Семь Грехов, Хаос и Проблемные дети

      Утро третьего дня началось не со света.       Оно началось со звука.       Хаос лежала на спине, с книгой о ботанике раскрытой на груди — она заснула, читая, и страница примялась под её весом — когда за дверью раздались шаги, непохожие ни на одну из смен стражи. Не четыре пары, не две. Много. Размеренные, одинаковые, как метроном. Как шаги людей, которые ходят так давно и так часто, что их ноги уже не помнят, как ходить иначе.       Она не пошевелилась.              Просто открыла глаза и смотрела в потолок, слушая, как шаги приближаются, проходят мимо — нет, не мимо, они останавливаются — и за дверью наступает особая тишина. Та, что бывает перед тем, как что-то начинается. Не пустая тишина, а наполненная. Щелчок. Давление воздуха изменилось — не так, как при обычном открывании. Сильнее. Как будто пространство за дверью было под давлением и теперь оно выравнивалось с пространством комнаты. Она почувствовала это всем телом — лёгкое, почти незаметное давление на барабанные перепонки. Дверь открылась.       Хаос медленно поднялась. Убрала книгу на кровать. Встала.       Их было пятеро. Четверо стражников в полной форме — не та серая, которую она видела раньше, другая, с серебряными нагрудниками и с длинными посохами в руках. И пятый — посередине. Немолодой. Высокий, но сухой, как дерево, которое давно уже не растёт, только стоит. Волосы совсем белые, лицо глубоко прорезано морщинами — не теми, что от смеха, а теми, что от многолетней сосредоточенности. Он был одет не в форму стражника и не в мантию судьи — просто в тёмное, строгое, без украшений. Единственное, что отличало его от человека, который мог зайти с улицы — небольшой знак на лацкане. Весы. Золотые. Очень старые. Он смотрел на неё.       Она смотрела на него. Никто не говорил. Несколько секунд в комнате было только это — два взгляда, натянутые между собой, как нить. Она ждала, что он заговорит первым. Он, судя по всему, ждал того же. Потом один из стражников шагнул вперёд и произнёс формулу — быстро, привычно, как молитву, которую выучил в детстве: — Хаос, известная также как Сё, задержанная по решению Высшего Суда Цветущего Сада. Вам предъявляется обвинение согласно статьям третьей, седьмой и девятнадцатой Основного Свитка. Первый официальный допрос состоится сейчас. Допрос ведёт Главный Судья Хирото. Запись ведётся. Вы имеете право молчать. Всё, что вы скажете, будет зафиксировано.       Пауза. — Вы понимаете свои права?       Хаос смотрела на Хирото. — Да, — сказала она.       Её провели по коридорам — не тем, которыми вели сюда при аресте. Другие. Потолок ниже. Свет здесь был не рассеянным, а точечным — маленькие источники, встроенные в стены через равные промежутки, и между ними короткие тёмные провалы. Свет, тень, свет, тень. Она шла в центре небольшой процессии и считала эти промежутки — не потому что это было нужно, просто потому что это давало чему-то внутри точку фокуса.       Восемнадцать световых точек от её двери до следующей.       Дверь в зал для допросов была тяжёлой. Деревянной, как и её дверь, но значительно шире — двустворчатой. На ней был вырезан орнамент: длинные горизонтальные линии, пересечённые вертикальными в нескольких точках. Она не сразу поняла, что это — потом сообразила. Свиток Гиааса, развёрнутый. В упрощённом виде, почти схематичном. Но узнаваемый.       Зал оказался небольшим. Она ожидала — не зная, откуда взялось это ожидание — чего-то грандиозного. Высоких потолков, длинного стола, галереи для наблюдателей. Ничего подобного. Комната ненамного больше её камеры. Стол — один, прямоугольный, тёмного дерева. По одну сторону — два стула, и на ближнем из них уже лежали бумаги. По другую — один стул. Окно в этой комнате было настоящим, не матовым — и за ним был виден кусок неба. Серого, затянутого облаками, но настоящего.       Она смотрела на это небо дольше, чем следовало. — Садись, — сказал Хирото. Не грубо. Просто — факт. Стул есть. Сядь на него.       Она села.       Хирото занял место напротив. Рядом с ним сел второй человек, которого она не сразу заметила — тот появился из какой-то боковой двери, молодой, с тонкими пальцами и с чернильным пятном на запястье. Писарь. Он разложил перед собой чистые листы, обмакнул перо и замер в ожидании, глядя в стол.       Стражники встали у стен. Дверь закрылась.       Хирото открыл папку. Не торопясь. Не для эффекта — просто так, как открывают что-то, с чем работают давно. Она успела заметить, что бумаг там много. Больше, чем она ожидала за три дня. — Начнём с формального, — сказал он, не глядя на неё. Читал что-то в первом листе. — Как ты себя называешь? — Хаос. — Полное имя? Пауза. Короткая. — Хаос, — повторила она.       