Красное золото

Юнь Мэн Цзян…  Кажется, он не был здесь пару лет… Нет, не на земле ордена его матери, в самой резиденции — не видел смысла. У него свой орден, свои права и обязанности… Он уже не тот мальчишка, который цепляется за единственного родного человека и хорошее отношение сверстников. Нет, Цзинь Лин, бесспорно, все так же любил и уважал Цзян Чэна, но… Гордость не позволяла ему вновь приблизиться к человеку, который в момент, когда он был столь необходим, посчитал правильным оставить его, своего племянника, наедине с проблемами и наблюдать со стороны. — Дядя у себя?  — почти привычный вопрос, только вот слуги уже не глядят недовольно, мол «чего отвлекаешь, несносный мальчишка?», а склоняются в поклоне, роняя едва ли не кроткое «Глава ордена Цзинь!». — Да… Да, у себя, молодой господин, у себя… — сиплым, но приятным на слух, голосом откликается седой старичок. Этот мужчина был здесь, сколько Жу Лань себя помнил. — Спасибо, Цзян Цзай Чунь, — Цзинь Лин помнит его и кланяется в благодарность. Нет, не за этот простой ответ, а за то, что тот приглядывал за ним, когда он был ребенком. Легкий стук костяшек по полированному дереву и шорох отодвигающейся створки двери. — Глава Цзян, вы просили заехать к вам, если я буду неподалеку,  — врет, специально приехал, это было первое приглашение в Пристань Лотоса за долгое время. Кажется, он даже скучал… но об этом Цзян Чэну знать не обязательно. — Входи,  — Вань Инь не глядя манит рукой, призывая  зайти. Слуги за дверью суетятся, слышится тихий стук дерева. Цзинь Лин прислушивается, но ничего толком разобрать не может и решает не заострять внимание. — И что Вы хотели,  глава Цзян? — бархатистый голос вновь сочится медовой лаской, к которой он привык на людях. Эта маска уже приклеилась к молодому главе намертво. — Сядь, не стой над душой, — Вань Инь наконец откладывает свиток, поворачиваясь к гостю. Опирается локтем о письменный стол, подпирая рукой голову. — Хочу поговорить. В комнате ощутимо пахнет вином и травами, что-то во взгляде Цзян Чэна Жу Ланю не нравится, пробуждает тот, давно позабытый, липкий страх. — И что же именно заинтересовало Вас, дядя? — покорно опускается на подушку для сидения напротив. — Мальчишка, который вечно таскается с тобой, кто он? — Ха? — Цзинь Лин прекрасно понимает о ком идёт речь, но все же мастерски разыгрывает удивление. — Который из? Молодой глава успел собрать себе небольшую свиту из молодых адептов, отсылая советников своего предшественника как можно дальше от резиденции. Но, помимо этого, неплохо проредил состав слуг, окружив себя «своими» людьми. Теми, в ком он был более-менее уверен. Мужчина хмурится, явно недовольный увиливанием, продолжает сверлить тяжелым взглядом, но все же терпеливо поясняет: — Тот, что похож на Лань Сы Чжуя. Кто он? — А, так ты о нем… Сяо Мин — мой целитель. — Да неужели? — Личный целитель и мастер ядов, а что не так? Он более чем достойно знает свое дело. — Что вас связывает? — А какое ваше дело, глава Цзян? Что за допрос? — Отвечай! — Нас связывает то, что он мой слуга. — Врешь! — … — Врешь, дрянной мальчишка! Да как ты вообще посмел! Ты хоть представляешь, что сказала бы твоя покойная мать?! — Какое отношение моя покойная матушка имеет к моему окружению? — Цзинь Лин щурится, сжимает пальцами веер так, что тот едва не трещит, затем поднимается на ноги, направляясь к двери. — Это не Ваше дело, глава Цзян. Вань Инь срывается с места, хватает племянника за шею, оттаскивая обратно, разворачивает к себе лицом. Не позволяет даже успеть воспротивиться, рывком стаскивает многослойную ткань с левого плеча Цзинь Лина, скользит взглядом по коже, сплошь покрытой засосами и следами укусов, презрительно морщится. Жу Лань лишь тихо смеется, сжимая чужое запястье пальцами: — Чего вы добились этим, дядя? — Чертов обрезанный  рукав… Позоришь два ордена… — И что с того? — Цзинь Лин, растрепанный и раскрасневшийся, но все еще с гордо поднятой головой, пятится, потирает шею. Нет, его не душили, но следы от пальцев все же определенно останутся. Юноша улыбается нервно, почти безумно, повышает голос, срываясь, — И что с того?! Это уже не страх. Паника. Липкая, губящая сознание, лишь порождающая желание сбежать. — Что с того, значит? — Вань Инь вскидывает бровь, кривит губы в злой усмешке. Жу Лань не осмеливается вновь повернуться к Вань Иню спиной, вслепую скользит рукой по створке двери, стараясь отодвинуть… Заперто… Заперто, черт