Вероника и король

Версальское утро было слишком безмятежным, чтобы предвещать бурю. В высоких окнах отражались сады, и солнечные блики скользили по золоту и хрусталю, будто само светило решило отдать дань пышности двора. Стол в зале для приемов ломился от изысканных блюд, а тонкий пар от кофе и тяжёлый запах духов и вина щекотал нос правителя Франции еще с раннего утра. Воздух пах сандалом, горячим хлебом и мёдом — всё это будто дразнило, но не приносило радость. Людовик сидел во главе стола, словно статуя, ожившая лишь на время приёма. На нём — костюм цвета старого золота, и его пуговицы с изображением солнцеликого Януса блестели так ярко, что его черты казались почти живыми.  Рука короля, держащая бокал, подрагивала — едва заметно, но от внимательного глаза это едва ли бы укрылось. Вера сидела чуть поодаль, между аббатом и капитаном Бладом. На её лице отражался покой, но внутри ее мучил нерв, натянутый, как струна.  Она почти не поднимала глаз, но время от времени ловила взгляд Уильямса, и между ними вспыхивала молния — слишком краткая, чтобы заметили остальные, и слишком яркая, чтобы её можно было скрыть. Людовик же задумчиво вращал ложку в чашке с шоколадом; густым и почти черным, и его взгляд блуждал от Веры к лорду Уильямсу и обратно — сонный, почти ленивый, но в нём было то едва заметное напряжение, что предшествует удару молнии. — Знаете, господа, — начал он вдруг негромко, почти рассеянно, — я всё чаще думаю: нет ничего опаснее скуки при дворе. Она заставляет моих придворных искать… развлечений. Иногда — слишком острых. Он улыбнулся — мягко, по-королевски, но Вера ощутила, как под столом его пальцы крепко сжали ее ладонь. Лорд Уильямс остался спокоен, но его взгляд был насторожен, словно он уловил в словах короля скрытую ловушку. — В Англии, милорд, вы, вероятно, знаете, как справляться со скукой? — продолжил Людовик, поднимая бокал. — Там, говорят, дуэли давно вышли из моды. Или, может быть, вы предпочитаете иные… способы разбавить рутину? — В Англии, сир, скука – редкая вещь, — спокойно ответил Уильямс.  — Но здесь, во Франции, мне кажется, у нее более изысканные формы, – взгляд лорда Уильямса скользнул по Вере; и в этот раз это сложно было не заметить. Воцарилась пауза. Пётр Первый коротко усмехнулся, сдвигая тяжёлую чашу в сторону. Людовик сжал тонкий рот, и казалось, его зубы вот-вот заскрипят от едва сдерживаемой злости. — В России от скуки строят города, — сказал тем временем русский царь, гулко и просто.  — Или наказывают тех, кто её приносит. Людовик хмыкнул, и в этой усмешке его лицо исказилось от ярости, что кипела в нем, как закипает луковый суп к обеду на королевской кухне. Аббат Градидье перекрестился, словно отгоняя дурной дух. — Скука, Ваше Величество, — тихо сказал он, — часто приходит вместе с сомнением. А сомнение — с гордостью. Гордость же есть грех смертный… Людовик кивнул, будто соглашаясь. — Вы, как всегда, правы, святой отец. Но скажите, не грех ли также и… излишнее любопытство? Особенно в вопросах, которые при женщине лучше не говорить вслух. Его глаза на мгновение задержались на Вере. Она не ответила, лишь опустила взгляд. На её щеке дрогнула тень румянца — слишком лёгкая, чтобы её заметили остальные, но для короля — громкая, точно удар колокола. Граф де Шанти кашлянул, словно желая нарушить паузу: — Любопытство, сир, — украшение ума, пока оно не касается чужих сердец. Король усмехнулся. — Да, граф. Сердца… вещь, которой не следует играть. Особенно тем, кто считает себя выше страстей. Не так ли, лорд Уильямс? Голос его звучал мягко, но слова резали воздух, как острие кинжала. Капитан Блад тем временем хмыкнул, чуть склонив голову. — Страсти, сир, — как шторм. Лишь тот, кто умеет держать курс, переживёт бурю. Пётр рассмеялся громко и искренне, хлопнув ладонью по столу: — Вот это по мне сказано! У нас шторм проверяет силу мужчины, не язык. Зал разразился хохотом. Лишь Блад не рассмеялся. Он наблюдал за королём, и в его взгляде было что-то настороженно-медицинское. Лёгкая дрожь в пальцах Людовика, неровное дыхание, внезапная бледность — глаз лекаря замечал то, чего не видели остальные. Воцарилась тишина, и король переменился, точно тень легла на его лицо. – Иногда языки, милорд… Стоит отрезать. И это освободило бы нас от многих пороков… – Людовик вдруг резко повернулся к англичанину, и в глазах короля заплясали огни. Тот, кто хорошо знал Людовика, немедленно понял бы: король в ярости.  