Он поднял взгляд. Впервые за эти несколько минут — посмотрел на неё. Не с раздражением. Просто проверял. Потом снова опустил взгляд. — Хорошо. Сколько тебе лет? — Не знаю.       Писарь поднял голову. Посмотрел на неё. Потом на Хирото. Хирото не изменился в лице. — Приблизительно? — Не знаю, — повторила она ровно. — Я не знаю, когда я появилась. Мне никто не говорил.       Хирото сделал что-то в своём листе — она не видела, что именно. Перевернул страницу. — Ты являешься членом сообщества, называющего себя «Семь Грехов Мира»? — Являлась. — До какого момента? — До момента, когда проиграла в игре сообществу «Безымянных» и перешла к ним по праву Гиааса. — Это произошло добровольно?       Она чуть наклонила голову. — Определите «добровольно».       Хирото наконец оторвал взгляд от бумаг полностью. Посмотрел на неё — долго, изучающе. Не враждебно. Это было почти хуже, чем если бы враждебно. — Ты вступила в игру по своему решению? — Меня пригласил лорд демон Белой Ночи. По правилам Гиааса, лорд демон не может отказать лорду демону от приглашения на игру. Значит, в той мере, в какой любое вынужденное действие можно называть добровольным — да.       Писарь быстро писал. Хирото ждал, пока тот закончит. — Ты понимала условия игры? — Да. — И ты согласилась с ними? — Я приняла их. Это не то же самое, что согласилась.       Снова эта пауза. Она видела, как у него чуть сдвинулись брови — не в раздражении, в чём-то другом. Может быть, в интересе. Может быть, в том, что называют «принял к сведению». — Хорошо, — сказал он и снова перевернул страницу. — Перейдём к существу дела.       Он читал. Долго. Она не сразу поняла, что именно он читает — сначала думала, что это его собственные записи. Потом поняла по ритму текста, по тому, как периодически делал паузы и как его взгляд двигался — не снизу вверх, как обычно читают, а горизонтально, медленно, будто воспроизводя что-то зафиксированное. Транскрипция. Слово за словом, реплика за репликой.       Зеркало Зависти. Конечно.       Она это поняла в тот момент, когда он произнёс: — «Ты когда-нибудь нарушала правила Гиааса?» — пауза, он перевёл взгляд на неё поверх бумаги. — Это вопрос, который тебе задавали. Далее по тексту ты отвечаешь: «Я не просто нарушала правила. Я меняла реальность». Это твои слова?       Хаос сидела ровно. — Да. — Продолжу цитирование. — Он снова смотрел в бумаги. — «Каждая игра, в которой я участвовала, не имела изначально заданных правил. Я переписывала условия свитков Гиааса так, чтобы они работали в мою пользу. Я вмешивалась в игры своих прошлых товарищей, когда они проигрывали, меняла их условия проигрыша так, чтобы они оставались на месте победителя». Это твои слова? — Да. — Ты подтверждаешь, что всё изложенное — правда? Она посмотрела на него прямо. — Я подтверждаю, что это были мои слова. Контекст, в котором они были произнесены, вы уже знаете. — Игра, в которой ложь становится правдой. — Да. — И ты утверждаешь, что это была ложь?       Долгая пауза. За окном — тот кусочек серого неба — что-то двигалось. Птица, может быть. Или облако. Слишком далеко, чтобы разглядеть. — Нет, — сказала она наконец.       Писарь замер. Хирото не изменился в лице. Но что-то стало другим — как становится другим воздух перед грозой. — Ты подтверждаешь, что это была правда? — Я говорю, что не буду этого отрицать. Это разные вещи. — Объясни мне разницу.       Она сложила руки на столе. Посмотрела на свои пальцы. На тонкие линии иероглифов вдоль запястий, которые сейчас были просто линиями. — Отрицать факты — значит лгать. Я не буду лгать этому суду. Но подтверждать их как обвинения в том смысле, в каком вы их подаёте, — означало бы принять вашу интерпретацию как единственно верную. Я этого не делаю.       Хирото положил бумаги на стол. Аккуратно, выравнивая края. Это был жест человека, который привык к порядку во всём — в бумагах, в словах, в мыслях. — У тебя есть другая интерпретация? — У меня есть контекст, — сказала она. — Я готов его услышать.       Она посмотрела на него. По-настоящему посмотрела — не проверяя, не оценивая тактически. Просто смотрела на этого немолодого человека с золотыми весами на лацкане, который читал транскрипцию её слов ровным голосом и который — она это видела — не злорадствовал. Не торжествовал. Он делал работу. Работу, в которую верил.       Это было, пожалуй, самое странное чувство за эти три дня. Страшнее камеры, страшнее отражающих стен. Говорить с кем-то, кто не хочет тебя сломать. Просто хочет понять. — Всё, что я делала, — начала она медленно, — я делала по приказу или под влиянием существа, которое вырастило меня и которое я считала своим создателем. До недавнего времени я не знала, что это не так. — Пауза. — Это не снимает ответственности. Я не говорю, что это снимает. Я говорю, что контекст существует.       