Цена свободы?.. Смерть.

      Спустя пару-тройку бессонных дней и ночей девушка, как ни странно, начала осваиваться, вызывая всеобщее недоумение, – достаточно неплохо ориентировалась в особняке (но всё равно периодически терялась), и с завидной регулярностью падала в обмороки от потери крови. Впрочем, как и каждый новичок, решивший вытянуть на себе весь особняк, в одиночку пройти все испытания, и растратить весь его, Джимов, запас медикаментов.       Их, правда, девчушка таскала сама, полностью компенсируя то количество, которое ушло на неё саму–никто не знал, где, когда, и как она их находила, но количество столь необходимых бинтов возросло раза в два так точно, а уж про те же пилюли говорить и нечего было–она притащила штук двадцать так точно, за что удостоилась самой тёплой благодарности. На которую, впрочем, не реагировала. Совсем.       Мари не говорила даже по делу, и за всё это время не обронила ни единого слова (ну, кроме того единственное вопроса в свой первый день), предпочитая привычному уже способу звукопередачи размахивание руками, в которых док неожиданно даже для самого себя узнал язык жестов. Который, как выяснилось почти сразу, во всём особняке знал только он.       Девушка из-за этого знатно бесилась–он замечал это по дрожащим рукам с тонкими и длинными, даже почти аристократичными, пальцами–но ничего не могла поделать, разве что, упрощала каждое "слово-действие" до невозможности. А с ним же, с Джимом, она словно вела какую-то свою игру, хитро посматривая на него своими чуть усталыми карими глазами, и выписывая руками такие кренделя, что.. В общем, книга с трактовкой языка немых легла на край дивана в гостиной уже на второй день. Но обо всём по порядку.       После той фразы, зародившей в нём некоторые подозрения, Джим просидел у её кровати целую ночь (узнать, где она живёт, не составило труда – ближайшей к тому месту, где её нашли, оказалась продуваемая всеми ветрами мира комнатушка около чердака), и, честно, не особо остался доволен, ведь никаких особых зацепок это не дало.       Кукловод молчал. Уже после того, как девочка снова задремала, доктор нашёл кассету, записанную для этой явно уставшей девушки, почти сразу, и, как ни странно, прослушанную – запись уже удалилась. А потом, когда выскочил в гостиную за книгой, вдруг узнал у Нэт, что девчушка-то до этого уже пару раз светилась в особняке, и даже умудрилась где-то вымокнуть (это, кстати, объясняло её состояние, которое говорило минимум о сильной простуде, почти что полностью), что подтверждали и незамеченные ранее порезы на ладонях, свидетельствующие о том, что девчушка, хоть и появилась здесь недавно, явно себя не жалела. Это открытие так и осталось для всего особняка тайной, даже для Дженни, и, уж тем более, для его параноика-братца, который наверняка растрещал бы об этом абсолютно всему Подполью, и окончательно уверовал бы в свою догадку с очередным чертовски сложным замыслом Кукловодом.       А вот сам Джим верить в такую дребедень не собирался: во-первых, слишком уж молодой была кандидатка на "подосланного шпиона" , а во-вторых..       Будучи весьма опытным врачом, он не мог не знать название и назначение хотя бы основной группы лекарств, и таблетки в странной баночке из-под какого-то сиропа, найденные в рюкзаке у Мари, не узнать было невозможно–это были ноотропы, похоже, действующие, хоть и явно отталкивающие своей дешевизной и относительно низким качеством. Пугало, правда, соседство этих пилюль с банальнейшими антидепрессантами. Всё это было слишком странно, слишком запутанно, но, в тоже время, объясняло всё. Правда, это были всего лишь догадки.       Ведь, проснувшись, она только кинула на Джима недоверчивый и полный какого-то детского возмущения, похоже, вызванного его присутствием в комнате, взгляд, и проигнорировала абсолютно все вопросы, не уставая, впрочем, задавать свои.       Сейчас, спустя пару дней положение вещей никак не изменилось –она всё так же избегала разговоров, как, впрочем, и любой компании, сбегала из помещений, когда туда заходил Джек, Дженни или сам доктор, и просто изредка появлялась на кухне, явно только для того, чтобы восстановить необходимое здоровье.       И это её подозрительное –разумеется, в глазах одного лишь только Джека–поведение абсолютно не шло ей на пользу: оно вызвало всё новые и новые вопросы и подозрения, и доводило всё того же Джека до нервного тика, а Дженни заставляло чуть ли не биться в истерике, ведь, как так-то, "ребёнок почти ничего не кушает".       И всё это, как не сложно догадаться, легло на плечи Джима, как на единственное врача и одновременно с этим единственного здравомыслящего человека во всём этом особняке. Правда, предпринимать что-либо он пока не спешил, всё ждал подходящего момента, чтобы не напугать и не оттолкнуть окончательно, а время всё тянулось и тянулось, и всё больше дней проходило мимо, постоянно ускоряясь. И Джим понимал, как это выглядело со стороны.       Девочка, игнорируя свои собственные проблемы, в то же время активно решала проблемы всего особняка: даже Джек уже немного привык получать от неё какие-нибудь детали или провода в обмен на те же жетоны или кусочки пазла, столь необходимые ей сейчас, а что уж говорить про Дженни или ту же Нэт? Они все уже успели свыкнуться с присутствием этого молчаливого и внимательного человека, который, тем не менее, сам отчаянно нуждался в помощи.       Мари, воодушевившись их своеобразной "игрой" с языком жестов, частенько приходила к нему в гостиную и могла часами абсолютно неподвижно сидеть в кресле, не мешая оказывать помощь очередному пострадавшему, и даже, изредка, в мгновение ока вскакивая со своего уже почти законного места и помогая ему. А уже после, когда основная масса людей ложилась спать, и поток пациентов немного убывал, они начинали свои длительные и занимательные дискуссии, пропитанные какой-то своей неповторимой толикой чарующей романтики и почти полного доверия, что могли длиться до трёх, а иногда даже и до четырёх часов утра, и всегда несли в себе какой-то смысл и приносили пользу каждому из участников.       Благодаря этому они хоть и немного, да сблизились, и девочка, возможно, сама того не замечая, стала всё чаще проявлять обыкновенные человеческие эмоции, что раньше были такой редкостью для неё, чаще улыбаться, а иногда, кипя от праведного гнева, могла даже пробормотать что-то уничижительное себе под нос. Благодаря всему этому, всем случайно оброненным обрывкам фраз, на первый взгляд, лишенных всякого смысла, её манере вести себя и сложился в его голове достаточно точный портрет, образ, чуть расплывчатая, но всё ещё целая картинка её души.       Исполосанной, рваной, замученной и уставшей, но всё-таки души, души прекрасной, жаждущей чего-то нового и высокого, души человека, что не был, но хочет быть любим.       Но он не позволил себе показать это, показать, что он понял, что раскрыл почти всю её натуру, принял её молчаливую, полную какого-то сакрального смысла игру, подчинился, и, лишь благодаря этому, смог её понять.       Он понял, почему она пыталась помочь им всем, почему не жалела себя, почему, чёрт побери, отказывалась есть, когда у неё что-либо не получалось, да и в общем почти не ела. Он понял каждый её шаг, каждое, хоть и незначительное, действие, каждый её поступок, выбор.. Всё это перестало быть секретом для него.       Понял он и причину её странного поведения, понял, и не мог ничего изменить. Мог лишь сказать одну-единственную фразу, характерную для всех обитателей этого особняка: –Первые месяцы всегда самые тяжёлые.