Этюд девятый: Джордж Уизли моя восьмая причина
«Мы держимся за воспоминания, потому что это всё, что у нас осталось.»
— Ты ведь все еще не добрался до своего письма, я ведь права? — за спиной платинового блондина возникла черноволосая Слизеринка. Пэнси тихо пробралась к нему и присела рядом. В гостиной факультета как всегда было тихо, аж уши резало от этой «загробной» тишины. Паркинсон тошнило от этой тишины, от своих сокурсников, от чертовского, темного Подземелья и зеленого цвета. Ее тошнило от того надменного настроения каким пропиталась гостиная. Она не могла выносить это. — Я на Смите. — Драко поднял вверх бутылку огневиски, проверяя сколько ещё алкоголя осталось в бутылке. И его было катастрофически мало. — Это было подло с его стороны. — ответила Паркинсон на минуту, совсем на мгновение, закрыв глаза и вспоминая какие-то отрывки из своего прошлого. — Он же Слизеринец, Пэнс, подлость у него в крови. — ответил Драко и припал губами к горлышку бутылки. Горькая жидкость опаляла горло и заставляла жмурится. Он пытался казаться хладнокровным, словно ничего не происходит, словно Грейнджер не пыталась покончить жизнь самоубийством, словно он не слышал как она и мадам Помфри обсуждали это вчера в Лазарете. — Но ведь он мог бы подумать о последствиях. Эта идиотка Браун знала чей это был стих. — Паркинсон отвела взгляд в окно. — Она рассказала об этом Парвати, а та своей сестре, та Дафне, а Дафна мне. Как ты можешь догадаться я не разносила это дальше. Знаешь, а ведь Гермиона сейчас в Хогвартсе, в Лазарете. Одна. Это всего лишь вопрос времени когда она продолжит начатое. — Не продолжит. Она не одна. — Драко словил на себе удивленный взгляд девушки и продолжил. — Я видел ее вчера. Точнее слышал. Как ты помнишь я вывихнул ногу вчера на тренировке и направился в Лазарет. В конце зала я услышал голоса, подошел ближе, а там Грейнджер проклинает все что придет на ум. Жалкое зрелище. Он поморщился и перевел взгляд на бутылку. Как писала Грейнджер, алкоголь не помогает утопить боль в себе. Помогает лишь на несколько часов забыться. На те несколько часов когда ты в отключке. — Ты слышал ее? — Пэнси все же посмотрела на него. — Так вот почему ты пьешь с самого утра, да? Тебя грызет совесть. — она прищурилась и выдохнула. — Или, скорее всего, это что-то типа ненависти. — Ты и ненависть? О чем ты, Драко? Быть такого не может. — она ухмыльнулась и посмотрела в его глаза. Впервые за все это время. — Ненависть к себе, Пэнс. Я чувствую ненависть из-за того, что не смог помочь ей, уговорить не делать этого, забыть о прошлом и жить настоящим. Да, Пэнси, я схожу с ума. — Я знала, что в конце-концов тебя одолеет депрессия, но предполагалось, что она начнется после твоего письма. — Я настолько ужасен? Что я сделал, Пэнс? Что-то мне подсказывает, что я обидел ее явно не своими словами, скорее какими-то действиями, да? — Тебя одолела депрессия из-за ощущения беспомощности и сильных эмоций Грейнджер, которые она выложила в своих письмах. И нет, Малфой, я не собираюсь отвечать на твой вопрос, дойдешь до своего письма и узнаешь. — Фамильярничать будем в загсе, Паркинсон. — съязвил Малфой. — Пойду-ка я дочитаю эти чертовы письма и закончу с этим. — и он уже было встал как повернулся к девушке и остановился. — Ты права, с этим эмоциональным прессом я начал чувствовать что-то типа жалости к Грейнджер. И отправился к лестнице. — Или ты чувствуешь к ней привязанность, Малфой. Признай это. — крикнула Пэнс. — Возможно, Пэнси, возможно.***
