Сырость

В сознание приводит холод. Лютый. — Баю-бай, спи, сынуля, засыпай, — голос мамы доносится издалека. Отдается от стен холодным эхом. Ноги сырые, задница тоже, вода добралась до груди… Распахиваю глаза и ничего не вижу. Абсолютно темно. — Баю-баюшки-баю, песню я тебе пою. Тело бьет дрожь. Взмахиваю руками, но они скользят по гладким стенкам. «Ванна!» — подсказало сознание. — За окном совсем темно, солнце умерло давно, — голос родного человека еще никогда не казался таким заунывным и жутким. — Ма-ма? — выдыхаю, ничего не понимая, пробуя сесть в ванне. Воды уже по пояс, но не слышу, что включен кран. От нее пахнет тиной, затхлостью. Потом с ужасом понимаю, что проклятая жидкость поднимается из сливного отверстия! — Где я? — спрашиваю. Вспоминаю, что мама мертва… Язык прилипает к небу. Внезапно на плечо ложится холодная рука — мамы — и тянет вниз ко дну ванны. — Ветер все огни задул, а мой сынуля навсегда уснул. Кричу. В панике судорожно делаю попытку вырваться. Ванна скользкая, тело мокрое, вода кажется склизкой. Сбрасываю руку матери и пробую ухватиться за край ванны. Женщина стоит рядом, возвышается надо мной, а вокруг кромешный мрак. Свет точно не включала. — Баю-баю-баю-бай, спи, убийца, засыпай. Она затащила меня сюда, чтобы утопить! На крик не остается сил, сдавленно пищу, удивляясь на грани сознания, что могу издавать такие звуки. Ситуация одновременно абсурдная и страшная. Не успеваю схватиться за край ванны, как «мать» вцепляется мне в плечи и толкает под воду. Лицо погружается в мерзкую холодную жижу. Сердце готово лопнуть от ужаса. Задерживаю дыхание, но в легких нет воздуха. Они тут же начинаю гореть. Сейчас умру! Сейчас умру! Умру! НЕТ!!! Судорожно дергаюсь, каким-то чудом сбиваю руки матери, отталкиваюсь от дна и выныриваю над поверхностью. Делаю судорожный вдох. Как хорошо-то… — Олежка к нам в окно глядит, — поет мать дикую колыбельную. — Смотрит, кто ещё не спит… — Заткнись, сука! — ору в панике. — Отцепись! — Звёзды глуше все горят, грешникам заснуть велят. Снова толкает меня под воду. Какая же она сильная! Но я успел хотя бы воздуха набрать. Как же страшно-то, черт! Борюсь из последних сил. Спихиваю ее руку и снова взмываю над поверхностью. Понимаю, что силы не равны. Надо не стараться вдохнуть, а вылезти из ванны. Толкаю тело вверх — ванна почти целая — судорожно цепляюсь за край. Снова на воздухе! Делаю мучительный вдох. Дышать — это такое счастье! — Баю-баю-баю-бай, — не унимается мертвая мамочка. — Побыстрее умирай. Поджимаю ноги и толкаю себя прочь, преодолевая сопротивление мертвячки. Одной рукой тяну себя прочь из ванны, другой — отпихиваю живой труп в сторону. Толкаюсь ногами, и каким-то чудом выпадаю из ванны на кафельный пол. Боль не замечаю. Тут же на четвереньках бросаюсь в сторону двери. Толкаю — заперта! Но слышу звук защелки. Судорожно отпираю, поднимаясь. Вдруг мама наваливается на меня сзади, хватает и тянет во тьму и топь ванны. Ору. Бью ее локтем, сопротивляюсь, как раненый тигр. Сбрасываю холодную липкую руку, вырываюсь и лечу к двери. Распахиваю. Обдает светом с коридора. Лечу вперед, не помня себя. Тело бьет дрожь, челюсть трясется, и нервно стучат зубы. Лестница. Через ступеньку сбегаю вниз и нахожу силы оглянуться. Мама, всклокоченная и очень бледная, идет следом. С мокрых рук бежит капель. Уже на вершине лестницы. Самое жуткое — продолжает петь: — Вода крадётся по стеклу, вот уже и на полу. Словно повинуясь ее словам, из ванны доносится отвратительный шорох водопада, который извещает, что проклятая речная вода полилась через край. Надо что-то делать! Срочно! С мамой. Взгляд натыкается на биту на полу. Наклоняюсь и поднимаю. Страх чуть отступает. Я мужик, я справлюсь. Тело мокрое и липкое, рукоять мерзко скользит в ладони. Снова начинает подташнивать. Поднимаю биту. Я ведь смогу ее убить, да? Но это же мама! Мама! Моя мама… — Обольет, затопит сон, — заунывно поет она. — Будет очень крепким он. Вода вырвалась из ванной комнаты и затопила коридор. Потекла ручейками вниз по ступеням. Дом наполнился запахом болотной сырости. — Баю-баю-баю-бай, спи, Васютка, засыпай. Мертвячка шла босиком, а за ней бежала вода, обгоняла и, казалось, что стекает ко мне, желая утопить. Это не мама! Это не мама! Не мама! Черные большие влажные зрачки смотрят с укором и ненавистью. Это Пельмень! Он в мою маму вселился! — Мальчик мой, приляг на дно, твое