Хирото слушал. Писарь записывал. — Ты говоришь об Акуме? — спросил он. — Да. — Акума — известная нам фигура. Её история задокументирована. — Он снова взял бумаги. — Однако твоя связь с ней — в документах неясна. Ты называешь себя её наследницей. — Называла. — Больше не называешь? — Называла до тех пор, пока не узнала, что это неточно.       Хирото отложил бумаги снова. Это движение — взять, отложить — было его способом думать, она начала понимать. Руки делают что-то привычное, пока голова работает. — Вот здесь, — сказал он, и в его голосе появилось что-то другое — не теплее, но глубже, что ли, — я вынужден задать тебе вопрос, который, возможно, тебе неприятен. Но он прямо относится к делу. — Небольшая пауза. — Кем ты являешься по происхождению?       Тишина. Не короткая, как раньше. Длинная. Такая, что писарь поднял голову и посмотрел на неё — впервые за всё это время, — и снова опустил, не поняв, что происходит.       Хаос сидела неподвижно.       Кем ты являешься по происхождению.       Простой вопрос. Самый простой вопрос, который можно задать кому угодно. Ребёнок в любом сообществе Цветущего Сада мог бы ответить на него без паузы: я такой-то, рождён тогда-то, мои родители то-то. Даже существа без родителей в привычном смысле — боги, духи, демоны — знали свою природу. Знали, что они такое.       Она не знала. Она думала, что знает. Всю жизнь думала. Наследница Лорда Демонов, восьмая сила «Семи Грехов», Хаос — явление, воплощение, инструмент. Всё это было именами. Ролями. Тем, что ей говорили.       Укун сказал: перерождение. Инкантация. Чистая энергия бытия, вложенная в умирающую девочку.       Идзанами сказала: пешка.       Акума говорила: наследница, орудие.       Изаёй сказал — и это было, пожалуй, единственное, что не претендовало на объяснение природы, а просто называло: моя.       Но ни одно из этих слов не отвечало на вопрос Хирото. — Я не знаю, — сказала она.       Это прозвучало тихо. Тише, чем она хотела. Она не могла подобрать другие слова — потому что другие слова были бы ложью или чужими определениями, а она уже сказала, что не будет лгать этому суду. Хирото смотрел на неё. — Поясни. — Мне сообщили несколько версий моего происхождения за последнее время. Ни одну из них я не могу подтвердить самостоятельно. Ни одна из них не совпадает с тем, что я считала правдой раньше. — Она смотрела на стол между собой и им. — Если вы спрашиваете, кем меня считала Акума — она считала меня своей наследницей. Если вы спрашиваете, кем меня считают другие — существом, созданным для баланса. Если вы спрашиваете, кем я считаю себя сама, — она подняла взгляд, — то я не знаю. Ещё не знаю.       Долгое молчание. Хирото смотрел на неё с тем выражением, которое она не сразу распознала. Потом распознала. Это было — не жалость. Не сочувствие. Что-то более сдержанное и более честное. Что-то вроде: я понял. — Хорошо, — сказал он наконец. Тихо. Почти для себя.       Он снова взял бумаги. Перевернул несколько страниц сразу. Что-то искал. Нашёл. — Последний блок вопросов на сегодня, — сказал он, и голос стал снова ровным, рабочим. — Ты осознавала, что действия, описанные выше, нарушают законы Цветущего Сада? — В той мере, в какой осознавала их существование — да. — Ты намеревалась нарушать их? — Я выполняла то, что от меня требовали. Намерение — сложный вопрос в такой ситуации. — Ты сожалеешь о причинённом вреде?       Она остановилась. Этот вопрос — он был в транскрипции. Она помнила. Ты сожалеешь о том, что сделала? Зеркало зафиксировало ответ. Зеркало не соврало. — Я думаю о нём, — сказала она осторожно. — Это не то же самое, что сожалею. Но это и не безразличие. — Пауза. — Я не уверена, что у меня есть слово для того, что я чувствую. Если слово «сожаление» означает — понимаю, что причинила вред, и хотела бы, чтобы этого не было, — то да. Если оно означает — испытываю вину и готова её искупить — то я не знаю. Я ещё не разобралась.       Хирото закрыл папку. Он не торопился. Сидел ещё некоторое время, глядя на закрытую папку, как на что-то, с чем нужно было немного помолчать. Потом встал. — На сегодня достаточно, — сказал он. — Следующее заседание через два дня. У тебя есть это время.       Он направился к выходу. Писарь собирал листы. — Хирото-сан, — позвала она.       Он обернулся. Без удивления — как будто ожидал. — Вы верите, что я угроза?       Пауза. — Я верю, что ты непредсказуема, — сказал он. — Для такого как я это одно и то же.       Он вышел.       Стражники двинулись к ней — время возвращаться. Она встала, не торопясь. Успела бросить последний взгляд на окно. На кусочек серого неба с быстро ползущими облаками. Где-то там, за этим небом, был мир. И в нём — что-то, что она ещё не разобралась, как называть.

