Вероника и король

Покои лорда Уильямса напоминали не жилище, а лабораторию алхимика, в которой разум боролся с безумием. Воздух здесь пах железом, серой и воском. Стены были увешаны картами звёздного неба и чертежами, непонятными даже Петру, привыкшему к инженерным чудесам. — Ну и бардак, — пробормотал царь, осматривая стол, уставленный ретортами и стеклянными сферами.  — У нас в Адмиралтействе чище после боя. Аббат Градидье перекрестился, скривившись от запаха. — Здесь витает не дух Господа, а серного пламени, — сказал он. — Видимо, хозяин комнаты касался того, что не дозволено. Граф де Шанти молча осматривал чертежи. Его взгляд — холодный, внимательный — скользил по линиям, будто он читал письмо, написанное для него одного. Капитан Блад же стоял у письменного стола, вглядываясь в запачканные чернилами листы. — Здесь нет ничего, — произнёс он наконец.  — Ни схемы, ни упоминания о машине. Только астрономические расчёты и… — он прищурился, — формулы, будто написанные на крови. Пётр подошёл ближе, хлопнув его по плечу: — Так, может, и есть! Не зря же он говорил, что машина питается кровью. Аббат задрожал. — Кровь — жертва. Только не Богу, а иному существу… — Или науке, — сухо заметил Блад.  — Она питается кровью не чаще, чем ваша церковь, – добавил он, и голос его стал почти врачебным.  — Святотатство, язычество и ересь. Он сделал из королевы жертву науки… Если Людовик узнает - англичанину грозит смертная казнь… - прошептал аббат, опасливо оглядываясь по сторонам.  – Погодите драматизировать, святой отец. Пока что мы не нашли ничего, кроме расчетов. За математику не казнят, - иронично ответил Блад, прохаживаясь по комнате. – По крайней мере, в наши дни, – хмыкнул Петр, и по его блеску в глазах было видно - фраза Блада пришлась ему по душе. – Мне не понятна ваша позиция. Вы защищаете его? – поднял тонкую черную бровь аббат.  Блад поджал губы; – Я придерживаюсь того мнения, что человек невиновен, пока не доказано обратное. И хотя его личность мне не импонирует… Я не стал бы так яростно называть его язычником и еретиком. Я хорошо помню, как уважительно он относился к церкви.  – Вы помните другого лорда Уильямса, капитан. Тот, кто пришел ко мне на исповедь - был безумен и голоден, точно само порождение тьмы… Голоден от страсти… – на лице аббата отразился румянец.  Блад поморщился. Он остановился у мраморного столика, накрытого алой скатертью; на нем стояло несколько статуэток с греческими богами. Долго рассмотрев их, приподняв каждую, он так ничего и не обнаружил.  – Вероника… Ее Величество, – поправился он, – обладает талантом сводить с ума мужчин. И не признать этого нельзя.  Петр первый, разглядывая большой глобус, что стоял на подставке у книжного шкафа, хмыкнул: – Признайтесь, капитан Блад… Вы тоже стали одной из ее жертв. Блад промолчал. Граф де Шанти, обыскивая книжную полку, замер и обернулся в сторону капитана Блада, отчего-то долго посмотрев на него.  – Вы заложник, капитан Блад, – сказал наконец он. – Вы были рождены для моря, но осели здесь, в этих стенах, что для любого - золотая клетка, – изящные пальцы графа дрогнули, и на его руке блеснул рубиновый камень, — Что же до королевы… Я видел ее глаза, капитан. И должен сказать - она не пользуются своими чарами нарочно. Она сама не знает, что творит… В отличии от других женщин, которые живут благодаря тому, что питаются мужчинами. И таких мне тоже доводилось встречать.  — Вы говорите загадками, граф. Впрочем, вы делаете это слишком уверенно, будто знаете то, что неизвестно другим, - ответил Блад, и его губы растянулись в улыбке. — А вы, капитан, чрезмерно наблюдательны, — ответил тот, подняв на него серые глаза.  — Есть вещи, которые нельзя вскрыть ножом, – добавил граф сухо, и между ними проскользнуло молчание — густое, натянутое, как струна. Раздавшийся внезапно грохот заставил всех обернуться на звук; это Пётр шумно отодвинул кресло и открыл потайной шкаф в стене.  Внутри — ничего, кроме пыли и засохшего венка из лавра. — Вон, ваше “ничего”, — сказал он, махнув рукой.  — И заодно - ответ на вопрос, отчего ваш англичанин умеет исчезать, как дым. Воздух пах воском, железом и влажной бумагой — запахом тайны, что слишком долго зрела под замком. На столе, заваленном чертежами и разорванными страницами трактатов, блестел под наклоном свет свечи. В углу — разбитый пузырёк из-под ртути, рядом — медные шестерёнки, щепотка золы, словно от сожжённой бумаги. — Он сжигал документы, — произнёс капитан Блад, наклоняясь к очагу. Он провёл пальцами по краю пепла — зола была тёплой. — Недавно. Похоже, торопился. — Или знал, что мы придём, — отозвался граф де Шанти негромко. Его голос звучал спокойно, но Блад уловил в этой ровности напряжение, похожее на сдержанную усмешку. — Осторожный человек. И всё же слишком самолюбив, чтобы заметать следы до конца. Пётр Первый, стоявший у окна, отодвинул тяжёлую портьеру. На свет пролился узкий луч, высветивший на полу разбросанные бумаги. — Чертёж. Пороховая схема? — нахмурился царь, подбирая лист. — Нет, — сказал Блад, — это не оружие. Это сердце какой-то машины. Аббат Градидье перекрестился, бормоча что-то о суете дьявольской. — Люди возомнили себя творцами. Они строят машины, чтобы заменить чудеса. — Или чтобы их творить, — бросил граф, не оборачиваясь. Он стоял у письменного стола, неторопливо касаясь кончиками пальцев медной линейки, словно прислушиваясь к памяти металла. Блад прищурился. — Вы слишком интересуетесь наукой, граф. Для обычного военного, — заметил он с тенью усмешки. — Я сменил несколько лиц, капитан, прежде чем стал тем, кем вы меня знаете, — ответил граф.  — И останусь с этим лицом - если Господь позволит. Слова прозвучали почти как вызов. — Любопытно, — продолжил Блад, делая вид, будто изучает бумаги.  — Однажды я встречал одного человека с таким же выражением глаз. Но тот человек сгинул среди эпох. Граф улыбнулся — тонко, безрадостно. — Возможно, капитан, вы ошиблись. Люди вроде нас редко умирают тогда, когда следовало бы. Блад поднял взгляд. На мгновение их глаза встретились — и капитан понял: перед ним не просто французский аристократ. В этом взгляде было нечто, что нельзя было подделать. Память о боли, вина, усталость воина, что видел слишком многое. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, Пётр громко стукнул сапогом по полу. — Сюда, господа! — голос русского царя раскатился по комнате, как гром. Все подошли. На столе, под грубой папкой с расчётами, лежала карта. Карта старинная, пожелтевшая от времени. В центре — очертания были расплывчаты, но поверх них — выжженный знак: чёрная, как уголь, лилия. — Что за дьявольщина… — прошептал аббат.  — Знак проклятия? Блад взял карту в руки. Бумага была сухой, но пахла металлом. — Это не проклятие, святой отец, — произнёс он, щурясь.  — Это метка. Мне доводилось видеть подобное… Так клеймили женщин, которые пали. Во времена правления предыдущего Людовика. Он обернулся к графу: — Вы когда-нибудь видели подобное? Граф долго молчал. Потом ответил, не поднимая глаз: — Видел. Давно. Та, которая носила ее, была достойна смерти. Аббат побледнел. — Господь вас накажет, если вы продолжите в том же духе! — Меня уже наказывали, святой отец, — с усталой иронией произнёс граф. Он отошёл к окну и посмотрел на двор Версаля, погружённый в ночную дымку. — Каждого из нас. Одного — за гордость. Другого — за любовь. — А третьего? — спросил Блад негромко; Граф обернулся, и в его взгляде мелькнул блеск — узнавание, будто невидимая грань между ними дала трещину. — Третьего… за любопытство. Блад замер. Он знал этот тон, этот нерв, этот взгляд — откуда-то из прошлого, из другой жизни, когда мужчины сражались не за корону, а за честь. — Вы… — начал он, но граф резко прервал его, как отрезал кинжалом: — Не сейчас, капитан. Повисла тишина, гулкая, как набат. Пётр между тем сунул карту в рукав. — Возьмём это. Пусть ваши ученые головы ломают, что это значит. — Пусть, — кивнул Блад, глядя на графа. Граф стоял всё там же, неподвижный, задумчивый, словно слышал музыку, доступную лишь ему одному. И когда Блад прошёл мимо, то уловил тихие слова, что граф бормотал себе под нос: — Вечные цветы растут только на крови. И каждый, кто их срывает, оставляет на пальцах след. Блад обернулся, но граф уже отвернулся к окну. И Блад понял: профиль этого человека он видел когда-то… В том, ином времени…