханием.       Она никогда не думала о своём дыхании.       Теперь думала. Вдох. Четыре удара сердца. Выдох. Снова вдох. Тело продолжало делать то, что делало всегда, не спрашивая разрешения, не требуя команды. И это было почти странно — что тело так хорошо знает, что делать, даже когда она сама этого не знает. Хаос легла на кровать. Не потому что хотела спать. Просто потому что стоять и сидеть она уже попробовала, и разница оказалась невелика.       Потолок над ней был белым. Она смотрела в него.       В башне Акумы потолок в её комнате был тёмным — камень, почти чёрный, и она лежала точно так же, глядя вверх, в детстве. Очень давно. Тогда она ещё не понимала многого — не понимала, что изоляция это не просто отсутствие людей, что тишина это не просто отсутствие звука. Тогда она думала, что это нормально. Что так и должно быть. Что комната, которую тебе дали, это и есть весь мир, который тебе положен.       Акума говорила: ты особенная. Ты не такая, как они.       Они — это все остальные. Семь Грехов, которые со временем появились рядом, каждый со своей историей и своей пустотой, замаскированной под силу. Все существа Цветущего Сада. Все те, с кем они сталкивались в играх.       Ты не такая, как они.       Она верила. Долго верила. Это была удобная вещь — верить, что ты особенная, что твоя изоляция имеет смысл, что твоё одиночество это не одиночество, а привилегия. Потом появились Безымянные.       Нет — сначала появился Изаёй. Точнее, она пришла к ним сама, а он сделал то, чего никто никогда не делал раньше: повёл себя так, словно она была не угрозой и не явлением, а просто — человеком. Раздражающим, да. Непредсказуемым. Но человеком, с которым можно говорить на равных. С которым можно злиться и который будет злить тебя в ответ, а не пятиться.       Она закрыла глаза. Не чтобы уснуть. Просто убрать белый потолок из поля зрения.       Она не знала, сколько времени прошло, когда услышала звук.       Тихий, почти неразличимый — что-то вроде шороха за дверью. Потом — шаги. Несколько пар. Удаляющиеся. Смена стражи, догадалась она. Значит, прошло достаточно времени для смены стражи. Это давало ей хоть какую-то точку отсчёта.       Она открыла глаза. Потолок был всё таким же белым. Она снова закрыла.       В темноте под веками плыли образы, которые она не звала — Зависть с её ядовитой улыбкой, зеркало с трещинами, её собственное отражение с пустыми глазами. Ты боишься быть слабой. Голос отражения был её голосом, и это было хуже всего — не чужой голос, не чужое обвинение. Своё. Изнутри.       Нет, — сказала она тогда.       Зеркало ответило алым.       Ложь.       Она открыла глаза снова. Быстро. Уставилась в потолок и сделала долгий медленный выдох, выталкивая образ. Зеркало разбито. Зависть ушла. Суд вынес то, что вынес. Это уже произошло, и думать об этом — значит тратить время на то, чего не изменить. Она умела это. Отрезать прошлое. Акума учила её этому с детства: то, что случилось, случилось. Думай о том, что впереди. Думай о следующем ходе.       Она попробовала подумать о следующем ходе.       И поняла, что не знает, какой ход следующий.       Это было — странное ощущение. Как встать на твёрдую почву и вдруг обнаружить, что под ней нет дна. Не яма — просто отсутствие. Она всегда знала, что делать дальше. Даже в самых сложных ситуациях, даже когда план рушился — она видела следующий шаг. Здесь следующий шаг был: лежать. И ждать. И не двигаться. И это было всё.       Она, которая привыкла быть причиной всего, что происходит вокруг, теперь была просто следствием. Хаос медленно повернулась на бок, лицом к стене. Согнула колени. Это была поза, в которой она почти никогда не спала — слишком уязвимая, слишком закрытая. Но сейчас стена перед ней давала хоть какой-то контур, хоть какую-то форму пространству, и это было лучше, чем бесконечный белый потолок.       Она не плакала.       Не потому что не могла — просто не плакала. Это было не то. Слёзы — это про острое. Про момент, когда что-то ломается. Здесь ничего не ломалось. Здесь всё просто — было. Тихо, ровно, без надрыва. Камера. Белые стены. Тишина, в которой слышно собственное сердце. И она — посреди всего этого — впервые в жизни не знающая, что с собой делать. Когда она снова встала — она не знала, был ли это тот же день или уже другой — в кувшине ещё была вода. Это она проверила первым делом.       