***

      Ночью она не спала. Не из-за тревоги — или не только из-за неё. Просто вопрос Хирото продолжал звучать в темноте, в рассеянном синеватом свете ночи, в тишине белых стен.       Кем ты являешься по происхождению?       Она лежала, глядя в потолок, и пыталась найти ответ. Не для суда. Для себя.       Что она помнила о своём детстве?       Башня. Тёмные камни. Акума, которая говорила всегда ровно и никогда не повышала голос — это было, пожалуй, страшнее, чем если бы повышала. Обучение — магия, тактика, история мира. Семь Грехов, которые появлялись постепенно, каждый со своим характером и своей болью, перелитой в силу. Злоба, который был самым разумным из них. Похоть, который был самым опасным. Зависть, которая смотрела на всё с голодом, который никогда не насыщался. Она помнила это всё. Отчётливо, в деталях.       Но раньше — до башни — она не помнила ничего.       Она слышала тогда Укуна: девочка из уничтоженного города. Умирала. Он почувствовал в ней что-то — ту самую «чистую энергию бытия» — и подарил ей вторую жизнь. При условии, что первую она не вспомнит никогда.       Значит, первая жизнь была. Значит, до башни было что-то.       Она попробовала — как пробуют открыть дверь, зная, что та заперта: просто чтобы убедиться. Потянулась памятью в ту сторону, где должно было быть до. Ничего. Не пустота даже — отсутствие самой возможности. Как если бы там была не запертая дверь, а просто стена.       Кимико.       Так звали ту девочку. Её. Первую её.       Она произнесла это слово вслух — тихо, почти шёпотом, в темноту комнаты. — Кимико. Потолок не ответил. Но что-то — очень слабое, очень глубоко — чуть качнулось. Как маятник, которого едва коснулись. Она не была уверена, не было ли это просто её воображением.       Она закрыла глаза.       Кем ты являешься по происхождению?       Я — та, кого создали. Та, кого использовали. Та, которая делала то, что ей говорили. Та, которая начала делать что-то другое — не сразу, не резко, а постепенно, как трещина в стене расширяется под давлением времени, а не от удара.       Та, которая проиграла в игре и не ушла.       Это последнее — это было важно, и она знала это. Знала с самого начала, хотя и не говорила. Она могла уйти. Проиграть и уйти — нарушить Гиаас, да, но она нарушала его и раньше, это ей не впервой. Никакой Гиаас не держал её физически.       Она осталась.       Потому что хотела остаться.              Это было — первое решение за всю её жизнь, которое она приняла сама. Не выполняла приказ. Не следовала правилу. Просто — захотела и сделала. И этот маленький факт, который она всё это время старательно не рассматривала в упор, лежал здесь, в темноте, и светился так же тихо и неотступно, как иероглифы на её коже.       Снаружи шёл дождь.       Она не слышала его — стены были слишком толстыми. Но она почувствовала. Изменение давления воздуха — совсем лёгкое, но после трёх дней в этой камере она уже научилась слышать то, что не слышится. Дождь снаружи означал — облака, которые она видела в окне во время допроса, сгустились. Мир снаружи продолжал жить. Менялся. Мокнул. Она лежала в сухой белой камере и думала о дожде.

