Остёр на язык

      С утра льёт мелкий дождь. Небо застелено тёмно-серой пасмурностью. Желание покурить убивается.       — Это, наверно, первый дождь, да, Вадим? — по-прежнему звенит Денис. — До этого только снег падал. Помнишь, когда всё растаяло, а потом навалило? Я думал, снова зима наступит, а нет. За пару часов растаяло. Мокро было, конечно, но свежо. Хорошо так.       Я смотрю в окно. За ним уныло, а освещённый кабинет выглядит непривычно. В нём некомфортно.       — Кстати, ты замечал, что в фильмах и сериалах довольно часто на похоронах дождь идёт? Или на тяжёлых моментах. Драматизируют по-страшному. Будто чёрных костюмов не хватает, слёз и цветов, нужно обязательно до нитки промокнуть, утонуть в грязи и…       Тогда дождя не было. Было сухо и солнечно.       У природы своя атмосфера.

***

      На полу станции растекаются грязные следы. Люди несут мокрые зонты, сталкиваются и препираются друг с другом. Рядом хлюпают кроссовки.       У выхода вижу картину: трое на одного. В стороне, почти в углу. Никому не мешают, внимание тактично не привлекают.       Я подхожу вплотную. Замечаю белые кроссовки и свитер в крапинку и слышу:       — Голос прорезался, хочешь сказать? — говорит спина посередине.       Дрочильщик не отвечает.       — Один раз цапнул да загаситься решил? — продолжает она же. Агрессивно и серьёзно.       — Не в этом, — отвечает Дрочильщик и поднимает лицо. Видит меня.       Так и замирает.       Окружившие его следуют примеру – смотрят на меня. Сколько внимания я привлекаю, даже не открыв рот. Денис, учись.       — Это же тот ненормальный, — говорит парень слева.       Так меня ещё не обзывали.       — А ты – пример нормальности? — спрашиваю я, навешивая улыбку, и достаю телефон.       Начинаю запись.       — Вали. Тебя это не касается, — вставляет агрессивно-серьёзный. В руке держит айфон.       — Касается, — я повышаю голос, чтобы привлечь народ. — Я из-за этого парня пострадал, — тычу в Дрочильщика. — Моральную травму получил. У меня есть полное право взыскать с него то, что причитается. Мешать будешь?       Я слышу затишье: гам и шаги исчезают.       Парень с айфоном раздражается: стискивает челюсти и пытается смирить взглядом. Но я не чувствую напряжения. В нём нет опасности. Он никак не влияет на меня.       — Что сделаешь? — нагло улыбаюсь я и направляю камеру на него. — Скажи, дорогуша, чем честь окажешь?       Ему хватает ума не вестись на дешёвую провокацию, но, кажется, хотелось.       Он цыкает и махает рукой. Проходит мимо и пытается задеть плечом, но я пропускаю его.       — Спасибо, — говорит Дрочильщик.       — Издеваешься? — Я вспыхиваю и выключаю телефон.       — Нет, — он таращит глаза, — нет.       Точно нет.       Но это «спасибо»… лучше бы оно не звучало.       — П-почему ты подошёл? — неуверенно спрашивает он, а я понимаю, что не отвожу от него глаза.       — Стало интересно, что происходит.       — О, понятно.       Дрочильщик опускает голову и принимается теребить лямку рюкзака.       Я до сих пор смотрю на него. И не могу отпустить.       Палец задевает швы, точно отсчитывает секунды моего сопротивления.       Это напрягает. Я не могу упустить этого из виду и пялюсь, вслушиваюсь, забываю о людях вокруг. Только и думаю:       — Почему ты сказал это?       Вопрос его озадачивает.       — Спасибо. Почему сказал?       Я сжимаю ручку зонта и понимаю, мне нужен ответ. Прямо сейчас. Без траты времени.       Как я мог игнорировать это любопытство?       — Я сказал потому, что, — Дрочильщик не сразу находит слова – он в растерянности: не ожидал ни меня, ни моего вопроса, — потому, что… ты помог мне осознать кое-что очень важное.       — Что это?       Он мнётся. Теряется на глазах.       Приструнить бы.       — Мой характер, — едва выговаривает он и замолкает. Помнит, что я не хотел слышать о нём.       — Дальше.       — Это… всё.       Не понимаю. Абсолютно. И эта паскуда ничего не объясняет.       — Ты не знал, что у тебя воли нет?       — Нет, я знал. Это… о другом.       — Так скажи, о чём.       Я представляю собой плотный кусок раздражения, который никак не может получить разрядки в виде паршивого ответа. Он не идёт из Дрочильщика. Дрочильщик не может его показать.       Вижу: он по себе такой. Это – его характер.       — Это всё одна ситуация, — собирается он, — и, не говоря о характере, я не могу полностью рассказать о том, почему поблагодарил.       Его палец уже должен был разорвать швы на лямке, а та нервозность, которая вырывается из меня, загрызть его. Я бы от такого избавился.       Сильно вздыхаю. Ставлю кулаки в бока, зонт ударяет по ноге, к слову напоминая о субботе. Я поднимаю голову и опять вздыхаю.       Всё ведёт к этому. Словами Александра Владимировича, настоятельностью Дрочильщика, моим неукротимым любопытством и внезапным терпением.       — Ну ты и дрянь, — говорю я и смотрю на Дрочильщика. Мои слова его будто бы не касаются. — Забыл твоё имя.       — Андрей, — называет он.       — Да, Андрей, ну ты и дрянь.       — Понимаю. — Он звучит и выглядит так, будто действительно понимает.