Потом прошлась по комнате. Шесть шагов. Пять шагов. Снова шесть. Снова пять. Не потому что это имело смысл — просто движение. Просто чтобы напомнить телу, что оно существует не только горизонтально.       На третьем кругу она остановилась у двери и — зная, что это бесполезно — положила ладонь на дерево.       Тепло предупреждения. Немедленно. Настойчиво.       Она убрала руку. — Я поняла, — сказала она вслух. Просто так. Стенам.       Стены ничего не ответили.       Она вернулась к столу и села на стул. Налила воды. Смотрела на чашку в своих руках — как руки её держат, как пальцы чуть согнуты вокруг керамики, как запястья неподвижны. Руки, которые умели многое. Которые создавали алые дуги энергии, разрушали здания, держали ритуальный нож над ладонью Кемоно. Руки, которыми она никогда — она вдруг поняла это — не держала чью-то другую руку просто так. Без контракта. Без игры. Без причины.       Хаос поставила чашку на стол. Чуть громче, чем собиралась.       Звук получился резким в этой тишине, и она замерла, прислушиваясь — не к нему, а к тому, что за ним. Ничего. Тишина вернулась мгновенно, поглотив звук так же легко, как вода поглощает камень.       Она сложила руки на столе и посмотрела на них.       Иероглифы на её коже не светились. Вдоль запястий, вдоль предплечий — она закатала рукав кимоно и смотрела на тонкие линии символов, которые в обычное время можно было не заметить. Сейчас они были просто рисунком. Тёмные штрихи на бледной коже. Они не двигались, не пульсировали, не реагировали ни на что.       Укун говорил: это инкантация. Это суть её существования.       Она смотрела на символы и пыталась почувствовать хоть что-то — какой-то отклик, какой-то намёк на то, что за ними стоит. Ничего. Просто линии. Просто рисунок, который она носила с собой всю жизнь, не зная, что он значит, и почти не думая об этом.       Кто она?       Вопрос возник тихо, без нажима. Не как обвинение — как простое любопытство. Наследница Лорда Демонов — так она себя называла. Хаос — так её знали. Сё — так назвал её Изаёй, насмешливо и без спросу, и это имя прилипло. Перерождение некоего бога — так сказал Изаёй в библиотеке. Инструмент, созданный богами и демонами для баланса — так сказал Укун.       Кимико — так сказал Укун тоже. Последним. Почти нехотя.       Она произнесла это слово про себя. Беззвучно — просто дала губам принять его форму. Кимико.       Оно ничего не дало. Не щёлкнуло, не встало на место. Просто слово. Чужое, незнакомое, как туфля не её размера.       Но — и это было странно — не неприятное.       Она не знала, когда именно задремала — не спала, именно задремала, на кровати, поверх серого полотна, не разобрав постель. Это случилось без решения, просто тело взяло своё, пока голова была занята одним из многочисленных кругов бессмысленного размышления.       Снилось ей — ничего. Или что-то настолько лишённое формы, что после не оставило следов. Она проснулась от собственного движения — рука дёрнулась, словно пытаясь от чего-то уклониться. Она лежала на спине, смотрела в потолок и несколько секунд просто дышала, возвращая себя в пространство комнаты, в белые стены, в тишину.       Потом медленно поднялась.       Кувшин был пустой.       Она не помнила, что выпила всю воду. Но раз пустой — значит выпила. Она поставила его обратно и отошла к окну. Снова четыре шага. Снова задрала голову.       За матовым стеклом что-то изменилось.       Свет там стал другим — не ярче, не темнее, но с другим оттенком. Что-то более синее, более холодное. Ночь? Ранние сумерки? Или рассвет? Она не могла определить.       Но что-то изменилось.       Значит, время всё-таки шло.       Это почему-то помогло — не сильно, но чуть. Как маленький якорь. Она стояла под окном и смотрела на этот синеватый свет, и думала ни о чём конкретном, просто наблюдала, как он существует там, за стеклом, независимо от неё. А потом за дверью снова раздались шаги — и на этот раз они остановились.       Хаос обернулась.       