Это было прошлым годом, когда я была на шестом курсе. Все то же одиночество, страх и тишина в которой я проживала день за днем. Я хотела, чтобы люди мне доверяли, несмотря на то, что они обо мне слышали. Более того, я хотела, чтобы они узнали, какая я на самом деле, а не какой меня выставляют другие. Я мечтала, что однажды слухи останутся в прошлом. И если я хотела, чтобы ко мне так относились, значит, мне и самой нужно было попробовать доверять другим, независимо от того, что о них говорят и с кем они дружат. Я не знала. Я не знала, что без них будет так пусто. Просто огромная часть мира исчезла, а все остальные идут дальше. Но ведь, эта часть мира была отколота от меня, при чем здесь остальные. Они провинились в том, что им было плевать. Плевать на то, что я чувствовала, как мне было больно, как я переживала это. Им было все ровно. Всё, что имеет какую-либо ценность, приходит через боль. И я поняла это. Я хотела избавиться от этого одиночества, хотела, что бы около меня опять были друзья или хотя бы знакомые. С каждым днем мне становилось все хуже и хуже. Мысли о легком конце помогала мне прожить очередной день. И так было пока по Гриффиндору не пошел слух о дурацком списке. Списке «Лучших и Худших», в котором высмеивались и хвалились прелести каждой девушки факультета. Такова жизнь девушек. Люди осуждают тебя за внешность, за то, что о тебе говорят. Они вешают на тебя ярлыки. Мне кажется, мальчики сами определяют себя. Выбирают себе облик, за которым могут спрятаться большинство парней. Думаю, некоторые из них понимают, каково это — бояться, чувствовать, будто мир повесил на тебя ярлык, с которым ты должна жить всю оставшуюся жизнь. Все девочки сталкиваются с этим, но далеко не все мальчики. Мы ожидаем, что на нас навесят ярлык и мы сами с этим справляемся. Но не все могут избавиться от этого. После появления проклятого списка в гостиной все больше и больше было слышно шептания, смешки и переговорки друг с другом. Это выглядело жалко. Каждый считал своим долгом обговорить ту или иную девчонку, что попала в список. И я была в нем, не поверите, попала в сторону «Лучших». А точнее моя задница, черт ее дери. И каждый, черт бы их побрал, парень считал своим долгом пощупать мою пятую точку. В коридоре, Большом Зале, кабинете, на матче. Не имело значения где, главное, что это было правдой. И от этого мне становилось все хуже и хуже, я чувствовала себя униженной, словно кто-то бросил меня в грязь, а после еще и вытер об меня ноги. Я ненавидела это, но мне приходилось терпеть, каждый день. В гостиной, в Зале, кабинетах. Они преследовали меня. Всем этим я обязана Джорджу Уизли, который думал, что делает мне одолжение. Иди-ка к черту, Джордж. Когда вы знаете, что за вами наблюдают, вы улыбаетесь как можно шире, пытаетесь показать себя в самом лучшем свете. А в старших курсах на вас всегда кто-то смотрит, так что у вас всегда есть причина выглядеть лучше. Но я не хотела этого и каждый день мне приходилось прятаться под мантией, избегать людей, что ухмылялись уголками губ и кидали насмешливые взгляды. Шептались и провожали взглядом. Джордджи, я не виню тебя, ведь знала, что ты не специально и возможно ты и сам не ожидал, чем обернется все это, но все случилось так. Мой мир рушился, осталось лишь пять причин и я закончу это — приписано 20.10.1998 г.
Драко молчал и смотрел в стену, то сжимая письмо, то разжимая. Грейнджер нуждалась в помощи, он мог помочь, но не сделал это, хотя ежедневно наблюдал за теми усмешками и улыбками, что Гриффиндорцы прятали за рукавами мантий. <b></i>Бесчувственная, холоднокровная мразь.<i><b>***
Еще осталось пять причин одной из которых был Малфой, еще немного и все закончится. Возможно Малфой не заработает нервный срыв на почве эмоционального потопа Гермионы. Возможно.
