Вероника и король

Комната Веры напоминала не покои королевы, а полевой госпиталь после шторма — книги раскрыты, на столе пузырьки с настойками, рядом свёрток бинтов и полупустая свеча, стеклянная капля расплавленного воска застывала, как эмбрион в янтаре. Блад вошёл без стука. — Вы снова не спали, — сказал он, глядя на её бледное лицо. — А вы — снова пришли без приглашения, – сказала девушка, и, с иронией во взгляде наблюдая за тем, как поклонился капитан Блад - размеренно, ритмично, прямо, добавила: — И вновь кланяетесь. Что ж, привычка – вторая натура. Он сделал шаг ближе, поставив кожаный саквояж на край стола. 
— Я пришёл с отчётом о здоровье Его Величества.
 — И как же Его Величество? — сухо спросила девушка, закрыв книгу. — Король жив и будет жить. Но, увы, с каждым днём все более напоминает тень. Болезнь его — не в теле, а в духе. — Болезнь моего супруга — в гордости, — сказала Вера, все ещё не глядя на него. — Он слишком долго верил, что бессмертен, – согласился капитан Блад. Вера не ответила, задумчиво глядя в окно, где версальский сад дышал осенним тленом. Его пальцы сжимали перчатки, его глаза прямо смотрели на нее; и Вера, казалось, не хотела замечать той неловкости, что нашла себе место между ними. — Есть ещё кое-что, — произнёс он после короткой паузы. — Граф де Шанти… Что вы думаете о нём? Вера наконец повернулась. — О нём? — переспросила она устало и чуть нахмурив брови. — Едва ли я хотела бы сейчас говорить с вами о нём. Блад не отступил; — Понимаю, — сказал он тихо. — Но позвольте узнать ваше мнение… Я хорошо знаю, что вы проницательны, и не могли не заметить того, что заметил я: я всё чаще ловлю себя на мысли, что уже видел его. Когда он говорит — кажется, будто говорит эхо из другого времени.
 И всякий раз, когда я пытаюсь вывести его на прямое признание — он уходит от ответа. Вера чуть приподняла уголки губ. — У каждого из нас есть тень прошлого, капитан. Он вдохнул воздух, чтобы ответить, но вдруг заметил, как её руки дрожат. Книга выпала из рук девушки, и Блад, подхватив её, нахмурился. — Вы бледны. Слабость вернулась? — Всего лишь усталость, — ответила она, но в голосе её послышалась хрипотца. – Я дала слабину, едва не поддавшись на чары лорда Уильямса… И это - итог, - горько хмыкнула девушка; – он говорит о любви… Но пользуется мной, точно сосудом. Блад подошёл ближе. – Я и граф де Шанти кое-что нашли в его покоях… И если нам удастся доказать, что он виновен… Я сам отправлю его в преисподнюю! Вера с горечью ухмыльнулась; – Не стоит. Он - мое испытание. Расплата за то, что я поддалась искушению власти. Блад приблизился к ней, и, аккуратно взяв за руку, прислушался к пульсу. — Вы должны больше гулять, Ваше Величество. И употреблять в пищу мясные бульоны. Ваш организм нуждается в силе, а не в воспоминаниях. Вера тихо рассмеялась. — Ваш век, капитан Блад, прекрасен. Но не так совершенен, как мой. Он приподнял брови. — Ваш? — повторил он. — Что вы имеете в виду? — Я не уверена, что могу ломать время и рассказывать вам об этом, — тихо ответила она, словно смущаясь. — Если это спасёт вас, — произнёс он твёрдо, — я готов ломать время. Она подняла на него глаза.
 — Не стоит. Вы и так уже наломали слишком многое. И, к тому же… Еще не изобретена та формула, что помогает определить группу крови. Я пыталась вспомнить ее… Но у меня ничего не вышло. Вера медленно встала, подойдя к столу, на котором лежала рукопись. Она протянула бумагу Бладу, и тот, взглянув на написанные ее почерком латинские буквы и цифры, удивленно вскинул брови. – Право, я удивлен. Вы занялись наукой? Вера хмыкнула. – В моем времени это обычные знания для каждого, кто закончил одиннадцать классов школы… - девушка пожала плечами. – Н-да, – с восхищением, точно ребенок, услышавший имя Бога, Блад изучал рукопись, – ваш век поражает прогрессивностью… Для меня эти надписи - лишь каракули на бумаге… Вера с иронией взглянула на Блада, и, заметив, что он действительно поражен, с гордостью выпрямилась. — В моем веке, капитан Блад, есть способ менять кровь. У людей она бывает разной — четырёх видов. Если соединить несовместимые — пациент получит осложнения, порой несовместимые с жизнью. Если же подобрать верно — можно вернуть человека к жизни. Это называется переливанием крови. Блад хмыкул; – Я слышал о таких опытах, Ваше Величество. Некий мой коллега из Англии уже пытался проводить подобные эксперименты, вливая подопытному кровь животного… И ничего путного из этого не вышло. Вера пожала плечами; – Вы живете в столетии, которое лишь начало шагать к науке, капитан Блад. Не забывайте - я родилась не менее, чем на триста лет позже… У нас есть такие специальные иглы из полых металлов, тонкие, как волос. Их соединяют прозрачные трубки… И благодаря им кровь течёт медленно, как река… Только нужно знать, подходит ли кровь пациенту. У нас это называется резус-фактор. Блад слушал, нахмурившись. Он шагнул к ней. — Если вам нужна кровь, ваше величество — возьмите мою. Наши тела… Уже когда-то знали друг друга. Значит, моя кровь не отвергнет вас. Она подняла взгляд — впервые за долгое время, Вера смотрела на капитана Блада прямо. В её глазах не было кокетства, только страх и решимость. — Вы понимаете, на что идёте? – тихо спросила девушка. Блад горько усмехнулся. И вместо ответа сказал: 
— Вы знаете, как это сделать? Тот опыт с переливанием крови, о котором вы говорите? Вера улыбнулась, но в ее глазах сиял блеск, что придавал ее выражению лица грусти.