кончилось кино. — Убирайся! — кричу. — Оставь меня в покое! Что я тебе сделал?! Оно уже на середине лестницы. — Посырей тебя укрою, спи, убийца, я с тобою. Зловонная речная вода достигла последней ступеньки. В ужасе ору, кидаю в нечисть биту, поворачиваюсь и несусь к выходной двери. Только отщелкнув замок и схватившись за ручку, понимаю, что полностью голый. Мне по улице голым бежать?! Мысль останавливает. Во что одеться? Где взять штаны, если они наверху?! Судорожно осматриваюсь. На вешалке замечаю мамино пальто. Пришедшая мысль безумна, но ситуация еще безумнее. Тянусь, хватаю с крючка и наскоро облачаюсь в женское пальто, не чувствую ни грамма стыда. Нагибаюсь, хватаю первые попавшиеся свои кроссовки с полки для обуви, открываю дверь и, не оглядываясь, покидаю родной дом. На улице моросит дождь. Поздний вечер. Холодно. Но уже так замерз, что просто не обращаю на погоду внимания. Захлопываю дверь, надеясь, что одержимая мама не сумеет открыть. По телу бегут мурашки и капли воды. Бросаю на крыльцо кроссовки и быстро натягиваю, даже не расшнуровав. Выпрямляюсь, судорожно застегиваю пуговицы на пальто. Оно длинное: мне ниже колен. Самое главное, что скрывает наготу. Но без штанов все равно чувствую себя голым. — Вот, блядь, — ругаюсь, глядя на себя. Что же делать? Куда идти? Сбегаю с крыльца, потому что опасаюсь, что преследователь откроет дверь. Поднимаю взгляд на калитку… Открывается. Входит мужчина в темном пальто и кепке. В руке черный зонт. — Папа, — растеряно выдыхаю раньше, чем узнаю вошедшего. Мужчина поднимает взгляд карих глаз и расплывается в улыбке. — Васятка, это что за маскарад? Молчу. Просто не знаю, что ответить. Отец подходит и смотрит на меня критически. — Ты чего такой мокрый? Давно стоишь? Молчу. Прямо ступор напал. Мотаю головой. — Чего в мамином пальто? — Потому что там Пельмень, — выдавил наконец-то из себя. — Кто? — не понял папа и закрыл меня зонтом. — Пельмень. Одноклассник мой. Бывший. — А что он у нас дома делает? Говорить папе правду или не стоит? Мучительная дилемма. Но настолько страшно и так хочется поддержки… — Пап, ты не ругайся, пожалуйста, но я его убил… — потупляю взор. — Кого? — изумляется отец. — Пельменя. То есть, Олега. Но я не хотел. Он сам упал… Я не знаю, как так получилось! Поднимаю виноватый взгляд. Отец серьезнеет. — Дома у нас убил? — спрашивает. — Нет. На реке. — Когда? — Давно. — Подожди… Это тот Олег Кружков, который с моста спрыгнул? — Да. Но он не прыгал. Это я его столкнул. Прости, папа… — Ох… Пошли в дом, там все расскажешь. — Не пойду. Там мама. — Конечно, там мама! Ужин приготовила, нас ждет, пойдем. — Папа, это больше не мама. Это Пельмень. — Как это, Витек? Слушай, ты хорошо себя чувствуешь? — Олег убил маму и стал ею, — пытаюсь пояснить, как могу, но от сказанного самого пробивает в дрожь. Руки сую в карманы, чтобы согреть чисто на автомате. — Малыш, себя точно хорошо чувствуешь? Берет за плечо и ведет к дому, но я упираюсь. — Папа! Не надо! Там Пельмень! — Что ты заладил, а? Раз Олег утонул, то он не может быть у нас. Отец затаскивает меня на крыльцо. Складывает зонт. В лицо ударяют стылые капли с привкусом тины. С ужасом понимаю, что это речная вода. Повсюду. — Пап, ты заметил? С неба падает вода из реки! Из той реки, где утоп Олежка… Отец только скептически косится на меня и берется за ручку двери. — Нет! — отталкиваю его прочь, предчувствуя недоброе. — Папа, не заходи в дом! Но отец неумолим. Отстраняет меня, как щенка, и распахивает дверь. На пороге стоит мама такая же странная и мокрая. Улыбается. На миг представляю ее затылок и снова чувствую дурноту. Только бы не в обморок, иначе конец… Папа расплывается в ответной улыбке. Тут замечаю, что лже-мать держит одну руку за спиной. — Папа! Бежим! — прошу, но в теле какая-то вялость. Сердце бьется у горла. Происходящее перестает казаться реальным. Отец наклоняется, чтобы поцеловать мать, а она вытаскивает руку из-за спины. С ужасом вижу блеснувшее лезвие. Внутри все холодеет. Время замирает. Тело снова охватывает ступор. Надо что-то делать, но не знаю, как… Хочу закричать, предупредить отца, но горло, как сдавило… Пельмень приобнимает папу рукой и одним движением всаживает ему кухонный нож в живот по рукоятку. Отец вздрагивает и сгибается. Дальше не вижу. Глаза застилает мокрая пелена. Ноги срываются с места и несут прочь. Тело ударяет в калитку, распахивая ее.