Вероника и король

Брезжил рассвет — неуверенно, как рука старого фехтовальщика, пытающегося вспомнить прежнюю ловкость. Версаль просыпался. На аллеях, где по утрам обычно прогуливались дамы и кавалеры, обсуждая, когда же закончится война с Испанией, что позволит торговцам привезти новую партию кофе и шоколада, теперь воцарилась тишина. Небо ещё не определилось, каким будет день — ясным или трагическим. И это колебание неба было созвучно колебанию души графа де Шанти, того самого человека, которого одни называли героем, а другие — призраком собственной совести. Он шёл один. Лишь его гончая, белая и гордая, ступала рядом, тихо повизгивая от нетерпения. В руках Атоса была карта, на которой проступал знак лилии.  Он сперва осторожно поднес ее к носу. Убедившись, что карта еще помнит ее запах - тот, который ни с чем не спутать, тот, что приходил ему во снах десятилетиями, он нашел также и иной запах. Это был совсем другой аромат - тонкий, нежный, едва заметный. Королева держала в своих руках карту недолго, но этого хватило, чтобы на ней отпечатался ее след; и граф задумчиво потер карту в руках. Та девушка, хоть и обладала лицом «этой женщины», была слеплена совсем из иного теста… И каждый раз, когда он видел ее, в нем словно вспыхивал фейерверк… Но вовсе не тот, что озарялся пламенем при воспоминании о Ее запахе. Его чувства к Ее Величеству - девушке, что появилась однажды в его прошлом, и, как он считал, исчезла… А затем вернулась сквозь время, были совсем иного толка. Увидев ее в Версале впервые, граф понял: этот нежный цветок едва ли выживет в суровых условиях дворца.  И, как мог, он стремился оберегать ее от шипов вельмож и странных стяжений обстоятельств, что, так или иначе, ее настигали - словно отец оберегает дитя от невзгод. И кто бы мог подумать, что на ее хрупкие плечи ляжет вес всей Франции, а на ее аккуратную головку сам Людовик наденет корону. Граф хмыкнул; ему был понятен ее выбор, хотя, чисто по-мужски, каждый раз, когда он видел печаль в глазах капитана Блада, он сочувствовал ему искренне; и все же… Девушка эта пользовалась своим очарованием вовсе не так, как пользовалась им Эта Женщина.  Поначалу, когда он смотрел в светлые глаза королевы, чистые, точно горный родник, ему казалось: она сама не ведает, что творит.  Лишь со временем, после того, как Людовик соблазнил ее, а Блад - провинился в своей слабости, в ее глазах появился огонь; тот, что был так похож на Ее огонь. И в этом было ее главное проклятие… Граф нахмурился, вспомнив молоденькое и юное лицо той, которую впервые узнал как Анну де Бейль.  И его поразило, точно молнией… В ней, тогда, был тот же взгляд. Те же глаза, которые говорили: я еще не знаю, что я красива… Женщины… Порой, их так сложно понять мужчинам, особенно тем, кто привык дышать порохом и железом.  И порой, их красота привлекает внимание тех, кто губит их чистоту,а затем - винит в том, что они стали… Другими. Теми, кто научился мстить за то, что мужчины забрали у них. Атос поднял глаза к небу, и почти беззвучно произнес (точно не самому себе, а мирозданию):  – Мир осуждает их за то, чему сам их учит. Мы лепим из них идеал, а потом казним за то, что они живые. Мы клянемся в любви, чтобы после объявить их падшими, когда любовь становится слишком неудобной для нашей совести. Мы берем их чистоту, называя это страстью, а их ответную боль — называем грехом. И когда они становятся холодными, гордыми, опасными — мы удивляемся, как дети, обжегшиеся о свечу, которую сами зажгли. Граф понял слишком поздно: не дьявол создает монстра — а мужчина, что однажды сказал женщине «будь ангелом», а следом бросил её одну в аду. И в этом аду она научилась жить так, как следует жить той, которую бросили в ад. Его губы беззвучно шевелились, а лицо было