Вероника и король

Всё стихло. Лишь часы, упрямо и с достоинством старого мушкетера, продолжали отстукивать секунды — вопреки разуму, их стрелки с самодовольством наряженного на бал вельможи поблескивали серебром и упорно шли вспять. Запах амбры и пионов все также висел в воздухе, щекоча ноздри присутствующих - точно напоминая каждому о человеке, которому он принадлежал, запах делал его почти осязаемым; точно лорд Уильямс не растворился во времени, а был здесь, в комнате, незримо наблюдая за сценой. Все молчали, и никто не решался заговорить первым. Наконец, Вера медленно поднялась с кресла.  Её движения были мягки и в каждом угадывалась хрупкость, точно тень от прежнего недомогания, но румянец, проступивший на ее лице, красноречиво говорил об успешности эксперимента. Людовик подхватил её прежде, чем она успела упасть; не только как король - свою королеву, но прежде всего как мужчина, привыкший опережать обстоятельства - женщину, нуждающуюся в сокрытии от чужих глаз. То было вполне объяснимо: на Вере было лёгкое домашнее платье — не из тех, что предназначены для глаз мужчин, кроме одного, кому на это давалось право небесной канцелярией. — Я позову прислугу. Они помогут вам одеться, — сказал Людовик с той строгостью, которой нередко прикрывают нежность, — а после… Вера подняла на него взгляд. В её голубых глазах еще сверкали слезы, а лицо выражало чувство вины. Она придвинулась ближе и шепнула - так, чтобы ее не слышали остальные: — Я пойму, если вы потребуете развода. Людовик помрачнел. Реплика девушки не дошла до ушей присутствующих, но граф, заметив выражение лица короля, многозначительно мотнул головой в отрицании, точно желая дать ему скрытный знак. – Не испытывайте мой гнев, любовь моя, – тихо ответил Людовик, – видно, вы в бреду после эксперимента. Иначе с чего бы вдруг вы решили, что я захочу развода? Вера виновато опустила глаза. – Я думаю, вы поняли, что я не ношу ребенка. Людовик улыбнулся; – Это дело поправимое. Пётр Первый не удержался от улыбки: — Что ж, господа… даже время и наука не властны над любовью, — сказал он, бросив косой взгляд на Блада. Тот отвёл глаза. В его движении не было стыда за невольно увиденные очертания женского тела той, что больше не принадлежала ему; скорее, в этой эмоции скрывалась боль, которую он не хотел показывать другим. Учёный внутри него торжествовал. Человек — скрывая чувства, собирал осколки прибора, словно виноват был он сам перед стеклом, что стало свидетелем его победы в науке и проигрыша в любви. Колбы позвякивали, будто возмущались, что их великое предназначение свелось к уборке. Граф с ироничным выражением лица подбоченился, и, положив руку Бладу на плечо, сказал с нотой торжественности в тоне: – Пойдемте, судари. Нам не пристало так долго задерживаться в покоях Ее Величества. И, точно повинуясь его словам, как приказу, все вышли из комнаты. Все, кроме короля и королевы Франции.  *** – И чем же вы расстроены? – спросил тихо Людовик, глядя на супругу. Вера укрылась одеялом, и, перевернувшись на бок, положила руку под голову. Девушка чувствовала себя опустошенной. То, что с ней произошло - и дело касалось вовсе не ласк супруга - заставляло ее испытывать вину и… Жалость?  Вера удивилась, найдя в себе это чувство. Она помнила тот последний взгляд, полный сожаления, тот запах, что до сих пор щекотал ей нос. – Лорд Уильямс спас меня… Все закончилось… Но я не чувствую радости, – честно призналась она супругу. Людовик нахмурился и, угрюмо вздохнув, положил руку на ее талию. Прикосновение мужа отозвалось в ней теплом; невольно Вера вспомнила первые дни, в которые зарождались их чувства. Но тут же в ее сознание прорезались слова того, кто исчез из ее жизни ценою своей, не дав объяснений; Точно хлыст всадника, они хлестнули ее больнее, чем укол шпаги;  - Историю творит тот, кто является ее непосредственным участником. И раз уж вы появились при королевском дворе, что мешает вам стать и королевской невестой, - ухмыльнулся он. - …Вы хотите приказать молчать тому, кто вас сделал ею? - он вновь сократил расстояние между ними, и ему доставляло удовольствие понимание, что это влияет на нее.  Ее дыхание вновь сбилось, и он видел, как расширились ее зрачки, отчего глаза стали казаться большими, точно у олененка, который был загнан охотником.  Вера едва пришла в себя; его присутствие, его голос, его прикосновения были столь реальными, что ей показалось на мгновение, будто она не в постели с супругом, а подле лорда Уильямса; что не супруг касается ее тела, а он… Людовик, заметив ее смену настроения, сдвинул густые брови. – Все хорошо? - спросил он озабоченно, – вы сама не своя после эксперимента… Видимо, нужно время на восстановление, – продолжил он, приблизившись к супруге и осторожно поцеловав ее в плечо.  