Вероника и король

Вере все не давал покоя ночной визит лорда Уильямса. Что же он от нее скрывает, и что он делал в столь поздний час в ее комнате? Почему он солгал ей, и что была за странная колба, которую она явно, как божий день, видела в его руках?  Утром за завтраком, размышляя об этом случае, девушка пыталась найти хоть какую-нибудь зацепку. И все ее догадки упирались в одно: та штука с зеркалами, которой он ее научил, работала лишь как перемещение в пространстве. И управлять ей можно было лишь с помощью света, отражавшегося от зеркал. А девушка хорошо помнила - лорд Уильямс может перемещаться не только в пространстве, но и во времени, и как ему удавалось это провернуть в темноте, ночью, когда не было даже света от свечей?  Вера недоумевала. Еда в тарелке успела остыть, и девушка задумчиво перебирала омлет вилкой, пытаясь разгадать этот ребус.  Завтраки в Версале после того, как король женился второй раз, стали менее многолюдны, чем прежде. Молодая супруга смущалась в присутствии незнакомцев, и король, заметив это, вскоре стал все реже приглашать на утренний прием пищи придворных. Лишь иногда, когда Людовику не хватало общения, на завтраке присутствовали люди из ближнего окружения; очень быстро король понял, что подобная практика позволяет более экономично расходовать бюджет на продукты, что позволяло распределять средства на другие, более важные процессы - к примеру, войну с Испанией, победу в которой король предвкушал с вожделением не меньшим, чем при виде свежего омара с перепелиными яйцами вкрутую, войну, затянувшуюся уже дольше срока, который мог позволить себе Людовик, который прекрасно понимал, что затяжные военные отношения с Испанией не пойдут на пользу ни Франции, ни ее казне.  Именно поэтому на завтрак были приглашены лишь немногие приближенные к королю лица, все - участники тайного общества, отчего разговор за столом был королю приятен, и можно было не беспокоиться о том, что лишние уши услышат то, что для непосвященных показалось бы странным.  На завтраке присутствовали: разумеется, лорд Уильямс, который хоть и изрядно раздражал Людовика тем, что преуспел во многих талантах самого короля (однако, король был достаточно умен, чтобы признать это, оттого лорд Уильямс и пользовался его благосклонностью, иногда даже сверх меры); аббат Градидье - один из самых амбициозных и умных обладателей священного сана во всей католической церкви, как считал король; граф де Шанти - знакомый Людовику с раннего детства, знаток всего, что касалось лошадей и охоты, а также содержания собак, прекрасно разбирающийся в литературе и основах философии, которого король однажды в шутку назвал «французским Кантом»; капитан Блад - несмотря на то, что Людовик точил на него зуб из-за истории с Верой, его таланты в медицине и морском деле король считал весьма полезными, и, конечно же, Петр первый - император страны, подарившей ему супругу и надежду на новые деловые отношения. Больше всего Людовик надеялся на помощь Петра в войне с Испанией, и так же поэтому Петр в числе немногих гостей, лакомился на завтраке вареным омаром с перепелиными яйцами - гордостью королевского повара, однако, ударившей по королевской казне, пусть и не столь значительно, но ощутимо.  Но более всего короля волновало здоровье его молодой супруги, и, хмурясь, он наблюдал за тем, как жена почти не притронулась к блюду.  Отметив про себя, что обычно Вера не страдает плохим аппетитом, и прекрасно зная, что беременная женщина имеет склонность скорее есть больше положенного, чем наоборот, Людовик, обеспокоенным взглядом рассматривая девушку, заметил также и то, что ее фигура за крайний месяц ничуть не изменилась. Данное наблюдение король решил обсудить позже с лекарем, и, взглянув и на лекаря - капитан Блад, как обычно, с безукоризненными манерами быстро расправился с омаром, и теперь занял свой досуг беседой с русским императором, Людовик удивился тому, как быстро эти двое нашли общий язык.  