побери! Цзян Чэн всегда закипает быстро, едва находя повод для гнева. Многолетнее чувство злости и… обиды — нет, даже не на Цзинь Лина, а на своего брата — вспыхивает в нем мгновенно, мешаясь с отвращением к их выбору. Ярость застилает ему глаза. Воздух рассекает пурпурная вспышка, заставляя Цзинь Лина, захлебнувшись собственным криком, судорожно вскинуть руки, закрывая лицо. Это не просто порка… Цзян Чэн никогда раньше не применял к нему Цзы Дянь. Да, бил по рукам так, что пальцы тряслись и не слушались еще несколько дней. Да, ранил на тренировках. Но… Удары сыпятся один за другим, и Жу Лань невольно отступает в бесполезных попытках увернуться, пока, споткнувшись, не падает на кровать. Сильные, не щадящие, рассекающие одежду вместе к кожей, они окрашивают золотой шелк кровью — Цзинь Лин вскрикивает поначалу, в итоге сворачиваясь клубком, подставляя под кнут спину и плечи. Спустя несколько секунд он просто молча давится рыданиями, до крови закусив губу и вздрагивая каждый раз уже за долю секунды до того, как жгучая боль соприкоснется с его телом — едва только слышит звук, рассекающий воздух. Вань Инь специально старается попадать наконечником, оставляя особо глубокие раны. Больно… Цзинь Лин теряет счет взмахам кнута, под конец едва не лишаясь сознания, но, улучив промежуток, все же собирает крохи оставшихся сил и пытается отползти. Больно и унизительно… — Лежать! — на шею ложится тяжелая рука, вжимая лицом в кровать, а ноги одним рывком оказываются сброшены на пол — колени стукаются о дерево, но Жу Лань уже не замечает этого.  — Отвратительный… Бесполезный и слабый… Я был слишком снисходителен к тебе… Посмотри, что из тебя выросло, черт побери!   — пальцы с короткими ногтями скребущим движением проходятся по ранам вдоль позвоночника, цепляясь за разорванную кожу. Жу Лань задыхается от этой боли, хватает ртом воздух, шипит, тихо поскуливая: — Дя…дя… Я… — Заткнись! Не смей называть меня своим дядей! И без того разорванные одежды вновь трещат, окончательно превращаясь в тряпки. Цзян Чэн изощрен в наказаниях.  Всегда. Разогретое эфирное масло выливается из курильницы, жгучими потоками стекает по ягодицам. Юноша испуганно распахивает глаза, вновь старается уползти, вырваться — безуспешно, Цян Чэн удерживает его железной хваткой. И на этот раз Цзинь Лин кричит уже по настоящему, выгибается дугой и глотает слезы. Рукоять Цзы Дяня проникает в колечко мышц резко, царапая, раня стенки, заставляя эфирное масло попасть внутрь, обжигая слизистую. Вань Инь не щадит, бесстрастно начиная двигать рукоятью с той скоростью, которая ему угодна. Равнодушно слушает хрипы, наблюдая за трепыханиями мальчишки в лохмотьях золотых одежд, за тем, как по его бедрам стекают капельки крови. Наматывает длинные, растрепанные, теперь еще и перепачканные в его, Цзинь Лина, крови волосы на кулак, тянет, вынуждая прогнуться: — Ну же, от чего ты не стонешь от удовольствия, а, Жу Лань? Распластался тут, как течная сука… Или ты бы предпочел, чтобы это был твой Сяо Мин? С ним ведь трахаешься, как шлюха из дешёвого борделя? Весь в Мэн Яо пошел… Больно, унизительно, отвратительно…невыносимо! Сознанием покидает Цзинь Лина довольно быстро и он проваливается в спасительное забытье и утопает в нем, отстраняясь из этой, ставшей кошмаром, реальности. Жу Лань не видит, как Сяо Мин, решивший выяснить причину его столь долгого отсутствия, накидывается на Цзян Чена. Игла, пущенная Вэнь Юанем, сгорает в воздухе, не пролетев и метра, от столкновения с талисманом, небрежно слетевшего с руки Цзян Чэна. Вань Инь презрительно усмехается: — Ты забываешься, мальчишка! — Это я-то забываюсь?! Сукин ты сын! — юноша кидается на него с кулаками, рычит, как разъяренный дикий зверь… И глаза у него цвета пламени: дикого, всепожирающего. — Мой господин из-за тебя притащился в такую даль только ради беседы, а ты!  — отвлекается на Цзинь Лина, застонавшего на кровати, и тут же оказывается отброшен пощечиной в сторону постели с израненным юношей. Белки глаз Вань Иня пронизывают красные прожилки, когда он смотрит на них. Жу Лань не слышит, как Цзян Чэн со злостью шипит: — Вон из моего дома. Убирайтесь к черту, чтоб я больше вас не видел! — в конце он не выдерживает и срывается на крик. Жу Лань не чувствует, как его аккуратно подхватывают на руки, закутывают в мантию и уносят. Как на него падает одинокая слеза, скатившаяся по щеке Сяо Мина, сквозь зубы шепчущего проклятия.