 — Теоретически. Но здесь нет ни нужных инструментов, ни стерильности, ни знаний. Всё это… из будущего, которого здесь нет. Он прошёлся по комнате, потом вдруг остановился. – Я сделаю все, что угодно, если это поможет вам. Только дайте мне немного времени… Вера грустно хмыкнула, глядя на него. – А сейчас вы исчезнете, точно лорд Уильямс… И оставите меня. Блад подошел к ней, и, осторожно взяв за руку, поклонился. – Нет, Ваше Величество. Я хоть и изобрел машину времени, как и он… Но не стану злоупотреблять ею ради пустых эффектов. Капитан Блад поспешно вышел из комнаты, оставив Веру с грустной улыбкой, что делала ее лицо похожей на одну из нимф, что плясали на расписных стенах Версаля. *** Лаборатория капитана Блада находилась в глубине Версаля — в тех покоях, где когда-то хранились алхимические приборы мадам де Монтеспан. Теперь здесь стоял запах железа, нагретого стекла и озона, словно сам воздух подчинялся иным законам. Над рабочим столом, на котором среди четко выставленных колб единственным упоминанием о творчестве и свободомыслии был росчерк чернильных пятен - и то, некогда оставленный рукой предыдущей владелицы кабинета, мерцало устройство, что Блад создал под влиянием лорда Уильямса. На первый взгляд, это был обычный карманный хронометр в серебряном корпусе. Но стрелки его двигались против течения времени, а внутри, если приглядеться, переливались линии, похожие на сосуды человеческого тела. Блад, склонившись над ним, тихо пробормотал:
 — Если ускорить локальное течение времени, то процесс регенерации крови можно наблюдать без риска…
Он провернул боковое колесико, и в лаборатории что-то щёлкнуло — как будто сама комната втянула воздух. Свечи вспыхнули ярче, а капли, что стекали по стенке реторты, пошли быстрее. – И кто бы мог подумать… То, что служило во зло руками Монтеспан… Теперь служит во благо, – ухмыльнулся про себя Блад. А поскольку читатель явно задается вопросом, отчего госпожа Монтеспан имела лабораторию, и не выдумка ли это автора - историческая справка, которую, быть может, стоило бы упомянуть прежде, чем открыть дверь лаборатории; Когда-то в этих покоях жила мадам де Монтеспан — фаворитка, чьё имя произносили вполголоса даже спустя десятилетия после её падения. Женщина, чья красота сводила с ума королей, а амбиции — пугали богословов. Говорили, что здесь, в этих стенах, где теперь пахнет спиртом, железом и эфиром, однажды стояли реторты и стеклянные сосуды, наполненные мутной жидкостью. Что здесь кипела не только косметика, но и алхимия — та, что питала слухи о ядах, приворотах и чёрных мессах. Но мы помним; Монтеспан поступила опрометчиво, попытавшись отравить нынешнюю королеву в первый же день ее знакомства с теперь уже нынешним супругом; маркиза была, как мы видим, достаточно прозорлива, чтобы метко определить соперницу, но недостаточно умна, чтобы заметать следы. Виновная была выгнана из дворца, покои опечатали, но Версаль, как известно, помнит всё.
 И теперь, когда капитан Блад — человек науки, а не суеверия — вновь, благодаря разрешению Людовика, зажег здесь лампы и нагрел металл, стены, кажется, зашептали старое имя. Так уж устроен этот дворец: каждое новое открытие здесь совершается поверх старого греха. Но, вернемся к смелому опыту, что нашел рождение именно в столь неоднозначных стенах. К рассвету капитан Блад уже держал в руках устройство, напоминавшее капельницу — резервуар из прозрачного стекла, к которому вели две трубки. Он наполнил одну из них настоем из крови, хинина и настоя из шалфея — как замену стерильности.
На другую поставил пробный сосуд. Затем, взглянув на хронометр, Блад повернул стрелку назад на одну отметку. 
Время в комнате замедлилось: свеча застыла в миге таяния, капли ртути на столе зависли в воздухе, и даже его дыхание казалось густым. В этом безмолвии он опустил иглу в сосуд и стал наблюдать, как жидкость перетекает, как будто живёт собственной волей. — Если бы алхимики знали это, — сказал он вслух, — они бы не искали философский камень. Они бы искали сердце, которое не боится остановиться. Он достал блокнот и сделал пометку: «Если Вера выживет — опыт признать успешным.
 Если погибнет — казнить меня и предать земле подле нее, если погибнем мы оба - считать, что вина моя перед временем оправдана тем, что я пытался его обмануть.» И, повернув один из рычагов хронометра в нужное положение, Блад вновь сломал само время. Лаборатория опустела, и склянки, чуть сверкавшие стеклом в полутьме, стыдливо стояли на своих положенных местах; точно также, как и при своей предыдущей владелице. Только теперь они служили совсем иной цели…