Щелчок. Тихий, почти неслышный. Не замок — что-то другое, магическое, она чувствовала это по лёгкому изменению давления в комнате. Дверь открылась. В проёме стоял молодой человек — совсем молодой, лет двадцати, не больше, в форме младшего стражника Суда. В руках у него был поднос: новый кувшин воды, блюдо с едой, которую она не сразу разглядела в деталях. Он смотрел на неё с тем выражением, которое она умела читать безошибочно — смесь профессионального нейтралитета и плохо скрытого любопытства. Он хотел на неё посмотреть. Он слышал о ней что-то.       Она выпрямилась и смотрела на него без выражения.       Он прошёл к столу, поставил поднос. Убрал пустой кувшин. Всё молча, не глядя на неё — теперь наоборот, теперь старательно не глядя. Она наблюдала за каждым его движением не потому что это было важно, просто потому что он был единственным живым существом в этом пространстве.       У выхода он всё-таки оглянулся.       Встретился с ней взглядом. Одну секунду.       Потом вышел.       Хаос подошла к столу и посмотрела на поднос. Рис. Что-то тушёное, она не была уверена в чём. Палочки. Она взяла чашку с рисом и стояла с ней, думая о том, что есть стоя — это несколько странно. Потом взяла стул и села нормально. Еда была — не плохой. Просто никакой. Она ела, потому что нужно было есть, и смотрела на белую стену напротив. Где-то снаружи — далеко, за стенами Суда, за коридорами и дверями, за пространством, которое она не могла видеть и не могла пройти — Безымянные делали что-то. Кемоно был нестабилен, это она чувствовала. Остальные — она не знала. Она не привыкла не знать.       Она доела рис.       Поставила чашку обратно.       И продолжила ждать.       Вот чего она не умела — она поняла это примерно к середине первых суток, хотя не была уверена, что прошли именно сутки. Она не умела ждать. Она умела медитировать — это другое, медитация это действие, направленное внутрь. Она умела терпеть — это тоже другое, терпение это про конкретную боль или конкретное неудобство. Она умела выжидать — но выжидание это всегда перед чем-то, ты стоишь как лук перед выстрелом, натянутый и готовый.       Это было не выжидание. Это было — просто время, которое идёт. Без цели. Без точки прицела. Просто — есть комната, и есть она в комнате, и есть время, которое продолжается. Она не умела так жить.       Ночью — или тем, что она решила считать ночью, ориентируясь на изменение оттенка за окном — она снова легла. На этот раз разобрала постель. Не потому что это было важно. Просто потому что это было что-то, что можно было сделать.       Лёжа в темноте — нет, не в темноте, в этом рассеянном синеватом ночном свечении, которое было даже здесь, в стенах, непонятно откуда — она думала об Акуме. Не с ненавистью. Без особого чувства вообще. Просто — думала.       Акума вырастила её. Это факт. Акума дала ей комнату, еду, обучение, цель. Это тоже факты. Акума лгала ей о её природе. Ещё один факт. Акума использовала её как инструмент. Факт. Всё это было правдой. Одновременно, без противоречия.       Похоть говорил: Акума недовольна тобой. Говорил это спокойно, почти скучающе, как человек, который сообщает о погоде. Как будто недовольство Акумы было природным явлением, которое просто существует и с которым нужно считаться.       Она считалась всю жизнь.       Интересно — она повернулась на бок, глядя в белую стену — что Акума думает сейчас? Что она сидит здесь и раскаивается? Что ждёт, когда придут её забрать? Что в конечном счёте вернётся?       Или Акума вообще не думает о ней как о личности, которая думает и чувствует — только как о силе, которая либо под контролем, либо не под контролем? Она не знала. И это тоже было странным осознанием — что она прожила рядом с этим существом всю свою жизнь, сколько она себя помнила, и до сих пор не знала, что оно думает. Думает ли оно вообще в терминах «что думает другой».       Тебе нужно выбрать, — сказал Изаёй тогда, в библиотеке, в ту ночь после Царства Ёми. — Я приму любое твоё решение.       Она не верила ему тогда. Почти не верила. Но что-то в том, как он это сказал — без ухмылки, без насмешки, просто — что-то в этом зацепилось и осталось.       Она закрыла глаза.       Сон пришёл медленно, но всё-таки пришёл.