***

Едва за ними закрывается дверь, Вань Инь устало опирается ладонями о стол. Но тут его взор падает на деревянную игрушку, еще в далеком детстве сделанную для него Цзинь Лином. Поделка тут же летит в стену, рассыпаясь на куски — так же, как связь Цзян Чэна с единственным близким человеком, столь умело раскрошенная собственными руками.

***

Всю дорогу Сяо Мин не выпускает Жу Ланя из рук. Баюкает, как ребенка, шепчет что-то ласковое и утешаюшее, гладит по голове, почти бесконтрольно сплетая их потоки Ци воедино. Цзинь Лин, едва придя в сознание, стонет, пытается понять, что происходит, ворочается, делая лишь хуже. Юань не думает долго, использет одну из игл со снотворным — так будет лучше. Жу Лань тут же проваливается в тревожный сон, сквозь который неосознанно тянется к огненной Ци, что ощущает рядом с собой. К теплу, кажется, действительно любящего его человека. Цзинь Лин еще несколько дней мечется в горячке, рыдает и стонет по ночам. Юань почти не спит, но и в покои к Жу Ланю никого не пускает. Оправдывает его отсутствие болезнью, не вдаваясь в подробности. К черту то, что заклинатели не болеют, к черту брань в его адрес и обвинения в том, что не уберег молодого главу. Сяо Мин лишь ядовито улыбается, не отрицая ничего, только старается скорее вернуться в покои, откуда ранее все время сбегал. Цзинь Лин приходит в себя, морщится, замирает, инстинктивно отшатывается от Юаня: — Н… не трожь меня! Юноша дышит тяжело, обнимает себя руками, прижимая колени животу, забивается в угол. Глаза у него, как у загнанного зверя, напуганные, судорожно бегающие с места на место по пространству вокруг. Сяо Мин поджимает губы. Видеть Цзинь Лина таким… слабым было слишком непривычно, даже спустя те несколько дней, пока он спал, насильно напичканый снотворным и обезболивающими, чтобы дать ранам хоть немного затянуться. Жу Лань бледный до ужаса, с потухшим взглядом в обрамлении залегших под глазами теней. Он больше не улыбается, даже напущенно, для вида. Говорит мало, зачастую просто смотрит куда-то перед собой невидящим взглядом и молчит… или шепчет что-то бессвязное. Позволяет касаться себя лишь чтобы обработать раны, каждый раз вздрагивая от любого контакта с кожей. Только спустя почти два месяца произносит, столь привычное ранее «Юань-эр…», осторожно касается пальцами волос вновь уснувшего у его постели Сяо Мина. Сон Вэнь Юаня чуткий: юноша сразу просыпается, но продолжает делать вид, что спит, боясь спугнуть. — Спасибо… Юань-эр… От этого тихого голоса у Сяо Мина внутри все до боли сжимается, заставляя сделать усилие над собой, чтобы не испортить момент. Цзинь Лин продолжает мягко перебирать прядки, а сам вновь невольно плачет, тихо, почти беззвучно, кусая губы: — Почему именно я?.. Я ведь ничего ему не сделал… Почему именно со мной он так поступил?.. — переходит на шепот, прерывистый, тихий, но в то же время какой-то отчаянно-надрывный, утирает тыльной стороной глаза, упуская момент, когда Юань все же не выдерживает и обнимает его, прижимая к себе, но не находит слов утешения. Он не знает, как объяснить дрожащему в его руках Цзинь Лину, почему люди причиняют самую большую боль именно своим близким. Жу Лань уже и не сопротивляется, обнимает в ответ, с каким-то внутренним ликованием ощущая усилившуюся хватку Сяо Мина, утыкается лбом ему в плечо, всхлипывает, слушая утешающий шепот своего целителя. Невольно верит, что он действительно не виноват. Он так и засыпает в этих объятиях, до последнего не желая отпускать юношу. *** Соревнование лучников в лесах Лань Лин Цзинь Жу Лань не спит с самого