Смертники

      — Руслан, ты прости… я соврал тебе… — Вадик сцепил пальцы так сильно, что казалось, сейчас сломает их. — Я вовсе не болен… Просто… решил напугать тебя там — на перроне. А на самом деле… я всего лишь конченный наркоман — вот и выгляжу так… Лечение не помогает, никак не могу слезть с иглы… В общем… вот…       — Что?.. — альфа взглянул на него, как на призрака, только восставшего из могилы. — Что ты сказал?..       Они стояли вдвоём в скверике, куда омега вызвал Руслана, чтобы поговорить. До этого альфа позвонил ему и поставил его перед фактом, что они едут в Японию. Вместе, на десять дней, и это будет незабываемо. Вадик похолодел. Больше двух месяцев уже прошло с той поры, как он вырвал Руслана из лап страшной смерти, и всё не мог поставить точку в их отношениях. Сколько раз он пытался, но что бы ни говорил, у альфы на всё был один ответ:       «Не хочу слушать…» — И целовал омегу так горячо, что плакать хотелось. А как прижимал к сердцу — с какой любовью…       «Но я же умру!» — Вадик пробовал его образумить.       «Я не отдам тебя смерти…» — так отвечал Руслан. Ну что за упрямец? Никак не хотел понимать, что рак — это приговор, а в случае с Вадиком — точно. Вид его болезни не поддавался никакому лечению. Только оперативно и то — чтоб ненадолго продлить существование, а если уж честно — муки.       Вадька не согласился на операцию, — не хотел есть через трубку, дышать через специальный прибор. А ради чего? Чтобы ещё пару месяцев, лёжа на койке, пялиться в потолок больницы и потом всё равно умереть? Ну уж нет. Пусть это будет короткая, но хотя бы нормальная жизнь. Или её подобие. А предвестником смерти станет мнимое облегчение: когда приступы по ночам прекратятся, рвота пройдёт и вообще — создастся иллюзия, что можно дышать и радоваться — это и будет означать начало конца.       Конечно, Вадьке об этом никто не сказал, — он просто подслушал один разговор лечащего врача с помощником, вот и узнал оттуда. И теперь ужасно боялся, ибо чувствовал себя именно так: хорошо и легко. Значит опухоль набирает силы и нанесёт последний удар совсем скоро. Это покажет обследование, которое, кстати, назначено на следующий день. Поэтому-то Вадик и решил поставить точку. Хватит уже обманывать себя и Руслана — думать, что счастье возможно. Пора взглянуть правде в глаза…       — Хватит, Руслан… — Вадик боялся даже взглянуть на альфу, потому что видел, как тот побледнел. — Я не могу больше пользоваться твоей добротой. Вижу, ты выправился, о самоубийстве уже не думаешь, а это как раз то… что я и хотел… Извини… Платить ты мне не даёшь, даже за самую малость… Все эти подарки, костюмы и прочее… Мне надо было раньше остановиться… Давай прекратим… Япония — это слишком, тем более тот отель, куда ты наметил — это… очень большие траты. Остановись… Я… был не прав… Прости, всё зашло так далеко…       Руслан смотрел на него, не отрываясь. Он поверить не мог, что слышит эти слова, и что это не сон. Но альфа прекрасно знал, как выглядят наркоманы в последней стадии этой страшной зависимости, — папуля не раз показывал ему фотографии, чтоб напугать. Они как раз вот такие: худые, бледные, болезненные, с отсутствующим взглядом. И хоть последнего у Вадика не было и в помине, но разве ж много нам надо, чтобы поверить в плохое?       — Не может быть… — альфа и не заметил, как две слезинки стекли по щекам, но он уже не стеснялся, да и не думал об этом. — Так значит ты… Ты просто воспользовался мной?! Так же, как все! Как все эти нищеброды вроде тебя! Только и ищете повод, чтоб нас подоить! — лицо его стало красным от гнева, а во взгляде вспыхнуло столько боли и горечи, что Вадик попятился. Вот уж чего он не ждал… Да как же он не подумал?! В больное ведь место попал! Совершенно случайно! А сколько таких проныр из среднего класса охотились на богатеньких, и в самом деле: пудрили им мозги, дурачили, даже до свадеб порой доходило, а потом — сплошные скандалы, разборки, разделы имущества. Случаев было столько, что эти несчастные полу-принцы уже как огня боялись связываться с кем-то, кто выпадал из их золотого общества. Но Руслан-то купился — на искренность чувств, на болезнь, на весь драматизм ситуации. И теперь ему вырвали сердце! Так всё это было враньё?!       Вадик перепугался, но не за себя, а за альфу. Что же он натворил? Что наделал?! А всё потому, что у него и в мыслях подобного не было. Он просто хотел… он хотел…       — Руслан, извини… Ты не так меня понял…       — Да понял я всё! — альфа махнул на него рукой сквозь злые слёзы. — Все вы такие! А я-то, дурак, поверил. Сам таскал наркоту! Идиот! Думал облегчить страдания, а оказалось… — он горько всплеснул руками, взглянув в небеса. — Ну конечно же… Такой сладкий кайф… Он же тебе не доступен. Потому что бешеных денег стоит! Которых у тебя, к чертям, нет!       Альфа схватил себя за виски, его затрясло мелкой дрожью.       — Уйди от меня! Вон убирайся, слышишь?! Уйди! Иначе я… иначе я за себя не в ответе…       И Вадик бегом побежал. Летел, как последний трусишка, — от себя самого: через сквер, через двор, как ветер, не останавливаясь. А по дороге рыдал, и лишь когда место, где они стояли с Русланом, скрылось из виду, он спрятался за угол дома, прижавшись к стене, как преступник, — достал телефон и набрал номер. Только б скорее отвлечься… Только не думать об альфе, чтоб не сойти с ума…       — Дядя! — Вадик услышал в трубке знакомый голос и сразу заговорил. — Завтра всё в силе? Я хотел уточнить…       — Конечно, мой дорогой. Плановое обследование не переносится, мог бы не спрашивать. Утром я тебя жду. Посмотрим, какой результат дало наше лечение.       — Да. Хорошо…       Вадик не верил в выздоровление, ни на секунду. Дядины препараты лишь замедляли процесс, но увы — не останавливали. И всё же тут грех было роптать: хоть пожить удалось подольше, без операции, — и на этом спасибо. Но Вадька, конечно, не стал озвучивать доктору свои скептические настроения, чтоб не расстраивать его.       — Да. Я приду… — он всхлипнул, выглянув из-за угла, и посмотрел в сторону сквера, где остался Руслан. — Да… Поглядим…       Омега повесил трубку, а мысли продолжили ход. Вот и кончено всё, — но пусть лучше так. Пусть альфа его ненавидит, пусть считает подонком, но только не это: ни его слёзы над умирающим телом, ни его боль. Пусть лучше так. Ненависть вместо любви, — так ему будет легче. Пусть проклинает омегу хоть на чём свет стоит — это не страшно. Только бы не любил и не плакал, а это в последнее время случалось всё чаще. Руслан ведь не раз оставался у Вадика ночевать, когда тот уставал после очередной прогулки, и ему становилось плохо. И не трогал его, даже не намекал ни на что непристойное, а просто, не раздеваясь, ложился с ним рядом да так и лежал до утра — как в первый раз, когда они прибыли с бала.       «Ты хоть поспи немного… — омеге становилось неловко. — Всю ночь не смыкаешь глаз, — я же вижу. Как ты так можешь?»       «Могу, — отвечал Руслан. — Потому что пока я не сплю — смерть не придёт. А позже устанет и отвяжется от тебя».       Вадька смеялся, слушая эти слова, потому что Руслан говорил так серьёзно… Альфа сразу сердился:       «Ну что ты смеёшься? Я в это свято верю. А если во что-нибудь веришь, — оно сбывается…»       «Милый ты мой…» — Вадька качал головой.       