Вероника и король

К утру дворец жил своей привычной жизнью — в Зеркальной галерее шуршали юбками фрейлины, в анфиладах щёлкали каблуки пажей, разносящих приказы, а в саду уже выстраивались садовники, готовые расправлять ветви апельсиновых деревьев, привезённых из Испании. Версаль дышал пышностью, и каждый его уголок словно напоминал: здесь нет мелочей, даже утренний вздох служанки может стать частью великого спектакля. Вероника же шагала по галерее, слегка опираясь на руку капитана Блада. Солнечный свет отражался в бесконечных зеркалах, и девушка с тревогой ловила в них своё отражение: черты лица, тонкие и уставшие, казались чужими. — Вы слишком бледны, — произнёс Блад, наклонившись к ней вполголоса. Его губы дрогнули, будто он хотел сказать что-то ещё, но вовремя остановился. В этот момент к ним подошёл граф де Шанти. Его камзол из тёмно-зелёного бархата был обшит золотым шнуром, а на груди сверкал крупный аметист в оправе. Лицо его, как всегда, казалось маской — бледное, неподвижное, но глаза светились холодной проницательностью. — Капитан, мадемуазель, — произнёс он, слегка поклонившись. — Его Величество желает видеть вас за утренним столом. Но... — он замялся, взглянув на Веронику. — Возможно, королеве стоит отдохнуть. Блад насторожился, и в его взгляде мелькнула угроза: — О чём вы? Граф криво усмехнулся: — О том, что здоровье юных дам — дело тонкое. А слухи во дворце бегут быстрее ветра. Вероника вспыхнула и отвела взгляд к огромным хрустальным люстрам, где солнечные блики играли радугой. — Слухи? — сухо повторил Блад. Де Шанти пожал плечами, его губы дрогнули в почти невидимой улыбке. —  Пусть это останется пустой болтовнёй. Но если бы я был на вашем месте, капитан, я бы держал Ее Величество подальше от слишком любопытных глаз. *** В тот же вечер Блад нашёл графа в одной из малых приёмных, окна которой выходили на оранжерею. Комната была погружена в полумрак: лишь несколько свечей освещали резные панели и картины, изображавшие охоту Людовика. Де Шанти сидел в кресле с высокой спинкой, задумчиво перебирая четки. — Вы хотите убедить меня в том, что знаете больше, чем говорите, — резко сказал Блад.  Граф поднял глаза. Его губы сложились в холодную линию. — Иногда неведение — милосердие. — Мне не нужны ваши загадки, — отрезал Блад.  — Она слабеет с каждым днём, - Де Шанти наклонился вперёд, и в полумраке его лицо стало похоже на маску трагического актёра, что надевают артисты в дни ярмарок. — Вы думаете, что это — обычная женская болезнь? Или… — он усмехнулся, — следствие любовных чар? Нет. Слишком упрощённое объяснение. Блад сжал подлокотник кресла так, что костяшки пальцев побелели. — Тогда что? — Её кровь уходит, капитан, — шёпотом произнёс граф. — Но не по естественным причинам. Кто-то забирает её. Капля за каплей. *** Слова де Шанти ещё звучали в ушах Блада, когда он вернулся к Веронике. Она сидела у окна, и свет свечи отражался в её глазах, делая их ещё более печальными. На ней было лёгкое платье из бледно-голубого атласа; корсаж был слабо затянут, словно ей самой не хватало сил выдерживать полную утяжку. — Вы снова бледны, Ваше Величество, — сказал Блад, расположившись в кресле напротив. Она улыбнулась ему — устало, но так, что сердце его дрогнуло. — Все думают… — она замялась, — что я ношу под сердцем ребёнка. Он посмотрел на неё пристально, словно хотел прочесть тайну в её глазах. — Верно. Вас это беспокоит? Вероника отвернулась к саду, где между деревьями мерцал лунный свет. — Иногда мне кажется, что часть меня живёт где-то в другом месте. Как будто кто-то крадёт у меня силы, чтобы питать ими… неведомое. — В вас растет живое существо, миледи. Это обычное ощущение для женщины в вашем положении.  — Но разве может женщина, находясь в положении, испытывать страх, понимая, что ее силы питают нечто… Нечто, что еще не сформировалось?  