утра, снует туда-сюда, старается не углубляться в мысли и даже пытается улыбаться. Сяо Мин больше не отстает ни на шаг. Только теперь это почти не вызывает вопросов. Статус личного телохранителя сводит их все на нет. Не каждый может похвастаться мастером яда под боком. Цзинь Лин видел Цзян Чэна лишь мельком, каждый раз разворачиваясь и уходя в противоположную сторону, лишь бы не не смотреть на него, не вспоминать те отвратительные события. — Глава Цзян, — Жу Лань склоняется в приветствии, улыбается, но выходит у него это из ряда вон плохо, напускает на лицо нейтральное выражение, старается не дать маске треснуть окончательно. Цзян Чэн смеривает его взглядом, словно ища изъяны в безукоризненном образе золотого пиона ордена Цзинь, делая пару шагов, останавливается. — Цзинь Лин… Попытку коснуться плеча молодого главы пресекает Сяо Мин, появляясь меж ними, словно из воздуха. Во взгляде Юаня читается куда больше, чем ему положено говорить. — Глава Цзян, прошу Вас, проследуйте к трибунам. Вы уже сделали все, что было в ваших силах. Не усложняйте ситуацию. Цзинь Лин все еще стоит к брату матери боком, сохраняя молчание и поджимая губы. Сяо Мин осторожно заводит руку за спину, касается тонких холодных пальцев Жу Ланя, чувствует, как тот вздрагивает от этого прикосновения, и мягко поглаживает ладонь. Вань Инь фыркает, смеривает обоих взглядом, останавливаясь на Цзинь Лине, юноша же старается не смотреть в пурпурные глаза, не хочет читать в них эмоции, какими бы те ни были, усердно старается внушить себе, что ненавидит его. — Мне нужно поговорить с главой Цзинь, не мешай. — Глава Цзян, — Жу Лань все же подает голос. Он у него мягкий, бархатный, но сейчас звучит почти колюче, и в какой-то степени надломленно. — Мне хватило последней аудиенции с вами, поэтому будте так добры, пройдите на приготовленное для вас место, — юноша обходит Сяо Мина, останавливаясь чуть впереди, указывая рукой со сложенным веером в нужном в нужную сторону, после чего разворачивается, направляясь куда-то. Не осознает не выбирает дороги, просто хочет скрыться от пытливого взгляда некогда родного человека. Юань следует за ним тенью, подхватывает подрагиваюшие руки, целует пальцы и ладони, шепчет, говорит что он молодец, что он сильный. Для Цзинь Лина это значит многое, помогает успокоиться и вновь взять себя в руки. Жу Лань, наконец, впервые за долгое время, улыбается мягко и искренне: — Спасибо… Юань-эр… И юноши совсем не замечают, как сквозь ветки сливы за ними наблюдает пара холодных фиолетовых глаз. В которых можно прочитать… Боль. Боль от осознания того, что по собственной глупости, поддавшись вину он сделал нечто непоправимое, разрушил столь хрупкую вещь, как доверие. Цзян Чэн ещё пару секунд украдкой, словно вор, смотрит на счастье этого человека, которым он уже никогда-никогда не поделится с ним… Тяжело понимать, что ты сам кузнец своего одиночества. Всё превращается в порочный круг: с каждым потерянным, не важно по какой причине, близким человеком он становится все более угрюмым, все легче впадает в ярость и все меньше нормально общается с людьми. Почему короткое «прости» сегодня застряло у него в горле, так и не вырвавшись наружу? Да, вряд ли это могло бы что-то исправить, но… Возможно, тогда Лин его хотя бы выслушал. Теперь нет. Уже нет. Вань Ин разворачивается и уходит. И не подозревает о том, что на самом деле, все это время, за ним тоже нет-нет да наблюдали ярко жёлтые глаза. Которые ждали. До последнего. И когда Цзян Чэн ушёл, их обладатель лишь коротко вздохнул. Ставя в этой истории окончательную точку.