Он ведь прекрасно знал, что ему скажут, когда он придёт на очередное обследование. Как и всегда: увы, болезнь прогрессирует и прочее, прочее, прочее. Четвёртая стадия на подходе, а это — резкое ухудшение и конец. Случится может внезапно, да и уже рвало с кровью, и боли были такие, что если б не лекарство Руслана, Вадик загнулся бы. И пусть в эти дни, что они провели вместе с альфой — в эти чУдные шестьдесят дней — Вадька чувствовал себя намного лучше, но он помнил подслушанные слова.       Так что пусть лучше так: пусть Руслан запомнит его красивым — хоть и презренным обманщиком — но похожим на человека. А ни в коем случае не наблюдает медленное угасание: тяжкое и мучительное, неприятное, — можно сказать, отвратительное, — причиняющее боль обоим. Не надо себя обманывать — умирающий от этой болезни вовсе не романтичен. Это в кино всё красиво, а в жизни — вовсе не так. Поэтому пусть лучше Руслан презирает его, но только не видит этого жуткого, необратимого превращения в живой скелет…

***

      — Ну что же, мой дорогой, — Алексей Игнатьевич — дядюшка Вадика — уселся у изголовья кровати. Омега уже лежал в хосписе, в своей личной палате, а дядя, изучив результаты последних обследований, явился поговорить. — Заключение у нас такое…       — Знаю, какое… — Вадька тяжко вздохнул. — Последняя стадия… Вы сами говорили, что надо бояться временного улучшения…       — Что, извини? — дядя растерянно заморгал. — Когда я такое сказал?       — Пол-года назад, — Вадька всхлипнул и отвернулся. — Я слышал, вы говорили это своему помощнику. А со мной всё так и случилось. Значит, я скоро умру…       Алексей Игнатьевич смотрел на племянника с недоумением и даже очки поднял на лоб, чтобы лучше сосредоточиться, — он ровным счётом ничего не понимал. Но немного подумав и воскресив в памяти тот давний разговор с ассистентом, хлопнул себя по ляжке.       — Так вот оно что! — доктор даже смеяться себе позволил. — Боже мой, Вадик… Да я не о тебе говорил. Это же старый пёс моего помощника лежал при смерти — ровно пол-года назад. А потом встал. И я ещё тогда говорил, что не было причин беспокоиться — собака выздоровеет. Но вот если при его хронической болезни возникло бы внезапное улучшение, то это уже могло означать начало конца. Так что, всё верно. Только к тебе это отношения не имело. Поэтому в следующий раз подобные вопросы проясняй сразу… — Алексей Игнатьевич похлопал Вадика по спине. — Давай, поворачивайся. Дурачок мой, сам себя напугал, — он раскрыл карту, пробежался глазами по строкам. — Нет уж, мой милый, у людей если улучшение и случается, то смерть оно предвещает лишь в случае, когда больной уже одной ногой там… — он ткнул пальцем в небо. — А у тебя… — доктор хотел уже говорить дальше, но вдруг из коридора послышался шум, возмущённые голоса, и в палату ворвался высокий, молодой альфа в тёмном пальто и с выражением злого упрямства на красивом, породистом лице. За ним в помещение вбежал омега-медбрат.       — Алексей Игнатьевич! — он беспомощно развёл руками. — Не могу ничего поделать! Этот молодой человек идёт и всё! Ну просто напролом, остановить невозможно! — а вошедший тем временем, отстранив последнее препятствие в виде несчастного санитара, таким же решительным шагом подошёл к кровати Вадика, встал и уставился на него исподлобья.       — Наврал мне всё, да? — он схватился за спинку кровати и с силой дёрнул её, чтоб хоть как-то слить раздражение. — А я-то в истерику впал, как последний омега! А ты… а ты тут, да? Спрятался… Чтоб я не мешал тебе умереть?!       Но прежде чем Вадик, со страхом глядевший на внезапного визитёра, закрывшись до глаз одеялом, успел хоть что-то ответить, доктор вмешался первым.       — А вы, молодой человек… — он подошёл и дружески взял альфу под руку: тот сразу оттаял — доктор умел воздействовать на людей одной своей энергетикой. — Вы, верно, Руслан? Так это чудесно! — он снова раскрыл листы карты. — Тогда вот вам, мой милый, радостное заключение: вы и в самом деле здорово помешали этому скорбному процессу. Как раз об этом я и собирался сказать Вадику, пока вы не вошли. Ну посмотрите сами… — он повернул листы к альфе, чтоб тому было удобней взглянуть. — Мы провели исследования, изучили поражённые ткани и… невероятно! — ничего не нашли, — Алексей Игнатьевич с гордостью выставил палец и погрозил в небеса. — Ха! Опухоль изменила структуру, трансформировалась, произошёл явный регресс: раковых клеток не обнаружено, даже метастазы исчезли! Тварь будто втянула щупальца и погибла. Остался лишь след, но доброкачественной природы. Абсолютно! Мы даже из глубины брали пробы. Так что… — врач повернулся к Вадьке и улыбнулся ему. — Кажется, в этот раз лечение прошло настолько успешно, что даже я удивлён. Но это, скажу я вам, случилось не без помощи вот этого симпатичного молодого человека… — доктор притянул Руслана поближе и похлопал его по руке. — Вот он наш чудо-лекарь.       Альфа застыл на мгновение:       — Я? — он посмотрел в листки карты, в которых всё равно ни капли не смыслил. — Но я ничего не делал… Никак его не лечил!       — Ну как же? — врач с улыбкой пожал плечами. — А ваши чудесные приключения? — он обвёл пространство рукой, намекая, конечно, вовсе не на больничную атмосферу. — Радость и счастье, которые вы подарили моему дорогому мальчику, — он поглядел на Вадика, и в глазах его отразилась отеческая любовь. Доктор был бетой, поэтому своих детей не имел, вот и любил племянника, как родного сынишку. — Он же мне всё рассказал, — у нас было для этого время. И о вашем походе на бал, и о прогулках на яхте, а особенно! — о театрах. Во скольких вы побывали? — он взглянул на альфу поверх очков. — Чуть ли не все обошли, верно? А вы знаете, как Вадик обожает театр? Это же его страсть!       Ещё бы Руслан не знал. Омега просто преображался в театрах — будто в рай попадал. С таким воодушевлением смотрел на сцену и становился таким красивым, что альфа насмотреться не мог. Поэтому снова и снова его приглашал — только бы любоваться. А как Вадька любил дарить актёрам цветы! Как плакал от чувств при этом! Руслан никогда не жалел денег на эти букеты, и таскал их к каждому антракту по нескольку штук, только бы Вадик мог пойти за кулисы и лично вручить их каждому понравившемуся актёру. А то и всем сразу. И сколько же было счастья в его прекрасных глазах! Альфа чуть не плакал от чувств, когда омега его обнимал и благодарил за такую возможность. Да уж… театр — это было нечто особенное.       Руслан и не заметил, с какой нежностью смотрит на друга, вспоминая все те мгновения. Доктор даже умолк, чтобы позволить влюблённым проникнуться происходящим, и только когда заметил, что у альфы увлажнились глаза, и он задышал взволнованней, — Алексей Игнатьевич продолжил:       — Вы просто спасли его… — он взял руку Руслана и крепко её пожал. — Я вам искренне благодарен. Больше того, вы спасли всю нашу семью, ибо Вадик — единственный наш наследник. Вы даже представить себе не можете, как мы вам все обязаны…       — Ну что вы… — альфа быстро вытер ресницы, снова смутившись слёз. — Я… сам-то счастлив до неба… — Но на большее слов не хватило, а точнее — они застряли в груди. Или в горле. В любом случае, Руслан понял, что если произнесёт хоть звук, то сорвётся. И благодарность его сейчас нисколько не волновала — это было совершенно другое чувство: нечто особенное, ранее незнакомое, какое-то сумасшедшее счастье, от которого так светло на душе, что хотелось кричать. Господи! Чего только не познаешь в этом мире странных людей, где умирают собаки…