***

      На второй день — она уже была достаточно уверена, что это второй день, отсчитывая по сменам оттенка за окном — произошло первое по-настоящему неожиданное событие. Дверь открылась не в то время.       Не в момент смены стражи — она уже научилась их различать по ритму шагов. И не в момент, когда приносили еду. Просто — открылась, в середине того, что она для себя определила как день, когда она сидела на полу у кровати, прислонившись к ней спиной, и читала.       Книги ей не дали. Она читала трещины в полу.       Их было немного — тонкие, почти декоративные линии в мраморе, проходящие через всю комнату от стены к стене. Одна шла чуть неровно, с изломом примерно посередине. Другая раздваивалась у самой ножки кровати. Она прослеживала их взглядом снова и снова — не потому что это было интересно, а потому что это было хоть что-то.       Щелчок. Давление изменилось.       Хаос не встала. Просто подняла голову.       Вошли двое. Один — тот же молодой стражник, который приносил еду. Второй — другой. Старше, в форме без знаков различия, которые она ещё не научилась читать. Немолодой мужчина с лицом человека, который привык слышать много слов и отвечать немногими. Он прошёл в комнату, осмотрел её без особого выражения, и стражник остался у двери — руки за спиной, взгляд поверх её головы.       Мужчина взял стул — её стул, единственный — и поставил его посреди комнаты. Сел. Она по-прежнему сидела на полу у кровати, и он смотрел на неё сверху вниз, хотя «сверху» было весьма условным — между ними было метра три. — Встань, — сказал он. Она смотрела на него. — Пожалуйста, — добавил он, и это «пожалуйста» прозвучало так, словно он произносил его не потому что просит, а потому что так требует протокол.       Она встала. Медленно. Без спешки. Прошла к кровати и села на неё, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Они смотрели друг на друга. — Меня зовут Тавита, — сказал он. — Я веду предварительное следствие по твоему делу. Она ничего не ответила. — Это не допрос, — добавил он. — Это ознакомительная беседа. — Между ними есть разница? — спросила она. Ровно. Без интонации.       Что-то в его лице — не улыбка, просто лёгкое движение мышц — показало, что он оценил вопрос. — Есть, — сказал он. — На допросе ведётся запись. Сейчас — нет. Хаос посмотрела на стены. На потолок. Мельком. — Ты умная, — сказал Тавита, не осуждающе, просто констатируя. — Да, за этими стенами тоже ведётся запись. Всё, что происходит в этой комнате. Это я говорю тебе честно, потому что бессмысленно было бы делать вид иначе. — Зачем тогда разграничение? — Потому что на официальном допросе у тебя есть право на молчание, которое фиксируется как молчание. Здесь ты можешь говорить — или не говорить — и это просто будет частью картины, без формального статуса. Она обдумала это. — Что тебе нужно? — спросила она наконец.       Тавита сложил руки на колене. Тяжёлые руки, привыкшие к работе — не к физической, но к тому виду работы, где постоянно что-то держишь: документы, решения, чужие судьбы. — Мне нужно понять, кто ты? — В деле написано, — ответила она. — В деле написано, что ты арестована за нарушение законов Гиааса и дестабилизацию реальности Цветущего Сада. Это — юридическая формулировка. Я спрашиваю о другом.       