В то место, где когда-то была метка, теперь - исчезнувшая.  Вера охнула, вспомнив о миледи.  – Леди Кларик! – воскликнула она, резко встав с кровати.  Людовик насторожился; – Кто она?  – Миледи. Та, кому принадлежит карта с лилией. Она еще во дворце…  Король привстал, оперевшись на матрас; простыня сползла с его тела, обнажив грудь - широкую, жилистую, покрытую черными курчавыми волосами в меру для француза. Вера невольно задержала на нем взгляд. Его долгий взгляд в ответ смутил девушку; точно забыв, что она - жена, Вера опустила глаза в пол. – Если эта женщина - ключ к вашей тайне… Нам следует разыскать ее, – согласился Людовик. – Лорд Уильямс говорил, что сейчас она представляется мадам Дюбарри и что наши гербы схожи… Я боюсь, у меня есть предположение, но опасаюсь его озвучить, - девушка повела плечами, и, встретившись с вопросительным взглядом мужа, продолжила; – Моя бабушка когда-то говорила мне, что одна из женщин нашего рода - француженка. Я не придавала ее словам особого внимания, решив, что она пошутила… Но однажды она разговорилась, рассказав мне, что ее фамилия имеет отношение к древнему роду, который служил Русским царям, а до того - Бурбонам. В стране в моем времени … - Вера осеклась. Она понимала - о революции при Людовике говорить не стоит, и поправилась, – спустя столетия, такая информация не считалась достойной о семье кого бы то ни было, поэтому те, кто были приближены к царям - скрывали свое прошлое… – Вера обратила внимание на то, как нахмурился Людовик, услышав о вскользь упомянутых девушкой переменах власти, коснувшихся ее родины. – То есть, вы полагаете, что Дюбарри - ваша родственница? – пояснил он, не став акцентировать внимание на политике в ее стране, что сменилась в другом столетии. Вера поджала губы. – Миледи, сир. И это явно не то родство, которым стоит гордиться.  – И как вы собираетесь найти ее? В моем дворце живут тысячи придворных… Лишь лорд Уильямс знал их всех до единого… – глаза короля стали сентиментальными, и он продолжил; - И никому не будет под силу изучить все документы по проживающим во дворце, чтобы найти нужные. Кроме него, естественно… Но, как видите, это невозможно, – Людовик удрученно вздохнул, – жаль. Придется искать нового архивариуса и советника в одном лице.  Вера грустно поджала губы.  – Его не хватает. И, порой, я чувствую виноватой себя перед ним… Людовик вскинул брови. – Перед этим пройдохой? Бросьте. То, что он сделал для вас - уберегло его от наказания куда серьезнее, – сжав кулаки, Людовик встал с кровати. – Но что же. Оденемся; видимо, придется беспокоить графа. Судя по всему, у него есть связь с этой женщиной… – А карта с меткой? Та, что украл у меня лорд Уильямс? - вспомнила девушка, догадавшись: лишь так она может доказать настоящую личность Миледи. Король нахмурился, точно припоминая; – В той суматохе, черт ее разберет, еще бы вспомнить. Кажется, она осталась в лаборатории нашего доктора. Вера выпрямилась и поправила волосы, упавшие на плечи кудрями. – Тогда я навещу капитана Блада. Думаю, эта улика поможет нам найти ее. Пока не знаю, как… Но я уверена, что она понадобится.  – Любовь моя… Пытливость вашего ума опережает столетия, – нежно сказал Людовик, и поцеловав супругу, потянулся рукой к шнуру, функция которого была вполне прозаичной. Шнуры-колокольчики, призванные беречь приватность господ, были той самой необходимостью, которая и создавала атмосферу Версаля. Слугам было неподобающе нарушать покой своих хозяев, особенно короля, ведь те могли быть заняты делами, недоступными чужим глазам — иногда столь же обыденными, как игра теней на стенах.  И, чтобы избежать казусов и неловких встреч, были изобретены эти чудесные устройства: достаточно легкого дерганья шнура, и колокольчик, словно тихий шёпот, сообщал: «Нужны ваши услуги», — не тревожа покоя тех, кто имел право на уединение. В этом изящном механизме была своя особая интимность: звон колокольчика был почти приватной командой, тихим сигналом, который понимали лишь посвящённые. Слуга, появляясь, знал, что вошёл не просто в комнату, а в пространство, где каждое движение хозяина — будь то важное письмо, тайный разговор или легкая минутная слабость — должно оставаться незамеченным.  И в этом, стоит заметить, заключалась истинная магия Версаля: технология, простая и изысканная одновременно, что позволяла придворным и их королю  жить в комфорте, не теряя границ личного пространства. Тайна, что хранили шнуры-колокольчики, оставалась неприкосновенной — ведь именно ради неё был придуман этот звонкий, но деликатный инструмент, этот маленький мост между личным и служебным, между величием и будничной заботой.  И именно в этом тихом, почти интимном взаимодействии дворец и его обитатели достигали полной гармонии.