Вероника и король

Каморка исповедальни была тесной и затхлой. Аббат закрыл глаза, почувствовав слабый аромат ладана, напомнившего ему о только что прошедшей службе. Сквозь узкую решётку пробивался мягкий, рыжеватый свет свечи, и в этом зыбком мерцании лицо аббата выглядело почти неземным; все прихожане церкви замечали, что Филипп Градидье был слишком юным, слишком красивым для священника. Его тонкие губы, длинные тёмные ресницы и ясные глаза скорее напоминали облик кавалера при дворе, нежели служителя алтаря. Аббат это сравнение не любил; ему было неловко замечать игривые взгляды дворянок, обращенные в его сторону, и многие не воспринимали его всерьез, что досаждало ему ничуть не меньше попыток женщин в соблазнении молодого священника. Лишь король, казалось, благоволил ему, прекрасно понимая, как сложно молодому человеку в его положении выбиться в люди; Филипп был безмерно благодарен за столь ценное внимание, и взамен был готов отплатить своей верностью. А верность подсказывала ему: в этой ситуации молчать нельзя. Закрыв глаза, аббат вновь погрузился в воспоминание, терзавшее его разум последние несколько дней, и его лицо с тонкими чертами исказилось в гримасе отвращения. После вечерней, когда он ровно также сидел в исповедальне в ожидании очередного грешника, за решёткой раздался низкий, холодный голос, и по его спине пробежал холодок; — Благословите меня, святой отец. Градидье замер, узнав этот тембр. Сквозь сетчатый узор проступил гордый профиль: волосы цвета спелой пшеницы мягкой волной спадали на плечи, высокие скулы отбрасывали резкие тени, глаза же горели мёртвым, почти вампирским светом. Лорд Уильямс. Подобие Аполлона, ожившей статуи — и в то же время — тень человека, когда-то блиставшего при дворе. Аббат невольно вспомнил его прежним: в ярком камзоле, всегда опережавшем моду при дворе, с живыми глазами, где было больше веселья, чем тьмы. Сейчас же перед ним была совсем иная картина… — Что терзает вашу душу? — спросил он осторожно. Лорд Уильямс усмехнулся, и его белые зубы блеснули в отсвете мерцания свечи; оскал англичанина аббат в своем воображении сравнил с гримасой обезумевшего. Неужели сам нечистый добрался до его души? — Душа? У меня её давно нет. Но есть дело. Дело всей моей жизни. Градидье вскинул голову, вниматрельно посмотрев на собеседника по ту сторону решетки; темные тени по косой легли на светлое, почти белое от пудры лицо англичанина, что придавало ему зловещий вид. - Поделитесь с Богом тем, что вас гложет, сын мой. И я отпущу ваши грехи, - в замкнутом пространстве аббат услышал, как дрожит собственный голос. - Грехи? Что ж, святой отец… - лицо лорда Уильямса вновь исказилось в ухмылке, обнажившей белые зубы, - я безгрешен, ибо я честен в своих порывах, следуя им согласно моей природе. Ибо мы все рождены во грехе. — Вы богохульствуете… — Послушайте, — резко перебил лорд Уильямс аббата. — Вы станете единственным человеком, который узнает правду обо мне. Еще во младенчестве я был крещен под его взором… - лорд Уильямс протянул руку, указав пальцем на крест, что держал в руках аббат. Изящность его жесту придавало большое кольцо-печатка, инкрустрированное рубинами. Точно алые капли крови, камни сверкнули в полутьме багровыми бликами, - и под его взором я хочу заявить ему о своих планах. Я создал машину, отче. Машину, которая способна разрывать ткань времени. Аббат вздрогнул. Англичанин вновь усмехнулся на реакцию Филиппа. — Это еще не все. Моя машина, мое детище… Для ее работы нужна кровь. — Это… это дьявольщина, - тон голоса Филиппа показался ему самому полным ужаса, однако он пытался сдержать реакцию, подозревая, что именно это и нужно англичанину. — Кровь хранит всё, — продолжал лорд Уильямс, словно не слыша возражений. — Она несёт в себе карту мира и память веков. Но мне нужна особая кровь. Кровь той, что сама пришла из будущего. — Вы обезумели! — воскликнул аббат, забыв о сдержанности. Его молодое лицо вспыхнуло румянцем, рука вцепилась в крест. — Вы хотите пролить кровь женщины, чтобы кормить этим чудовище? Лорд Уильямс тихо рассмеялся, и в этом смехе слышался металл. — Да. Я безумен. Но безумен от любви. Градидье взглянул на него. Глаза аббата наполнились растерянностью — священник был слишком юн, чтобы скрыть эмоции. Ему были незнакомы чувства, о которых говорил англичанин; и, задумавшись на мгновение о том, что природу этого чувства ему, видимо, никогда не будет дано понять, тут же себя остановил в этой мысли. Он выбрал путь служителя сана из любви к богу; а путь служителя сана при дворе - из любви и уважения к своему королю. — Любовь не делает человека чудовищем… - прошептал он в надежде переубедить англичанина. — Ошибаетесь, святой отец, — лорд Уильямс склонился ближе, и его лицо оказалось в опасной близости к решётке. — Amor sine responsione est vermis quae animam acuit.* Она смеётся — и я слышу насмешку надо мной. Она смотрит на другого — и я готов обрушить небеса. Разве это не безумие? — Это — погибель, — едва слышно прошептал Градидье. Лорд Уильямс выпрямился. Взгляд его сверкнул странным огнём, от которого Филипп ощутил, как кровь стыла в жилах. — Возможно. Но если моя тень останется в её крови, если моё имя пройдёт сквозь века вместе с ней — пусть даже в страдании, — я приму и погибель. Он коснулся решётки кончиками пальцев — длинными, белыми, словно из мрамора. Градидье отпрянул, будто решётка могла пропустить этот холод. — Запомните, святой отец, — тихо произнёс он, подняв руку, которую украшало рубиновое кольцо. — Я не искал отпущения. Я хотел, чтобы тот, кто обрек меня на эти мучения, знал правду. Лорд Уильямс поднял указательный палец вверх, рассмеявшись. Его голос раскатился металлическим отзвуком по исповедальне. И прежде чем священник нашёл силы ответить, лорд Уильямс уже исчез, словно только что перед аббатом никого не было... Градидье, закрыв дрожащими руками окошко каморки, выпрямился и вышел, уверенный в том, что безумца следует остановить. Перед его глазами всё ещё стоял другой образ — тот, каким он помнил Уильямса раньше: гордый, сияющий, в ярком камзоле, с чистым взглядом… Того человека больше не существовало.