***

      Магазин «Тысяча Глаз» в это время суток обычно был закрыт — Широяша ценила утренний чай в одиночестве и недвусмысленно давала это понять всем, кто знал её достаточно давно. Джин знал это. Поэтому постучал в заднюю дверь. Звук получился негромким — он специально. Широяша не любила, когда её звали громко. Говорила, что громкость — это грубость, выражающаяся в децибелах.       Пауза. Потом шаги. Потом голос из-за двери — недовольный, но не удивлённый: — Кто? — Джин Рассел.       Ещё пауза. Потом щелчок замка, и дверь открылась ровно настолько, чтобы в щели показалась лоли в домашнем кимоно с рисунком мелких звёзд, с чашкой в руке и с выражением лица человека, которому хотели испортить утро и у которого почти получилось. — Я в курсе, что это ранно, — сказал Джин. — Раз ты в курсе, — ответила Широяша, — должен быть весомый повод. — Он есть.       Она смотрела на него несколько секунд. Потом открыла дверь шире. — Заходи. Чай себе наливай сам, я ещё не в том настроении, чтобы угощать.       Они сидели в задней комнате, которую Широяша использовала скорее как кабинет, чем как жилое пространство. Стеллажи с документами и свитками до потолка. Маленький стол, заваленный бумагами. Два кресла у окна — единственное место, где можно было сесть без риска что-то задеть. Джин сидел на краешке своего кресла, обхватив чашку обеими руками, и не знал, с чего начать.       Широяша смотрела на него поверх своего чая. — Ты не умеешь молчать так, чтобы это было комфортно, — заметила она. — Говори уже. — Нам нужна помощь с Судом.       Широяша поставила чашку. Это движение было красноречивым — значит, разговор становился серьёзным, и она убирает вещи, которые могут пострадать от серьёзного разговора.       — Расскажи мне, что вы знаете о Высшем Суде.       — Мало, — признался Джин. — Я читал. Общие сведения. Суд создан при основании Цветущего Сада для разрешения конфликтов между сообществами и существами, которые выходят за рамки обычных Гиаас-игр. Главный Судья назначается Центральной Системой и подотчётен только ей. Полномочия суда — расследование, вынесение вердикта, исполнение.       Широяша слушала без выражения. — Это официальная часть, — сказал он. — Мне нужна неофициальная.       Она взяла свою чашку обратно. Задумчиво повертела в пальцах. — Неофициальная часть, — начала она медленно, — состоит в том, что Суд работает по законам, которые писались очень давно. Некоторые из них — очень хорошие законы. Некоторые — устаревшие. Некоторые — написанные в интересах конкретных существ, которые уже давно не участвуют в делах Сада, но их законы остались. — Пауза. — Суд не идеален. Но он честен в своей приверженности собственным правилам. Это делает его предсказуемым. — Что значит предсказуемым в случае с Хаос? — Это значит, что её судьба будет решаться по правилам, а не по симпатиям. Это хорошая новость для неё — никто в Суде не будет руководствоваться личной ненавистью. — Широяша помолчала. — Плохая новость — правила в её случае написаны как будто специально под неё. Нарушение Гиааса. Манипуляция реальностью. Дестабилизирующее влияние на Сад.       Джин сжал чашку. — Что ей грозит? — Зависит от многого. — Широяша встала, прошла к стеллажу, нашла свиток, развернула. Просматривала, не читая вслух. — В самом мягком варианте — ограничение доступа к силе на определённый срок под наблюдением. В среднем — изгнание из Сада. В тяжёлом... Она не договорила. Свернула свиток обратно. — В тяжёлом... — повторил Джин тихо. Он прекрасно понимал что это значит. — Да.       Они помолчали. За окном магазина — улица просыпалась, первые прохожие, первые голоса. — Есть что-то, что мы можем сделать? — спросил Джин.       Широяша вернулась в кресло. Посмотрела на него — внимательно, как смотрят на что-то, про что ещё не решили, говорить ли. — Есть одна вещь, — сказала она наконец. — По законам Суда, обвиняемый имеет право на Говорящего. — Защитника? — Не совсем. — Она качнула головой. — Защитник — это тот, кто говорит от лица закона. Говорящий — это тот, кто говорит от лица обвиняемого. Это не юридический представитель. Это... свидетель её существования, если хочешь. Человек, который знает её достаточно, чтобы говорить о ней правду перед Судом. Человек, который может оспаривать интерпретации, добавлять контекст, задавать вопросы. — Это... больше, чем защитник, — медленно произнёс Джин. — Да. — Широяша чуть прищурилась. — И сложнее. Говорящий несёт равную юридическую ответственность за обвиняемого. Если Суд решит, что Говорящий скрывал информацию или вводил в заблуждение — он разделяет наказание. Это не роль для тех, кто не уверен. Это роль для тех, кто знает. И кто готов стоять за своё знание.       