отрешенным, точно он зачитывал молитву; - Она не родилась коварной — её такой создали мы, - Атос сам удивлялся мыслям, что снизошли на него, как внезапный луч солнца поздней осенью; - Каждая мужская ложь и грубость— шрам на её сердце, каждая измена — новый зуб у зверя, что должен защищаться. И теперь, когда я вспоминаю её, я не вижу чудовище. Я вижу наше творение. Моё. Чудо, превращённое в кару, розу, чьи шипы я сам вырастил, боясь её аромата. О, женщины… Мы требуем, чтобы вы были чистыми, но бросаем вас в грязь, и, когда вы поднимаетесь из неё — прекрасные, окровавленные, мы зовём вас ведьмами, только потому, что вы выжили. Граф понял, что его решение разыскать ее - истинно верное, и, вновь сжав карту, поднёс ее к носу пса.  — Ищи. Не королеву, друг, ее запах ты знаешь. Ту, другую, - сказал он, и пес, принюхиваясь, рванулся вперёд. В те времена охота была не просто забавой — охота была культом, формой искусства, и, если хотите, модой.  Короли охотились на оленей, министры — на должности, поэты — на вдохновение, а вельможи, утомлённые праздностью, на собственные чувства. Так Версаль постепенно превратился из дворца в огромный зверинец, где добычей становился каждый, кто ещё умел дышать искренне. И в этом обстояла главная ирония века Людовика: люди научились убивать из скуки. Когда не осталось войн, они объявили войну самим себе — дуэлями, интригами, соблазнами. Даже любовь превратилась в охоту, где каждый выстрел называли признанием, а каждую смерть — благородным поражением. Есть особая философия в искусстве поимки добычи: охотник должен думать, как зверь, чувствовать, как зверь, и в нужный миг — стать зверем. Потому что в тот момент, когда он видит добычу в глаза, между ними исчезает различие.  Умирает не тот, кто падает, а тот, кто колеблется. Но, Атос нисколько не колебался в принятом решении; он шёл вслед за псом, и шаг его был упрям и тяжёл. Он был из тех, кто привык выслеживать добычу - король ценил его за этот навык, и в охоте ему не было равных среди Версальских вельмож. Именно охота помогла ему приспособиться к новому миру, где сплетня была ценнее правды, и выжить в нем. И если в прежние годы охота значила для него игру — теперь это была исповедь. Он чувствовал запах Миледи — пряный, дерзкий, как вызов; тот запах, что можно спутать с благовонием, которым дышат священники в минуты исповеди, но святости в этом запахе не было, как и в душе его владелицы. Исповедь - зачастую недостижима грешниками и оттого грешники нуждаются в ней, как испытывающий жажду в засуху; и граф был именно тем, кто страдал от тяги к греховному и оттого в исповеди и нуждался. Собака, зарычав, остановилась у старой оранжереи. Ее белая шерсть, чуть курчавая, встала дыбом. Кусты плюща ползли по стеклу, скрывая позолоченную лепнину. Атос остановился, вдохнув тяжёлый воздух, где ещё витал запах духов; но первее всего он учуял страх. Страх той, что уже знала о его присутствии. — Тише, Дюна, — сказал он, погладив собаку по холке.  — Мы искали не зверя, а судьбу. И нашли ее. Он вошёл. Оранжерея выглядела пустой; лишь смазанная пыль на стекле и отблески едва различимого силуэта на мраморе говорили об обратном. И всё же — он почувствовал: она здесь. Голос, прозвучавший из густоты розовых кустов, был тихим и знакомым ему: — Разве вы не устали искать меня, граф? Граф сделал шаг вперед, положив руку на рукоять шпаги. Она стояла у окна, в чёрном платье, словно отблеск ночи, который заблудился в утреннем тумане. Глаза её были всё те же — глубокие и темные, как вино, которое хочется испить, зная, что опьянеешь. — Устал, — тихо согласился он.  — Но охотник имеет право на отдых лишь после выстрела. Она улыбнулась краешком губ. — Всё ещё любите говорить афоризмами? Поразительно. Я думала, вы исчерпали свой запас благородных фраз ещё в Ла-Рошели. Миледи вышла из тени, что прятала ее, и, открыто посмотрев на графа, точно вовсе не боялась его, хмыкнула: – А вы все прежний… Тот же взгляд, те же приемы… Время изменило ваше лицо, добавив ему морщин. Но они лишь украшают мужчину… Единственное, что в вас изменилось - безрассудство. Прежде вы бы уже повесили меня на плахе, Атос. А сейчас - ведете светский разговор, точно и не собираетесь убить меня. Время научило вас думать, прежде чем действовать? Глаза миледи были полны иронии.  Она стояла неподвижно, выпрямившись, точно статуя.  Он подошёл ближе - и ни единая мышца ее тела не дрогнула. — Осторожность — не страх, мадам. Это опыт. А опыт — моя единственная верная собака. Удивительное дело: чем старше охотник, тем меньше он стреляет. Он начинает понимать, что настоящая добыча — это не зверь, а момент, когда можешь, но не делаешь.  Так рождается благородство, то самое, что отличает охотника от убийцы и короля от палача. Она вновь хмыкнула, и, повернув голову так, что тень легла на ее выверенный профиль, искоса посмотрела на Атоса; — И всё же, вы снова пришли ко мне. Следили, выжидали, будто я олень, что забрёл на ваши угодья. — Ошибаетесь, — сказал он, — вы не олень, Миледи. Вы волк.  Волка надлежит выгнать из угодий, ежели вы захотели говорить афоризмами. – И убить, – добавила она за него грустно. Тень дрогнула в её взгляде. — Вы пришли за местью. Это ведь единственное, что вы умеете делать безупречно. Он медленно покачал головой. — Нет. Я пришёл за правдой. — Правда — роскошь, граф. Дороже любви, опаснее шпаги. — И всё же вы не сбежали. — Я устала.  Её голос смягчился.  — От вас, от своих имён, от вечных охотников, что ищут во мне зверя, чтобы доказать, что они — люди. Он протянул руку, и между ними затрепетал воздух. Она отступила. Снаружи собака залаяла — то ли чуя беду, то ли предупреждая. — Не приближайтесь! — крикнула Миледи, сжимая кулон.  — Я буду кричать! - ее высокий голос прорезал воздух и взвился к небу, что мерцало синевой за стеклянными сводами оранжереи. — Анна... — Атос произнёс это имя тихо, как отпущение грехов. Она подняла на него взгляд. — Не называйте меня так. Это имя умерло вместе с вашей верой в меня. Он хотел было ответить, но вместо слов — шагнул вперед. Миледи подняла голову, точно стремясь показать гордость. — Да, у меня было слишком много имен и мужчин. Но одно имя и одного мужчину я ненавидела также сильно, как и любила. Она сделала шаг вперед в ответ; и теперь между ними оставался лишь воздух, натянутый, как тетива арбалета. — Я пришёл не убивать. Я пришёл понять, зачем Бог позволил нам встретиться вновь, - голос Атоса стал тише. Она рассмеялась — горько, звонко, с той болью, что слышна только тем, кто когда-то любил по-настоящему. — Чтобы вы снова выбрали смерть, граф. Это - единственное, что вы умеете, – ее голос чуть дрожал, а правильные черты лица исказились в иронии. Атос опустил голову, и, глядя в пол, точно стыдился сам себя, тихо произнес: – Время, миледи… Учит двум вещам: ценности жизни и милосердию. Она затаила дыхание, точно удивленная его словами; – Так зачем тогда вы пришли ко мне, если не хотите меня убить?  Он поднял на нее глаза, серые, как крыло голубя; – За прощением.  И если не правда таилась во взгляде графа, придавая его глазам той ясности, что была неподвластна человеку его возраста - то мы не станем гадать, что именно придало глазам графа столь яркий блеск. Миледи же, наверное, впервые в своей жизни, услышав в его словах искренность, без сил рухнула на пол. Граф, подхватив ее за локти, осторожно прикоснулся к ней. – Что ж, граф. Зверь попал в капкан, - тихо, сквозь слезы, сказала Миледи. В саду, издали, послышался шум и встревоженные голоса.  Но оба были слишком увлечены исповедью…