Хаос смотрела на него. Он не торопил. Просто сидел на её стуле в середине её комнаты и ждал с терпением человека, который умеет ждать профессионально. — Это имеет значение? — спросила она. — Для дела? — Для моего понимания дела — да. — Твоё понимание изменит исход?       Небольшая пауза. Он не отвёл взгляд. — Оно может, — сказал он. — Суд не машина. В нём работают существа, у которых есть своё понимание.       Это было честно. Неожиданно честно — она не привыкла, что официальные представители чего бы то ни было говорят ей правду без слоя лакировки. Она не знала, что с этим делать. — Ты хочешь знать, кто я, — повторила она его слова. — Я отвечу тебе вопросом: ты готов к ответу, который сложнее, чем ожидаешь?       Тавита смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом кивнул. — Готов. — Я не знаю, — сказала она. Тишина. — Не знаешь — что именно? — Кто я, — повторила она. — Ты спросил. Я отвечаю честно: я не знаю. Я знаю, как меня называют. Я знаю, что я делала. Я знаю, чего от меня хотели. Это не одно и то же. Тавита смотрел на неё долго. Дольше, чем того требовало вежливое внимание. Она не отвела взгляд. — Хорошо, — сказал он наконец. Встал. Взял стул, поставил обратно к столу. — Это всё на сегодня.       Он направился к двери. У порога обернулся. — Официальный допрос — послезавтра, — сказал он. — Тебе будет позволено подготовиться. Если есть просьбы — скажи стражнику. — Книга, — сказала она.       Он приподнял бровь. — Любую.       Он посмотрел на неё ещё секунду. Кивнул. Вышел.       Дверь закрылась.       Хаос сидела на кровати ещё некоторое время после того, как шаги за дверью стихли. Потом медленно выдохнула.       Я не знаю, кто я.       Она сказала это вслух — или почти вслух — первый раз в жизни. Не как признание слабости. Как факт. И странно: факт оказался менее тяжёлым, чем она ожидала. Может быть, потому что она наконец перестала делать вид, что знает.       Книгу принесли в тот же день. Стражник поставил её на стол без слов — тонкий том в тёмном переплёте. Она взяла, посмотрела на название. Что-то о ботанике Цветущего Сада. Справочник.       Она засмеялась.       Тихо. Почти беззвучно. Просто что-то вырвалось — не от радости, не от горечи, просто потому что справочник по ботанике был таким абсурдно неподходящим ответом на её просьбу, что это было почти смешно.       Она открыла книгу. Начала читать.       К ночи она знала о семи видах цветущей сакуры больше, чем ей когда-либо было нужно. Свет за окном снова сменился на синеватый — третья ночь. Она лежала с книгой на груди, глядя в потолок. Где-то в глубине её тела — не в груди, не в животе, а в том месте, которое она не умела назвать — едва-едва тлел огонёк контракта. Кемоно. Живой. Нестабильный. Мечется, как пламя свечи на сквозняке.       Она закрыла глаза.       Держись, — подумала она в никуда. Не уверенная, что он услышит. Не уверенная, что это вообще работает в одну сторону.       Но всё равно.       Держись.       Так проходило время. Она читала о ботанике. Ела то, что приносили. Считала трещины в полу. Слушала шаги за дверью, научившись различать смены стражи — каждые шесть часов, значит, их было четыре в сутки. Смотрела на меняющийся свет за окном.       И ждала.       Не потому что ждать стало легче. Просто — потому что больше ничего не было.       И в этом «ничего» — в этой тишине, в этих белых стенах, в этой комнате, лишённой её роли, её силы, её имени — что-то очень медленно и очень тихо начинало меняться. Что именно — она ещё не знала.       Но чувствовала.