Шаг за грань

«Пакуй чемоданы, Орлова, едем покорять Питер)» Такая смс-ка прилетает мне поздно вечером после выступления во втором туре. Снова и снова перечитываю сообщение Владимира Александровича, пока до меня не доходит: я еду в Питер! Мой радостный визг слышит весь дом, а спустя минуту в комнату стучится мама. — Дочь, у тебя все в порядке? — она осторожно приоткрывает дверь, а я тут же бросаюсь к ней на шею. — Я еду в Питер! — эмоции переполняют, хочется зацеловать весь мир. — Боже мой, неужели получилось? — она обнимает меня в ответ, — как я рада за тебя, умница моя! Так, — в голосе мамы проскакивают металлические нотки, — надеюсь, это все организовано? — Мамочка, это же не завтра, да и я сама толком ещё ничего не знаю, — от избытка чувств я взволновано кружусь по комнате, — думаю, Владимир Александрович позвонит тебе и все объяснит. У меня обещались прекрасные каникулы — три дня в культурной столице России, правда, под контролем учителя и мадам из городского комитета поддержки молодёжи, но это мелочи. Самое главное — почти три часа ехать в автобусе в компании сверстников, три дня тусоваться в крутейшем городе и, наконец, пройти последний тур, потому что Владимир Александрович уже затерроризировал меня с этой подготовкой. — Заново, Орлова! — властный окрик учителя звенит в пустом кабинете. — Влади-и-имир Александрович, я больше не могу, я устала и хочу домой, — жалобно плачу, пытаясь изобразить несчастную жертву. — Хватит страдать, — сообразив, что становится уж слишком деспотичным, учитель меняет тактику, — если сейчас прочитаешь чётко и выразительно, отвезу домой. — На заре ты её не буди…