Подобные вспышки гнева случались нечасто, но закономерно для того, чтобы все в Версале знали, что Людовику не стоит попадаться под горячую руку. Все молчали, не смея сказать и слова. Лишь капитан Блад, осторожно нагнувшись к королю, внимательно посмотрел на него: — Ваше Величество, — произнёс он тихо, почти заботливо, — утро нынче слишком жаркое. Позвольте вам посоветовать немного отдыха. — Отдыха? — король затих и улыбнулся. — Возможно, вы правы, капитан. Усталость, знаете ли, тоже порок — она делает язык чересчур откровенным. Он поставил чашку, и ложка в ней дрогнула — звон кипельно-белого фарфора отозвался в груди каждого, кто сидел за столом. — Благодарю вас, господа, — произнёс он уже тише, — завтрак окончен. Он встал. Движение было резким, но изящным, с тенью обреченности; точно у актёра, который покидает сцену, не дождавшись аплодисментов. И только Блад заметил, как король, обернувшись, коротко посмотрел на Веру. Взгляд — не обвиняющий, но знающий. И в нём было то же, что он видел у больных, — смесь усталости, боли и скрытой ярости, обращённой не к врагу, а к самому себе. Затем, король медленно перевел взгляд в сторону англичанина, и, коротко выдохнув, при всех, громко сказал: – Вы. Немедленно ко мне в кабинет.  **** Кабинет короля дышал запахом лекарств и бурбона; жидкость в граненом невысоком стакане блестела медью и оттенками кленовых листьев в позднюю осень, а стол из черного дерева выглядел массивным и тяжелым.  Людовик, вальяжно расположившись в кресле с обивкой из золотого атласа, постукивал пальцами по столу, и в тишине этот размеренный звук раздавался ритмичным эхом. Дверь открылась, и в кабинет вошел англичанин. – Вы хотели меня видеть? – настороженно спросил лорд Уильямс, поклонившись.  Людовик молчал. Лишь стук его пальцев по древесине раскалывался по комнате сотней осколков. Лорд Уильямс не решался заговорить вновь, и с осторожностью, присущей жертве, что ждет нападения льва, стоял вдали, у входа.  – Подойдите, – сухо сказал наконец король. Он сложил руки; тишина была глухой и резкой, и звук шагов англичанина глухо отмерил расстояние между ними.  – Ближе, – Людовик сжал губы, когда лорд Уильямс остановился на почтительном расстоянии от него.  Англичанин послушался. Его шаги вновь раздались эхом, и он шел вперед, точно на плаху; лишь когда англичанин уткнулся в стол, Людовик лениво махнул рукой, дав тому знак остановиться.  – Хочу видеть ваши глаза, милорд, – пояснил он иронично в ответ на вопросительный взгляд лорда Уильямса. – Мои глаза отражают лишь одно, сир: бесконечную преданность вам.  – Молчать! – рявкнул король, ударив кулаком по столу, и грохот заставил дребезжать стекла; – мне хорошо известны все ваши ужимки, милорд. И также мне хорошо известно, как увидеть в глазах мужчины страсть… Страсть, что уничтожает его, – металлический смех короля звонко прорезал воздух.  Лорд Уильямс опустил голову, не смея возразить. Руки англичанина невольно сжались в кулаки, и он лишь стоял, выпрямившись, точно струна, точно провинившийся в ожидании наказания. – Милорд, я не глупец. И я вижу вожделение, что жжет вас и уничтожает ваш разум. Вожделение, что пробудила в вас моя жена, – король встал, и, расправив широкие плечи, выпрямился.  На ногах короля сияли золотом туфли, каблук которых позволял ему быть выше собеседника; возвышаясь над оппонентом, он хмыкнул, и с наслаждением наблюдал за муками, что отражались на его лице. – Что скажете, а? Хороша жинка, – хмыкнул он, перейдя на ломаный русский язык, – император сказал так однажды, выпив больше положенного. Н-да. Петр Алексеевич, чтоб его черти взяли, может заполучить любую русскую, но лишь моя может отказать ему, – король рассмеялся, и, приблизившись к англичанину, похлопал его по плечу.  – Я вижу, как вы все смотрите на нее. Вы, капитан Блад, граф… Даже аббат, чтоб его, порой забывает грань между грехом и святостью, когда видит, как моя супруга сияет в свете моего солнца. Но помните вы, каждый из вас: она носит под сердцем моего ребенка. Она - моя. Слова Людовика, резкие и холодные, звенели в ушах англичанина. Он глотал ртом воздух, не смея возразить королю, и тирада, высказанная Людовиком, заставила его кровь прилить к вискам.  Вены расширились на его лице. Лорд Уильямс сделал шаг назад, когда воцарилась тишина.  Он исподлобья посмотрел на короля, и, сжав зубы, процедил:  – Жаль, что во Франции запрещены дуэли.  Людовик исказил лицо в ироничной гримасе. – Вы готовы убить короля, милорд? Того, кто даровал вам власть и свободу? Лорд Уильямс поджал губы, опустив глаза.  – Вы называете себя королем, сир. Но не знаете, что происходит у вас под носом… – сухо сказал он. Людовик сдвинул густые брови. – И что же вы хотите этим сказать, милорд?  – Я - ничего. Пусть вам это скажут те, кто ежедневно проводят время за вашим обеденным столом. Я слышал слухи, сир. Четверо объединились в братство… – едко бросил лорд Уильямс, и, сжав кулаки, стремительно вышел из кабинета.