В её словах звучала истина, но Блад не нашёл ответа. Он только взял её за руку, и она почувствовала, как его пальцы крепко сжали её ладонь, будто он хотел удержать её здесь, в этом мире, и не дать уйти туда, где таились тени. *** Вероника в который раз ощущала, как сердце начинает биться неравномерно, словно теряет ритм, а ноги подгибаются от слабости. Казалось, будто из её тела постепенно уходит сама жизнь. За последние дни приступы случались всё чаще: то внезапная бледность, то головокружение, то странная усталость, охватывающая её после самых незначительных усилий. Если верить настойчивой идее супруга о ее беременности и слухам, что разнеслись по дворцу, как горячие пирожки, выходило так, будто она беременна. Но ее такой вывод смущал; во первых, она не чувствовала признаков токсикоза. Во-вторых, срок был, видимо, слишком маленький, чтобы говорить о таком предположении утвердительно; она помнила, что следующий цикл должен был начаться вот-вот, но нужная дата еще не наступила. А других способов четко определить свое состояние в этом времени попросту не было, и Вере оставалось лишь ждать… Её поведение не могло остаться незамеченным. Во дворце, где каждая тень и каждый взгляд имели значение, слухи росли быстрее, чем кусты роз под окнами Зеркальной галереи. — Королева… В интересном положении? — услышала она однажды за спиной чей-то женский шёпот. — Разве можно сомневаться? — отвечал другой голос. — Это объяснило бы всё. И даже ту странную отрешённость в её взгляде. Вероника сделала вид, что не слышала сплетниц, и продолжила шагать по коридору, опираясь на руку Блада. Но слова вонзились ей в память, как тонкие иглы. *** Ночью, в укромной комнате, куда доступ имели лишь избранные, за круглым столом собрались люди, чьё влияние простиралось куда дальше стен Версаля. Граф де Шанти, аббат Градидье и высокий, широкоплечий мужчина в длинном креповом кафтане сапфирового цвета — сам Пётр Алексеевич Романов, русский царь, прибывший в Версаль из недалекого будущего благодаря недавнему изобретению капитана Блада и скрывающий своё присутствие для более широкого круга придворных под именем «путешественника». Свет свечей падал на их лица, подчеркивая тайну, витавшую в воздухе. Обстановка была  напряженная, и почти никто не понимал, зачем граф де Шанти собрал их в столь поздний час. — Вы все заметили перемены, — первым заговорил де Шанти, постукивая пальцами в перстнях по столешнице.  — Княжна Деремонтова ослабела. Сегодня, проходя мимо, я видел её — цвет лица мертвенно-бледный, губы почти без крови. — Женская слабость, — сухо заметил аббат Градидье, и глаза его сверкнули. — Но не та, о которой судачат во дворце. Пётр Первый, до сих пор сохранявший молчание, нахмурил густые брови: — Вы полагаете, что это не беременность? — Именно, — прошептал аббат и склонил голову, перебирая деревянные четки тонкими бледными пальцами, — слишком многое указывает на иное.  — Уж не станете ли вы утверждать, будто княжна охвачена темными силами? — поджав губы, с иронией заметил капитан Блад. Аббат нахмурился; его тонкие брови изогнулись в дугу, а в носогубные складки легла тень.  — Вы, как мне известно, не особо жалуете Всевышнего. Но как врач, должны видеть разницу между беременной женщиной и пациенткой, страдающей от малокровия, - заметил он сухо. Капитан Блад поджал губы.  — Вы, я вижу, не только служитель церкви, но и ученый… Интересно, как к сфере ваших интересов относится папа.  — Сэр, при всем уважении. Мы здесь собрались не для обсуждения деталей католической церкви… - вмешался граф де Шанти, — король мне дал поручение - я его выполняю. И я прошу всех, кто сегодня здесь, сохранять хладнокровность. Сейчас гораздо важнее разобраться в причине, почему княжна так странно ведет себя… Граф с задумчивым видом накрутил локон черных волос на указательный палец, который украшал перстень с крупным аметистом. Аббат подался вперед, продолжив:  — Меня, как представителя сана, невозможно задеть, месье. Я прошу лишь выслушать мою версию, поскольку знаком с лордом Уильямсом куда лучше, чем все, кто собрался в этом кабинете… — Кстати… А где он? Лорд Уильямс ведь тоже участник нашего сообщества. Его не пригласили? - вскинув брови, спросил Петр. Аббат поморщился.  — Именно потому, что я считаю, что в состоянии княжны виноват он, англичанин среди нас отсутствует. Но я прошу выслушать меня, - он чуть поднял тон голоса, и все присутствующие повернулись в его сторону. — Княжна тает на глазах, неужели вы не замечаете? Ее кровь уходит куда-то… Словно её кто-то пьёт. Блад поджал губы, и, вскинув брови, прикрыл тонкий рот левой рукой.  — Вы верите в существование вампиров, святой отец?  Аббат глубоко и устало вздохнул, поправив коротко стриженые каштановые волосы.  — Это лишь образное выражение, сэр, - возразил он, - я лишь хочу обратить ваше внимание на то, что происходит с княжной на самом деле. Ее кровь… Де Шанти подался вперёд: — Кто-то использует. В кабинете воцарилось молчание, нависающее над присутствующими; участники общества склонили головы, и на их лицах отражался теплый мерцающий свет от свечей; каждое из них - от аббата до капитана Блада; выражало обеспокоенность.  — И для чего кому-либо понадобилась кровь самой королевы? — спросил Пётр, - ведь это очень смело, если кто-то настолько нагл, что стал использовать супругу короля как… Как кого? Мне не совсем понятны детали.  Царь выглядел задумчивым. Облокотившись о дубовый резной стол, он нервно постукивал указательным пальцем мощной руки по столешнице. Размеренный стук лишь акцентировал напряжение каждого из присутствующих.  — Для изобретения, столь же опасного, сколь и невообразимого, — тихо ответил аббат.  — Я наблюдал за нашим англичанином. Уильямс слишком часто исчезает, и ровно также слишком часто возвращается, никому не поясняя своих мотивов. Мне известно о нем более, чем вам: и поверьте, это все, что я могу поведать, не нарушая правил, которые сковывают меня в моем сане. Капитан Блад поджал губы, сложив руки на груди; белые кружева, прятавшиеся под отворотами на рукавах черного камзола, выделялись ярким пятном на фоне черных кожаных перчаток, узко обтягивающих его кисти; — Вы хотите сказать, что благодаря вашему статусу, знаете больше? Лорд Уильямс - исправный католик. И явно, не пропускает ни одной исповеди…  Аббат сделал вид, что не услышал вывода капитана Блада, и, понизив тон голоса, продолжил:  — Лорд Уильямс не просто играет с алхимией. Он строит машину, что управляет временем. И топливо этой машины — кровь… Боюсь, это все, о чем я могу с вами поделиться.  Пётр сжал кулак, и стол скрипнул под его напором. — Дьявольщина, — процедил он. — Но если это так, её следует спрятать. Без неё он ничего не сможет. — Или найдет новую жертву для своих алхимических опытов, - горько сказал аббат. — Но прежде, мы должны убедиться в правдивости этой версии, - подчеркнул капитан Блад, — лорд Уильямс, насколько мне известно, плут. Но он не похож на того, кто станет рисковать своей головой ради собственных амбиций… — Он сильно изменился за эти годы. Его сломило чувство, что снедало его изнутри, - возразил аббат, - и я полагаю, многие понимают, что речь идет о его чувствах к княжне.  — А значит, она и ключ, и жертва, — мрачно завершил де Шанти. *** Вероника проснулась на рассвете, ощущая, что щеки её холодны, а ладони влажны от пота. Сонная головная боль отозвалась в висках. Она вспомнила вчерашний вечер — как снова едва не упала, и как Блад подхватил её на руки, не задавая вопросов, только глядя тем самым тяжёлым взглядом, от которого ей становилось больно и сладко одновременно. Она знала: он думает о том же, о чём и другие. Что с ней происходит что-то «женское», то, что превращает женщину в мать. Но глубоко внутри Вероника чувствовала: дело в другом. Каждый раз, когда в памяти всплывал образ лорда Уильямса — его ладонь, будто случайно касавшаяся её руки, его глаза, слишком пристально изучающие её лицо — сердце холодело. Лишь при мысли об этом, слабость вновь сковала ее тело, и, глядя в зеркало, Вероника впервые заметила, что её губы действительно стали будто бескровными; бледными, как и кожа. А сама она больше напоминала себе призрак, чем живую женщину.  Она подняла руку и провела по шее, где кожа казалась чуть более бледной, чем обычно. И, развернув кисть, заметила отметину; покрасневшая точка, будто она неосторожно укололась иглой, алела на фоне почти белой кожи.  Ее окатило холодным потом.  — Я не жду ребёнка… — шепнула она самой себе, и голос её утонул в тишине. — Но что, если я сама становлюсь частью чужой игры? За окном рассвело, и луч солнца скользнул по её лицу. Но свет осеннего солнца уже не приносил тепла…