***

— Ты что, серьёзно? Пол-литровка вина? — спрашиваю, возмущённо глядя на подругу. — Для поднятия настроения в холодном Питере, ведь в Питере — пить, — Маша торжественно вручает мне бутылку, которую я бережно укладываю на дно чемодана. — Выходим из автобуса, не расходимся, стоим и ждём меня! — деятельная мадам-руководитель выталкивает толпу полусонных ребят из автобуса, который привёз нас чуть ли не к порогу отеля, и отправляется получать ключи от номеров, оставляя учеников на попечение Владимира Александровича. — Эй, Орлова, не усни прямо на улице, — учитель протягивает мне стаканчик чая, купленный здесь же в автомате. — Если я усну, вы же отнесете меня в кровать? — не подумав, спрашиваю я, и смущённо отвожу взгляд от негодующего Клювина. — Да за какие грехи ты на мою голову, — закатив глаза, шепчет он. Меня заселяют в номер с двумя девчонками, которых я видела на втором этапе, кажется, у них вокально-инструментальный дуэт. Высокое искусство летит к чертям, когда мы в качестве морального успокоения перед завтрашним туром терзаем гитару «Батарейкой», которая стара, как мир. Написав маме сообщение, которое гласило: «У меня все в порядке, мы доехали и заселились. Люблю, скучаю, целую.» Я укладываюсь спать, стараясь не думать о том, как лучисто улыбнулся мне Владимир Александрович, протягивая картонный стаканчик, как помог дотащить тяжеленный чемодан и прочие джентльменские поступки учителя. На этом слове я несколько раз мысленно делаю ударение, стараясь убедить себя в том, что все фанфики бессовестно врут и что не может быть, чтобы эти поступки значили что-то большее, чем есть на самом деле. Честно говоря, я никогда не видела такого огромного ДК… Уже при виде массивной двери с витыми ручками, меня охватывает дрожь, а когда мы входим в зал, мне хочется сбежать автостопом обратно в мой маленький милый городишко, в котором сцена два на полтора. — Орлова, ты чего? — учитель протягивает мне чехол с платьем, указывая на дверь гримерки. — Я боюсь, — нелепо шепчу я, оглядываясь по сторонам. — Горе ты мое, — так же тихо говорит Клювин, — иди уже, если все пройдет гладко, с меня мороженка. И помни: сначала вдох, успокоилась и начала, — напутствует он, а я киваю, дрожащими пальцами цепляясь за чехол. — Орлова Екатерина, со стихотворением Афанасия Фета «На заре ты ее не буди», — громко объявляет ведущая, и я, еле уняв дрожь в коленях, иду к месту казни — микрофонной стойке. И снова, как когда-то на первом его уроке литературы, я ловлю на себе его испытующий взгляд, и кажется, что воздух звенит от напряжения. Ожидание результатов кажется сущим адом, поэтому мы с учителем коротаем время в кафешке ближайшего ТЦ, с обещанным мороженым.  — Итак, третье место в данной номинации получает Прокурова Елена, Москва, — под аплодисменты высокая блондинка поднимается на сцену за наградой. От напряжения я подаюсь вперед, вцепившись в подлокотники, а мой учитель, кажется, совсем не переживает — расслабленно откинулся на спинку, и только блеск в глазах выдает его эмоции. — Второе место в данной номинации по праву принадлежит Коневу Кириллу, Санкт-Петербург, — зал взрывается аплодисментами, этот юноша поразил всех своей харизмой. — На счет первого места у жюри было много споров, — держит интригу ведущая, — но, после долгих обсуждений, первое место в номинации «художественное чтение среди учащихся четырнадцати — восемнадцати лет» присуждено… — нервы на пределе, весь зал затихает, — Иржинской Валерии, поздравляем победительницу! По инерции я начинаю хлопать вместе со всеми, потому что она достойна победы. Натянув счастливую улыбку, на автомате вместе со всеми поднимаюсь на сцену за дипломом участника и статуэткой — золотая лира на постаменте, фотографируюсь для истории — и только уже в номере меня накрывает безутешная апатия. Вика с Лерой — мои соседки — уходят обмывать свое лауреатство, а я сижу на подоконнике и любуюсь ночным Питером — горят фонари, неутомимо едут куда-то машины… Под эту лирику я вспоминаю Машин презент и напутствие — в Питере пить. Конечно, напиваться девушке-подростку не к лицу, а тем более в одиночку, но в конце концов, живем один раз — мини-бутылочка открывается с легким хлопком. — Хе-е-й, Владимир Александрович, как насчет встретить рассвет на Поцелуевом мосту? — слегка пошатываясь, я вламываюсь к учителю в номер, чтобы в следующую секунду услышать: — Орлова, ты больная? Выйди, я не одет! — испуганный учитель натягивает одеяло до подбородка, а я, пробормотав смущенное «пардон», вываливаюсь обратно в коридор. Спустя пару минут Клювин выбегает вслед за мной, догоняет и, схватив за руку, начинает разглагольствовать: — Вот скажи мне, Катерина, какой к черту Поцелуев мост? Ты время видела? Половина восьмого! Я еще имею право на законные полчаса сна! — в ответ на все эти выкрики я показываю Владимиру Александровичу телефон с открытой вкладкой на обзор этого самого моста. — Думайте обо мне что хотите, но когда еще выпадет шанс встретить рассвет в Санкт-Петербурге? Как хотите, а я пошла. — Стой, ты, глупенькая, маленькая своенравная девочка, которая никогда не думает о последствиях, — в удивлении останавливаюсь, а учитель уже выходит из своего номера с двумя кофтами в руках, — ты погоду вообще видела, Орлова? И это последний раз, когда я иду у тебя на поводу. Кто из нас тут главный? — Какая красота, черт возьми! — восхищенно выдыхаю, оглядываясь вокруг. На мне тёплая, уютная и уверенно пахнущая мужским парфюмом толстовка учителя, и все это в совокупности с вином в моем организме кружит голову. — Да уж, пожалуй, ради этого стоило встать раньше на час, — Владимир Александрович почти перестал ворчать, хотя все ещё злится. — Вот скажи мне, Орлова, что ты творишь? Откуда это ощущение вольности, распущенность? Тебе семнадцать лет, ты девушка, в конце концов, — он прерывается, видя, что я почти не слушаю его, глядя на зарево восхода. Ярко-алый рассвет над Невой охватывает все небо, чётко очерчивает шпиль Адмиралтейства, Петропавловскую крепость, один за другим гаснут фонари, отходя ко сну до следующей ночи. — Ты замёрзла? — неожиданно нежно вдруг спрашивает меня учитель, заметив, что я пытаюсь согреть руки своим дыханием. — Горе ты моё, — он берет мои ладони в свои, горячо дышит на них, и от этого ощущения у меня бегут мурашки по спине, я окончательно теряю голову. Стоит мне поднять глаза на Владимира Александровича, я сталкиваюсь взглядом с его пронзительно зелёными глазами, которые смотрят на меня, не моргая. Это всё из-за вина… Вдруг осмелев, я, приподнявшись на цыпочки, касаюсь его губ своими, осторожно, не зная, как он отреагирует. В его глазах сквозит недоумение, брови удивлённо приподнимаются, но, к моему удивлению и скрытой радости, он не отстраняется, а наоборот позволяет мне продолжить. Мне окончательно срывает крышу, когда Клювин обнимает меня, а я чувствую биение его сердца и по-прежнему смотрю в поразительно глубокие глаза. Он подвигается ещё ближе и наклоняется, чтобы перехватить инициативу. Теперь он целует меня уверенно, но в тоже время нежно, почти одними губами. Это ничуть не похоже на поцелуи Кости, который всегда жаден до ощущений и целуется каждый раз как в последний, это что-то новое, необъятное и, наверное, именно так чувствуются бабочки в животе. У меня подкашиваются ноги, и я словно обмякаю в руках своего учителя, позволяя ему почти удерживать меня в крепких руках. Одна и та же мысль поражает нас мгновенно — мы испуганно отшатываемся и смотрим друг на друга. — Извините? — я невольно облизываю губы и пугаюсь этого движения, так неловко я себя ещё не чувствовала никогда. — Черт побери, Катя, — давно он не звал меня по имени, — что это было? Все вино уже выветрилось из моей бестолковой головы, осталась лишь смелость и странное опустошение. — Вы меня поцеловали, только и всего, — испугавшись собственной наглости, я поворачиваюсь и, не глядя на него, убегаю в направлении отеля. — Орлова-Орлова, что ты творишь со мной…

***

Оставшийся день перед отъездом прошел сумбурно — экскурсия в Эрмитаж, а затем в Петропавловскую крепость, причем на протяжение всей поездки мы с учителем не смели поднять глаз друг на друга: я — потому что чувствовала свою вину перед ним, он — не знаю почему, но чувство какой-то неловкости не покидало нас, обдавая холодом. — Мам, пап, как я соскучилась! — обнимаю родителей, которые встречали меня на автовокзале, замечаю Костю рядом с ними и тоже радостно обнимаю. Легкое чувство смущения — кругом столько людей, мои родители — охватывает меня, когда Костя нежно целует меня в шею, приветствуя. И как назло, именно в этот момент из автобуса выходит Владимир Александрович…