Вероника и король

Свечи горели тускло, и их огонь качался на сквозняке, а стены, казалось, жили своей жизнью и прислушивались ко всему, что происходит вокруг. Коридор Версаля тянулся длинным туннелем, точно горло чудовища, которое проглотило его и теперь дышало ему в затылок. Лорд Уильямс вышел из кабинета короля.  Его разум еще затуманивала злость — тяжёлая, вязкая. Точно его охватила ненависть; и ее цепкие руки ползли к нему, стремясь захватить душу. Он усмехнулся. Тень на его лице дрогнула; то ли от проблеска внутреннего света, от ли от мерцания свечей в подсвечниках — слишком быстрого, чтобы его можно было разглядеть. Он не сразу заметил её — Веру, стоящую в нескольких шагах от двери, спиной прислонившись к холодному мрамору. Она не двигалась. Ее золотые локоны были завиты в мелкие кудри и спускались по оголенным плечам, на которых извивались, точно лианы, рубцы шрамов. Платье из пудрового атласа делало ее почти обнаженной; кожа девушки сияла в полутьме, как и ткань наряда, и на мгновение ему показалось, будто она стоит перед ним нагая, и в этой наготе он видел не соблазн, а невинность… Невинность, которая так манила его… Он всегда тянулся к тому, что было ему недоступным; знаниям, власти… Чистоте… Он отогнал морок. В коридоре было душно от ароматов ладана и нагретого воска. Лорд Уильямс, встретившись с ней глазами, моментально все понял, и с его губ сорвалось:  – Вы все слышали.  – Я шла к моему супругу. Ему сегодня нездоровится, и я…  Голос её дрогнул, но не от страха. Он заметил все — дрожь в руках, чуть прикушенную губу, сбившееся дыхание. Та, что привыкла держаться с достоинством, теперь теряла равновесие и была в шаге от падения. И в этом было нечто прекрасное… – Вы не умеете врать, Ваше Величество. Скажите мне правду, – в его устах эта просьба звучала, как передразнивание той мольбы, что срывалась с ее уст прошлой ночью.  Ночью, которую он слишком хорошо помнил. Ночью, в которой он был в шаге от победы… Но чем дольше откладываешь минуты ликования, тем слаще запретный плод… И это было его решение - не дать слабости сожрать его.  Он не любил, когда его волю порабощали. А ей это удавалось слишком просто.  Как в тот раз.  Как вчера. – Я… – девушка нервно повела плечами, затянутыми в пыльно-розовый атлас.  Он приблизился;  Его дыхание вновь обжигало ее кожу.  – Маленькая врунья… Вы все слышали… Он подошёл ближе. Слишком близко. Запах его камзола — пряный, горький, с ноткой железа — коснулся её кожи. Вера не двигалась; ее лицо, точно кукольное, не выражало эмоций. Он понимал: девушка старается не показывать слабость, но ему стоило лишь посмотреть в ее глаза, чтобы понять: сладость предвкушения уже терзает ее разум.  – Не говорите со мной, как с ребенком. Я королева… – девушка выпрямилась и подняла подбородок.  В этом движении он уловил наивность, и оно показалось ему столь занятным, что он не смог скрыть ухмылку.  – Вы хотите приказать молчать тому, кто вас сделал ею? - он вновь сократил расстояние между ними, и ему доставляло удовольствие понимание, что это влияет на нее.  Ее дыхание вновь сбилось, и он видел, как расширились ее зрачки, отчего глаза стали казаться большими, точно у олененка, который был загнан охотником.  – Вы лжете. Всегда лжете, когда вас просят говорить правду. Но вы лжете ради себя, - начала быстро говорить девушка. Ее речь сбивалась, а голос дрожал.  – Но сейчас вы солгали ради меня. Зачем? Ведь вам ничего не стоило сообщить Людовику о том, что я не беременна… Он бы разорвал брачный договор, и я… Я бы могла стать вашей, – последние слова она произнесла шепотом, точно боялась озвучить их; будто, если она их скажет - слова претворятся в реальность.  Он наклонился к ней, и между ними осталось лишь дыхание. Тишина плотно окутывала их, точно в кокон. — Иногда ложь — единственное, что делает правду живой, — произнёс он. — А иногда — то, что убивает её, — ответила она. В мерцании свечей его лицо выглядело, точно выточенным из мрамора.  Пламя, подрагивая, прорисовывало на нем новые детали, и казалось, будто каждый раз на нем вырисовываются новые черты.  