Джин поставил чашку. — Говорящий должен знать всю правду, — произнёс он. — Всю. — Широяша смотрела на него прямо. — Не то, что она рассказала. Не то, что он думает о ней. Именно всю. Её природу, её историю, то, что она делала и почему.       Молчание.       Джин смотрел в свою пустую чашку. Потом поднял взгляд на Широяшу. — Ты знаешь, кто это должен быть? — Предпологаю. — Он согласится?       Широяша взяла свою чашку, отпила. — Он уже согласился, — сказала она. — Просто ещё об этом не знает.       Обратно Джин шёл быстро. Утро разворачивалось над Цветущим Садом — облачное, прохладное, из тех, когда небо низкое и кажется, что можно до него дотянуться рукой, если встать на цыпочки. Он шёл, смотрел под ноги и думал о том, что Широяша сказала.       Говорящий несёт равную юридическую ответственность.       Он думал — не впервые — о том, что влечёт за собой это слово. Ответственность. Он лидер сообщества. Это его работа — думать об ответственности, просчитывать последствия, выбирать пути, которые не разрушат то, что уже есть. Это было иногда тяжело, но всегда ясно. Здесь ясности не было.       Хаос — она была частью их сообщества формально. По Гиаасу, по праву игры. Это была его работа — думать о её судьбе как о деле, которое касается «Безымянных» как целого. Он думал об этом. Он не мог сказать, что ему было безразлично, что с ней будет. Но разница между «не безразлично» и «готов разделить ответственность» — огромная.       Он думал об этом всю дорогу.       Они были все в главном зале, когда он вернулся.       Аска сидела у окна и делала вид, что читает — книга была открыта на одной странице уже, судя по всему, долго. Йо стояла у стены, держа на руках кота, который смотрел на всё с видом существа, понимающего больше, чем говорит. Куро Усаги ходила — туда-обратно, четыре шага в одну сторону, четыре в другую, это был её способ справляться с тем, что нельзя было исправить прямо сейчас.       И Изаёй — он сидел на подоконнике, снаружи, ноги свисали со второго этажа, спиной к комнате, лицом к утреннему двору. Он не читал. Просто смотрел куда-то вниз или вдаль — было непонятно. — Я был у Широяши, — сказал Джин.       Куро остановилась. Аска подняла взгляд от книги. Йо медленно повернула голову. Изаёй не пошевелился. — И? — спросила Куро. — Есть возможность. — Джин прошёл в комнату, встал в центре. — У обвиняемого в Высшем Суде есть право на Говорящего. Это не юридический защитник. Это человек, который знает обвиняемого достаточно хорошо, чтобы говорить о ней правду перед Судом. Добавлять контекст. Оспаривать интерпретации. — Это звучит как защитник, — сказала Аска. — Это сложнее, — ответил Джин. — Говорящий несёт равную ответственность за обвиняемого. Юридически. Если Суд решит, что он скрывал что-то — они разделят наказание. Тишина. — И Говорящий должен знать её полностью, — продолжил Джин. — Не частично. Всё — её природу, её историю, то, чем она занималась. Только тогда он имеет право говорить от её лица.       Молчание было другим теперь — не просто паузой. Все понимали, к чему он ведёт. Все медленно, почти синхронно, посмотрели на подоконник.       Изаёй не двигался.       Джин подождал. — Иза, — сказала Куро, и в её голосе было что-то осторожное. Так говорят с человеком, которого не хотят напугать, но обязаны предупредить.       Пауза. Потом Изаёй повернул голову — через плечо, не всем телом. Просто голова. Профиль в свете утра — светлые волосы, прищуренные глаза, и выражение лица, которое Джин не взялся бы описать. — Я слышал, — сказал он. — И? — Аска отложила книгу.       Изаёй посмотрел на неё. Потом на Джина. Потом — куда-то вперёд, во двор, который только он мог видеть отсюда. — И я думаю, — сказал он. — Это требует времени? — спросил Джин осторожно. — Нет. — Короткий ответ.       Он повернулся наконец — целиком, поджал ноги, спрыгнул с подоконника в комнату. Встал. Руки в карманах. Посмотрел на Джина прямо — без ухмылки, без насмешки. Просто посмотрел. — Ты сказал, что Говорящий должен знать всю правду о ней. — Да. — Я знаю всю правду о ней, — сказал Изаёй. Просто. Как факт. — Больше, чем она сама.       