Вероника и король

Коридоры Версаля сияли золотом, начищенным до блеска, что отражался в зеркалах повсюду и слепил глаза. Лакеи, словно живые тени, растворялись в мерцании зеркальной галереи, — зале, где всё казалось иным, чем есть: зеркала - точно живыми, свет — мрачным, лица — загадочными. По мраморным плитам Версаля гулко разносились шаги двух человек: высокого, с усталым лицом моряка, и другого — крупного, мощного, с тяжёлым взглядом, в котором пылал ум и государственная воля. Пётр и Блад шли медленно и не стремились нарушить молчание, точно два человека, что знают цену тишине. В зеркалах множились их отражения, и казалось — за ними идёт целая свита из иных времён. — Ах, батюшки, — воскликнул вдруг Пётр, останавливаясь перед массивной витриной, — и всё это, говорят, звалось у них искусством. Он ткнул пальцем в позолоченного Амура, обнимающего вазу.  Почти детское обнаженное тельце юного посланника любовных грез было выполнено с анатомической точностью, в которой скульптор не упустил ни единой детали. — Сколько золота — и всё впустую! Людовик ваш больше похож на коллекционера мёртвых вещей, чем на живого короля. Блад усмехнулся, притормозив: — Люди моря, ваше величество, собирают ветер и соль; люди двора — золото и зеркала. Одно другому не препятствует, только служит разным богам. Пётр посмотрел на него искоса, с тем выражением, каким кузнец смотрит на железо, прежде чем ударить молотом. — И всё ж, капитан, верно вы сказали — разные боги. Но человек-то один. И тот, кто понял, как заставить время служить себе, — бог вдвойне, - Петр хмыкнул, ткнув пальцем в Блада и похлопав его по плечу.  — Я бы предпочёл остаться человеком, — сухо ответил Блад, сложив руки.  Тонкие белые пальцы казались еще бледнее на фоне черного камзола;  Петр сделал паузу, взглянув на собеседника, и ответил:  — Человеком… Человек создан по подобию Божьему и оттого имеет право творить. Блад, поджав тонкие губы, предпочел промолчать.  В большом зеркале напротив отражался его слегка вытянутый силуэт; длинный и прямой, точно корабельная мачта, Блад был почти одного роста с императором. Но массивная фигура Петра с широкими плечами выглядела на его фоне еще более громоздкой. Они шли дальше. На стенах мелькали портреты: Людовик в юности, Людовик на троне, Людовик, благословляющий Людовика. Пётр криво усмехнулся: — Удивительно, до чего человек может любить себя. — Людовик, — добавил Пётр, с иронией разглядывая портреты, — верно, думал, что сможет остановить вечность. Собрал в этом дворце всё — бронзу, мрамор, стекло, картины… а сам — пыль. В уголках губ Блада мелькнула усмешка; — Может быть, государь, он просто боялся, что без этого блеска не останется ничего. Мы все собираем хлам, лишь бы не признать, что время сильнее нас. Пётр посмотрел на него пристально, будто пытался заглянуть за эти слова — прямо в душу. Он шагнул ближе, изучая лицо Блада, как лекарь изучает рану. — Странный вы человек, капитан, — произнёс он тихо и медленно. — В глазах у вас есть… точка. Маленькая, черная, будто след от угля. Её я видел только у русских — у тех, кто знает, что такое боль и тоска. Блад чуть прищурился, задумавшись. — Это не тоска, государь. Это… жажда. — Жажда? — Пётр вскинул брови. — По свободе. Та самая точка, что вы увидели — это не боль, а след от солнца. Кто хоть раз посмотрел в него без страха, того уже ничто не ослепит. Император молча кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение, что придало его обычно темному взгляду блеска. — Вы, капитан - человек, что сжал время в ладони. Ваша машина — не зеркало, а парус, поймавший ветер эпох. Скажите, отчего бы вам не расправить тот парус под русским стягом? - сказал вдруг быстро, на одном дыхании он. Блад нахмурился: — Вы хотите купить свободу, государь? Пётр засмеялся низко, гортанно, тихо: — Свободу не купишь, да и не продаю я её. Я предлагаю службу, великую цель.  — И чем вам обязан именно я, ваше императорское величество? На службе у Людовика тысячи талантливых капитанов. Вы вольны выбрать вместо меня любого. Петр хмыкнул, потерев руки. — Меня заинтересовали не только вы, сударь. Ваш хронометр, капитан. Я видел, как он работает. — Он не продается, - сухо отрезал капитан Блад, отчего Петр рассмеялся, и низкие, почти басовые ноты его голоса разнеслись эхом по коридорам Версаля.  — Капитан Питер Блад, — сказал наконец он, точно смакуя его имя, - вы видимо слышали о себе не раз, что вам говорят, будто вы - человек без нации? Вы называете себя англичанином, но ни один англичанин не будет говорить вашими словами. Вас называют испанцем, но ни один испанец не станет так открыто рубить правду.  Блад молча кивнул, словно ожидая, что еще скажет император.  Петр вновь посмотрел на него, с задумчивым видом почесав квадратный подбородок, на котором выделялась щетина угольного цвета. — Хочу показать вам, где живут такие же люди, - сказал загадочным тоном наконец царь. Он вынул из кармана синего камзола небольшой металлический цилиндр, что блеснул в полумраке. — Я кое-чему научился, наблюдая за вашими опытами. Давайте-ка посмотрим на будущее. Или, быть может, на прошлое. Он повернул рычаг механизма. Воздух перед ними зашевелился, словно лёгкий туман, и вдруг из него выросли степи — широкие, без края. Солнце пылало над горизонтом, ветер нёс запах дыма, коней и соли. — Вот они, — сказал Пётр тихо, — казаки, о которых я говорил вам. На проекции мерцали силуэты мужчин с выжженными солнцем лицами, женщин в нарядных платьях и шелковых платках, детей, играющих у костра. — Люди вольные, дерзкие. Не боятся ни царя, ни смерти. Их жены привыкли к роскоши; их дети живут сытно, потому что земля щедро одаривает их. Он обернулся к Бладу: — Ваш дух впишется туда. Блад смотрел долго. В его светлых глазах отражалось пламя костров. — Да, — произнёс он, — я вижу. Они живут, как живёт море — по закону ветра. Он шагнул ближе к проекции, будто хотел вдохнуть этот воздух. — Только лишь одно отличие, государь: море не знает хозяина. Пётр усмехнулся. — А разве я предлагаю стать рабом? Я предлагаю быть строителем. — Россия — великая страна, — тихо ответил Блад.  — Но свобода не строится. Она либо есть, либо ее нет. Пётр нахмурился, и, после короткой паузы, заговорил снова, глухо и сдержанно: — Всё же вы русский по духу, капитан. И не потому, что у вас в глазах та самая точка — не от солнца, а от огня, что горит внутри. Вы живете не по законам общих правил. А по своим собственным. Блад посмотрел на него внимательно, точно пытался понять его истинный мотив: — Может быть. Только этот огонь не греет, государь. Он жжёт. Пётр улыбнулся, как человек, что смотрит на ребёнка. Он вновь указал на проекцию, где раздавались крики казаков, свист хлыстов, звон сабель. — Вот где дыхание вольного человека! Там не дворцы и не зеркала — там небо да земля. Вы впишетесь туда, Блад, как родной. Ваш ум, ваш корабль, ваша машина — всё нужно России. Блад смотрел молча. Проекция степей отразилась в его глазах — бескрайняя, манящая, пахнущая дымом костров и свежестью степных трав. — Да, — наконец сказал он тихо. — В ваших степях стерты границы свободы, - Блад сделал паузу, и взгляд его изменился; — Только у меня уже есть моя свобода, и теперь она заключена в сердце женщины. Пётр хмуро сжал губы: — Женщина? Ради женщины вы откажетесь от будущего? Блад посмотрел прямо: — Ваше величество, вы хотите купить мою волю, но моя воля уже подчинена России… — России? — удивленно перебил Пётр. — Да, — кивнул Блад, — России, что живёт в сердце одной из её дочерей. Машина смолкла. Проекция рассеялась, степи исчезли, оставив в воздухе запах палёной травы. — Вы, капитан, безумец. Но, право, в вас есть что-то русское, - тяжелый вздох Петра первого эхом отразился от Версальских зеркал. Блад чуть улыбнулся: — Безумие и свобода, государь, редко ходят поодиночке. Пётр долго молчал, и, спустя паузу, ответил: — Ну что ж. Вы научили меня новой истине: не всякого можно купить даже ради великого дела. Блад поклонился: — Вы мудры, государь. Но я, увы, не ваш человек. Пётр усмехнулся, положил ладонь ему на плечо: — И в этом тоже — русская черта. Они пошли дальше по коридору, где золото снова отражало их силуэты. Сквозь витражи падал холодный свет, а за стенами Версаля гудел ветер — такой же, как тот, что когда-то наполнял паруса Блада, и тот, что гонял пыль над степями Петра. Ветер свободы, что был знаком обоим не понаслышке.