Личность Петра для него была до конца непонятна. Однако, его привлекал энтузиазм государя и его увлечение всем новым, пусть то тонкие науки, искусства или военное дело.  Тем больше короля удивило, что Петр и Питер - про себя он усмехнулся тому, что имена обоих были вполне идентичны; так быстро сошлись в общении. Капитан Блад для него представлялся человеком более консервативным, и более всего Людовика удивляла его непритязательность и практичность, так несвойственная местным вельможам; изо дня в день он видел на нем тот же сюртук, тот же набор одежды, но всегда - сидевший на своем обладателе так, точно только что его сшил портной по его меркам.  Король подобного отношения к одежде не понимал; поначалу ему казалось, будто Блад беден, и оттого не может позволить себе новый костюм. Затем, когда король выделил ему вполне приличное для капитана морского флота жалованье, а ситуация с нарядом Блада не изменилась, Людовик был ошеломлен этим фактом. Король, привыкший надевать новый костюм каждый день, тщательно подбиравший цвета и фасоны и с молодости считавший, что костюм - это лицо каждого мужчины, и что по костюму можно определить все, от того, в каком человек настроении, до его доходов, был в замешательстве от привычек Блада.  Его непритязательность делала его, по мнению короля, совершенно отдельным звеном общества, так сконцентрированного на моде и на одежде; словно отказавшись от моды, Блад протестовал против общества, которое эту моду создает и культивирует.  И вновь и вновь, каждое утро, Людовик видел на капитане Бладе все тот же черный камзол с серебряной вышивкой на отворотах, который, казалось, сроднился с обликом своего владельца и был с ним единым целым…  Сидя подле Петра первого, одетого в синий бархатный ансамбль с золотой каймой, Блад выглядел сдержанным и сосредоточенным; костюм же Петра создавал иное ощущение: темный синий бархат с серым оттенком, подобно грозовой туче в август, играл неожиданными переливами в сочетании с золотой нитью на отворотах и воротнике камзола. Людовик давно заметил, что Петр предпочитает синие тона в одежде, и заметил также и то, что синий цвет придает императору грозный вид, хотя на самом деле Петр таким не был. Его почти детская любознательность и открытый взгляд на мир ассоциировались у Людовика с ребячеством, однако во взгляде Петра иногда плясали огни, и король понимал, что в общении с таким человеком нужно быть очень осторожным.  И что же они оба, Блад и русский император, могли между собой так увлеченно обсуждать?  Людовик, обладающий хорошим слухом, уловил обрывки фраз на английском. И, к удивлению, не нашел в них ничего подозрительного; беседа о цветах флагов европейских стран едва ли могла нести какую-либо опасность.  - Что же, Ваше императорское величество, имеет против французского флага? - попробовал вклиниться в разговор король, которому стало вдруг обидно, что его игнорируют в беседе.  По левую сторону стола граф де Шанти, аббат и лорд Уильямс завели беседу на латыни, от одного звучания которой к королю подступала скука. И их ладный разговор он едва ли бы осмелился нарушить, так как не был уверен в своих возможностях относительно языка Геродота.  Петр и Блад, замолчав, взглянули на короля.  - Это странное сочетание цветов, сир. Белый цвет сам по себе - прекрасен, но на фоне золотого герба бурбонов, совершенно бесполезен в войнах. Сами представьте - издали мелкие лилии едва ли заметны, и враг, завидев такой флаг, решит, будто страна объявляет, что сдается.  Людовик поджал губы - замечание Петра было вполне справедливым, однако его правота короля скорее обидела.  - Что ж. Мне весьма интересно подобное мнение; однако уверяю вас, что еще ни один враг при виде нашего флага не решил, что моя страна хочет сдаться.  Петр рассмеялся.  - Знаете, я тут только что обсуждал с нашим общим другом… - государь расслабленным жестом похлопал Питера Блада по плечу, - что оказывается, у пиратов и моих людей есть много общего, - посмеялся он. - Поясните, - чуть с досадой сказал Людовик. - Флаги, сир. Мои люди при нападении также используют череп на черном фоне. Это, своего рода, их герб. Я пытался присвоить им другой символ, однако меня подняли на смех, так что… Пришлось позволить им использовать черепа. Да и выглядит, если признаться, это куда устрашающе. - Ваши люди? - удивился Людовик столь странной формулировке.  - Казаки, сир. Вам должно быть известно, кто стоит на охране моих границ.  - И впрямь, нечто подобное я припоминаю, - растерянно произнес король, - как я понимаю, у них много общего с моими мушкетерами.  Петр рассмеялся еще раз, чем и вовсе ввел Людовика в неловкое положение.  - О, поверьте, у моих казаков куда больше общего с пиратами. Я заметил, ваши мушкетеры никогда не принимают решений без вашего позволения…  - Именно так, государь. И в этом их преимущество.  Петр прищурился, причмокнув. Темные глаза царя блеснули огнем.  - Мои же свободны по рождению, сир. Их воспитали среди степей. Вы когда-нибудь видели степи, сир?  Людовик поджал губы, не особенно понимая, зачем Петр завел этот разговор.  - Степи в моей стране, сир, могут простираться на территориях, сравнимых с территорией вашего государства. И представьте себе людей, воспитанных в условиях вечно меняющегося климата, когда до горизонта видно лишь травы и холмы. Это выглядит почти что как море, своего рода, - продолжил тем временем Петр, - и человек, знающий, что он может жить так, как ему будет угодно, тем не менее выбирает защищать границы России. Как вы думаете, почему? - Петр вскинул густые брови.  Людовик потер квадратный подбородок.  - Потому что они хорошо понимают, что больше нигде им не дадут такой свободы, которую им дают в моей стране, сир. И это заставляет их любить и уважать своего государя.  Король нахмурился.  - Я удивлен, однако, - признался он честно, - и уверен, что подобное возможно лишь в вашей стране, государь. Во Франции, если простому народу дашь все - он обнаглеет и свергнет власть, отрубив своему королю голову.  Петр хмыкнул.  - Мои казаки, сир, не простой народ. В том и дело, - он развел руками.  Блад внимательно его слушал, ритмично постукивая тонкими пальцами по столу.  - Мне кажется, я понимаю, почему вы сказали, что между пиратами и казаками столь много общего.  Петр первый заинтересованно посмотрел на него.  - И те, и другие, прежде всего ценят свободу.  *** - Любовь моя… Вам нездоровится? За завтраком вы почти не притронулись к еде и не проронили ни слова. Вера повела плечами. Ей было приятно, что муж заметил ее поведение на завтраке, но стоило ли отвечать на его вопрос прямо, как есть?  Она задумчиво посмотрела в свое отражение и положила на туалетный столик сережки, которые только что сняла с ушей. Бриллиантовая россыпь дала разноцветные блики, и яркий луч утреннего солнца, поймав их и отразившись в зеркале, окрасился всеми цветами радуги. - Мне приснился странный сон, - нахмурившись, сказала она.  Врать мужу ей не нравилось, однако иного выхода она не видела. Вера хорошо знала Людовика, и, если бы тот узнал, что к ней в действительности пробирался в комнату лорд Уильямс… Судьба последнего была бы не завидной. А к своему удивлению, к английскому лорду, при всей его неоднозначности, Вера испытывала жалость.  И не простила бы себя, если бы с ним случилось что-то страшное по ее вине… - И что же такого в нем было странного? - поинтересовался Людовик, подойдя к супруге.  Король положил руку на плечо девушки и заглянул в отражение зеркала; его лицо, строгое, но с мягкими линиями, на котором контрастно выглядел крупный нос и еще более контрастно - светлые серые глаза, встретился взглядом с Верой через отражение.  Разноцветный солнечный блик - тот, что поймали бриллиантовые сережки, упал на нос Людовика, и Вера, быстро протянув руку, указательным пальцем дотронулась до него.  - Поймала, - сказала она, рассмеявшись.  - Что поймала? - не понял Людовик, удивленно глядя на нее.  - Солнце, сир, - смеясь, пояснила она, и Людовик, глядя в ее искрящиеся голубые глаза, тот час же понял, почему женился именно на этой женщине.