Никто не ответил на это. Потому что все в комнате — каждый по-своему — понимали, что это правда. — Говорящий несёт равную ответственность, — повторил Джин. — Да, ты уже говорил. — Ты понимаешь, что это значит? Если Суд решит казнит её... — Джин, — перебил его Изаёй. Спокойно, без раздражения. — Ты объяснял условия. Я слышал условия. — Пауза. — Ты сам сказал бы «нет» на моём месте?       Джин помолчал. — Я не на твоём месте, — ответил он наконец. — Именно. — Изаёй чуть качнул головой. — Значит, разговор не о том, что скажешь ты. Разговор о том, что скажу я.       Ещё пауза. Потом: — Я буду её Говорящим.       Куро тихо ахнула — не от страха, что-то другое. Аска смотрела на него с выражением, которое она редко позволяла себе — открытым, без высокомерия. Йо опустила кота на пол и встала прямо. Изаёй снова повернулся к окну. — Широяша объяснит, что делать дальше? — спросил он, не оборачиваясь. — Да, — сказал Джин. — Хорошо.       Он снова смотрел во двор. И в этом молчании, в этом простом «хорошо», Джин услышал что-то такое, что сделало воздух в комнате немного иным. Не тяжелее и не легче. Просто — другим. Как воздух меняется, когда кто-то принял решение.       Ночью — уже после того, как Аска ушла к себе, Куро наконец перестала ходить и тоже ушла, Джин закрылся в своей комнате со своими документами и своими думами — в коридоре было тихо. И в этой тишине произошло то, о чём утром никто не знал. Кроме одного.

***

      Изаёй не спал.       Это с ним бывало — не потому что что-то мешало, а потому что иногда голова работала в том ритме, который не совпадал с ритмом тела. Тело хотело лежать горизонтально и не двигаться. Голова хотела продолжать.       Он лежал на своей кровати, закинув руки за голову, и смотрел в темноту потолка — здесь, в отличие от камеры Суда, темнота была настоящей. Луна сегодня закрыта облаками, в окно не проникало почти ничего. Просто темнота, ровная и привычная.       Он думал о Говорящем.       Не о последствиях — последствия он просчитал, это не было проблемой. Проблемой было другое. Говорящий должен знать всю правду. Это значит — он должен рассказать Суду всё, что узнал. В Царстве Ёми. В библиотеке. То, что сказал Укун. То, что Акума — не создательница, а похитительница. То, что иероглифы на её коже — это инкантация, написанная богами и демонами ещё до того, как существовали нынешние законы Сада. Всё это — правда. Он знал это. Он был там.       Но было ещё кое-что.       Имя.       Он знал её имя. Настоящее. Первое. То, которым её назвали до того, как Акума перекроила её существование под свои нужды. Он носил это знание с собой уже несколько дней — с того момента, как Укун произнёс его, почти нехотя, в ответ на его вопрос у выхода из дома Идзанами.       Кимико.       Это имя было — её. Не Хаос, не Сё, не «наследница» и не «явление». Кимико. Просто девочка из уничтоженного города, которая умирала и которой дали второй шанс, не спросив, хочет ли она таких условий. Он думал — сказать ли ей. Сразу, как узнал. Потом думал — нет, рано. Потом думал — когда. Потом их забрали на Суд, и время перестало быть правильным окончательно.       Теперь он был её Говорящим. И это означало — у него будет доступ к ней. Личный визит, право на разговор. И он должен будет решить, когда. Не потому что стратегически это важно — хотя и важно. А потому что она заслуживает знать. Просто — заслуживает. Это её имя. Не его тайна.       Он закрыл глаза.       И в этот момент — из соседней комнаты — что-то.       Не звук. Почти не звук — что-то на грани между звуком и ощущением. Короткое, отрывистое. Как если бы кто-то резко набрал воздух. Или как если бы что-то живое и большое внезапно оказалось там, где не должно было. Изаёй открыл глаза. Лежал неподвижно. Прислушивался. Тишина.       Потом — ещё раз. Тот же звук, чуть громче. И что-то ещё — едва слышный треск, как от сломанной ветки. Изнутри комнаты. Он встал. Бесшумно — привычка, которая давно стала рефлексом. Вышел в коридор. Темнота. Двери. Его комната, потом комната Джина, потом — та, которую занял Кемоно.       Он подошёл к двери.       Остановился.       За ней было тихо — на несколько секунд. Потом — снова этот звук. И на этот раз Изаёй понял, что это: дыхание. Неровное, прерывистое, слишком частое для спящего человека. И что-то ещё — что-то, чего не должно было быть в звуке человеческого дыхания.       