Будто каждый раз она видит в нем тех мужчин, что любили ее и что любила она.  Вера отпрянула.  Ей казалось, будто это лишь сон, но отчего вдруг она так реалистично увидела их перед собой? Неужели она сходит с ума? Неужели она запуталась - в себе, в своих чувствах, своей душе, которая каждый раз откликалась на тех, кто давал ей то, чего не хватало? Людовик - власть, капитан Блад - свободу… И отчего ей видится, словно каждый из них сейчас стоял перед ней вместо него… И каждый из них был напоминанием о ее падении… Падении, виной которому - он. — Ради чего вы это сделали? — добавила она тихо. — Ради вас. Его бархатный баритон ласкал ее уши слаще, чем прикосновения накануне, что еще помнило ее тело. Она усмехнулась, едва слышно. — Ради меня? Или ради той, кем вы хотите меня видеть? Он поднял взгляд. Теперь они смотрели друг на друга — долго, почти мучительно. В её глазах — вызов. В его — бездна. — А если это одно и то же? — прошептал он. Она отвела взгляд, будто в последней попытке спастись. Но пальцы её, дрогнув, сами нашли его руку. – Не стоит, миледи. Не здесь. Коридоры Версаля полны глаз. А ваши прикосновения… Они лишают меня разума куда сильнее любого поцелуя… – Прошу вас, только не исчезайте… А ежели захотите исчезнуть - заберите меня с собой… – сорвалось с ее губ, и в то же мгновение перед ней разверзлась пугающая пустота, устремляясь вдаль коридором Версаля. Длинным, темным, точно нутро чудовища, что уже пожрало ее. *** Зал, лишенный присутствия короля Франции, померк; свечи стали сиять слабее, столовое серебро потускнело, и даже лакей, что подавал к столу завтрак, казалось, поник. Он поспешно вышел вслед за королем и лордом Уильямсом; следом стол покинула Вероника, сославшись на то, что не голодна, и теперь за столом сидело четверо. – Ну что ж, господа. Кажется, нам выдался удобный случай проверить, прав ли аббат… - протянул неспешно граф де Шанти, поправив выбившуюся прядь черного парика, отчего его светло-серые глаза казались светлее и ярче на фоне выразительного лица и крупного носа; его черты лица были типично французскими, но с округлой мягкостью; высокий лоб гармонировал с массивными линиями орлиного носа и подбородка, и мягко очерченные брови придавали его выражению лица задумчивости; казалось, граф каждую минуту был озадачен высокими мыслями, что отражалось на его лице.  – Вы предлагаете нам проникнуть в его покои прямо сейчас? - встрепенулся аббат, и его глаза, казавшиеся в полутьме зала черными, заблестели.  – Именно, - кивнул граф, улыбнувшись, будто наивность служителя церкви его забавляла. – Но времени у нас немного. Капитан Блад. Ваш выход, – сказал воодушевлено аббат, переложив четки из одной руки в другую.  Блад невозмутимо поднял бровь; – Интересно, святой отец… Является ли грехом то, что мы сейчас сделаем… С библейской точки зрения, – его лицо выражало иронию, и аббат поморщился. – Любое дело, сделанное во имя спасения чужой души - благо для Господа, – высокопарно сказал он, но его голос дрожал.  Лицо Блада вытянулось, отчего острые черты приобрели плавность линий; – А если во имя спасения чужой души придется убить? - сухо произнес он, поджав тонкие губы.  Аббат набожно перекрестился, что явно позабавило графа.  – Убийство, мой дорогой друг… - сказал он, вдруг отчего-то подмигнув Бладу, – не является спасением. Поверьте, мне об этом известно куда лучше собравшихся.  Блад внимательно посмотрел на него.  – А вы, граф, куда интереснее, чем я предполагал. В вас есть нерв. Я видел однажды похожего на вас человека… Но его судьба была незавидной, – сказал он размеренно, точно смаковал каждое слово.  – Вы расскажете мне об этом позже, – прервал его граф, и его губы растянулись в усмешке.  Блад пожал плечами, точно ирония графа была ему непонятна, и, потерев подбородок, вытащил из кармана сюртука блескнувший серебром компас. Несколько незамысловатых движений, что родились в его тонких пальцах - и компас засиял мерцанием, а четверо, что собрались вокруг него, испарились в воздухе.