Он открыл дверь.       Тихо. Медленно. Без предупреждения — инстинктивно, потому что чувствовал, что предупреждение сейчас было бы неправильным.       В комнате было темно, но не так темно, как могло бы быть: слабое свечение — синеватое, нестабильное — пульсировало в углу, и это свечение было Кемоно. Он стоял у стены — нет, не стоял, это не было словом для того, что он делал. Он находился у стены, и «он» здесь тоже не было точным словом, потому что силуэт в углу не был человеческим. Частично человеческим — но только частично. Контуры его фигуры двоились, троились, смещались: то нормальный рост, то вдруг длиннее, плечи шире, чем могут быть плечи человека. Вдоль предплечий — что-то, что в обычных обстоятельствах было бы скрыто под кожей — пробивалось наружу и уходило обратно в ритме дыхания.       Глаза светились.       Не ярко. Едва заметно. Желтоватым, почти янтарным.       Он смотрел в стену. Или сквозь неё. Изаёй не был уверен. — Кемоно, — сказал он.       Тихо. Ровно. Без резкости.       Фигура у стены вздрогнула. Контуры сместились — хаотично, на секунду стало хуже. Изаёй не отступил. Просто стоял в дверях и ждал. — Кемоно.       Ещё раз. Чуть тверже — не громче, именно тверже. Как якорь.       Медленно — очень медленно — контуры начали сходиться. Плечи уменьшились. Свечение в глазах угасло — не сразу, а как угасает огонь в фонаре, который задувают ветром: сначала мечется, потом меньше, потом тоньше, потом — нет.       Кемоно стоял у стены. Человеческий. Или почти человеческий — руки опирались о камень, голова опущена, и он дышал — тяжело, как после бега. Изаёй вошёл в комнату. Закрыл за собой дверь. Прошёл к стене, встал рядом — не вплотную, с расстоянием. Тоже оперся спиной о камень. Смотрел не на Кемоно — куда-то вперёд, в темноту комнаты.       Долгое молчание. — Как давно? — спросил Изаёй наконец.       Кемоно не поднял головы. — Первый раз за ночь. — Голос хриплый, как у человека, который долго молчал. — Когда её... когда она... — Я понял, — сказал Изаёй просто.       Ещё молчание. — Становится хуже? — спросил Изаёй.       Кемоно чуть качнул головой. Потом — чуть кивнул. Оба движения небольшие, почти незаметные, но Изаёй их заметил. — Непредсказуемо, — сказал Кемоно наконец. — Я не знаю, когда. Не знаю, насколько. — Пауза. — Я держусь. Пока держусь. — Ты молодец, — подтвердил Изаёй.       Это не было утешением — оба знали это. Это было просто констатацией факта. Кемоно держал. И это означало, что пока есть что держать — контракт жив, связь жива, она жива и не совсем одна в том белом пространстве, где сейчас находилась. — Она это чувствует? — спросил Иза. — Вероятно. Я не хочу, чтобы она беспокоилась из-за меня.       Изаёй посмотрел на него — боком, не поворачивая головы полностью. Кемоно всё ещё смотрел в пол. — Это взаимно, я думаю, — сказал Изаёй.       Кемоно чуть выдохнул. Не смех — но что-то в этом направлении. Что-то, у чего не было имени, но которое было немного легче, чем ничего. — Ты не скажешь остальным, — произнёс он. Не вопрос. — Нет. — Почему?       Изаёй отвернулся от него — снова вперёд, в темноту. — Потому что им достаточно поводов для паники, — сказал он. — И потому что это только твоё. — Пауза. — Когда ты решишь сказать — скажешь.       Кемоно молчал. — Ложись спать, — сказал Изаёй. Вставая. — Ещё часа три до утра. — Ты думаешь, это поможет? — Нет. — Изаёй уже шёл к двери. — Но лежать горизонтально лучше, чем стоять вертикально в темноте. Это я знаю точно.       Он вышел. Закрыл дверь.       По пути в комнату в коридоре остановился.       Прислонился спиной к стене рядом с дверью Сё. Закрыл глаза. Несколько секунд просто стоял — в темноте, в тишине коридора, слушая, как за дверью Кемоно медленно и неровно выравнивается дыхание. Он оттолкнулся от стены и пошёл обратно к себе.       Лёг. Закрыл глаза. Думал — о Суде, о Говорящем, об имени, которое он нёс в себе и которое принадлежало не ему. О том, что правильный момент — это не тот, который удобен, а тот, который необходим. О том, что она сидит там и не знает, что он уже принял решение. Он заснул — под утро, незадолго до того, как за окном начало светать. Серое, облачное, сырое от ночного дождя утро. Мир жил. И в нём нужно было сделать очень много вещей.