***

      На улице капает, поэтому мы зависаем в кафе.       — Прошу, — говорю я.       Дрочильщик Андрей вздрагивает и суматошно лезет в рюкзак. Из него он достаёт блокнот с мятой обложкой. Открывает, листает, быстро водит глазами и находит нужную страницу. Остальные были исписаны, с обеих сторон, некоторые страницы перечёркнуты, где-то обведены слова.       Блокнот он кладёт перед собой и застывает.       — Сначала, спасибо, что согласился послушать меня, — негромко говорит он и осматривается по сторонам. Вокруг нас другие посетители.       — Пожалуйста.       — Тогда, — Дрочильщик Андрей выдыхает через рот и ставит палец на строчку, — мой характер… Ты, уже прочитал про него. И о том, как он проявляется. И, — он делает глубокий вдох и не решается. Никак.       Хочу ударить его по ноге – слишком затягивает. Но не представляю, что поведёт за собой моё действие: затянет ступор или выведет из него. С Гошей и Стасом это – опробованная схема.       И почему я думаю об этом?       Не хочу спугнуть? Есть такое. Его монолог и без моего участия затягивается, а мой интерес не сможет прожить спокойно завтрашний день, если его не угомонить сегодня.       Пейджер бренчит по столу – привлекает моё внимание, а Дрочильщика Андрея заставляет вздрогнуть. Заказ готов. Можно забирать.       — Это тоже часть характера, — тихо говорит Андрей и прижимается к кружке. — Мне стыдно и… я иду против себя. — Он берёт блокнот и перекидывает несколько страниц. — Ты спрашивал, радовался бы я, продолжил бы, если бы это был не ты. Я не был бы рад. И не стал бы продолжать. Честно. Я… я не хотел этого делать. Но сделал потому, что я – такой. Потому, что мной пользовались. И я шёл на поводу. И я знаю, что это – только моя вина. И что я должен был сопротивляться тому напряжению, которое на меня оказывали. Но я не мог. Я не мог ничего сказать. И поэтому согласился. — Удивительно, до сути он не дошёл. — Они сказали, либо я буду… мастурбировать, — его голос затих, — либо на меня. И поэтому я согласился. Я… поставил себя выше другого человека. И поэтому твои слова подействовали на меня. Я о тех: «А если бы это был не я?». И я подумал: «В самом деле, если бы это был не тот человек, который мог ответить? Который почувствовал, но ничего не сделал?». Я совершил бы ужасную вещь…       — Ты совершил ужасную вещь. — Я не перестаю дёргать ногой и крутить пальцы. Его монолог затянулся, и это раздражает меня.       — Да. И я – дрянь, — покорно повторяет он. Но с улыбкой. — Я подумал, как это здорово, что ты можешь сказать такое. И не боишься оказаться в такой ситуации. И показать её другим. Ты сразу принял возможные меры, чтобы… остановить меня, — Андрей переворачивает страницу блокнота. — Мне это недоступно. Поэтому мной пользовались. И поэтому я делал, когда давили. И поэтому я – дрянь. И поэтому я благодарен тебе: ты открыл мне глаза. Если бы это был не ты, всё было бы намного хуже. Я бы только сожалел. Сильнее после того, что остался не пойманным, что могу спокойно жить, тогда как другой человек пострадал из-за меня. Я не думал об этом, но ты… включил мои мозги. И поэтому я попытался пойти наперекор тем, кто давил на меня. Но это оказалось непросто. — Вместо лямок он возится с пальцами: трёт, сжимает, сдавливает их. — Совсем не просто. Один раз я смог сказать им, что думаю, но потом… я снова был под напряжением и готов был согласиться со всем, что они скажут. Словно, только один раз я смог быть… немного смелее, чем раньше. А дальше никак.       — Те, кто давил на тебя, – те трое в метро? — спрашиваю я, колупаясь в вафле.       — Да.       Если они заставили его дрочить, значит, знали, за чем наблюдать.       — Они снимали видео?       — Да.       Я успеваю нафантазировать, как толкаю агрессивно-серьёзного типа в ответ на его выпад и он роняет телефон. Это была бы непреднамеренная месть за пустословие педсостава. Хорошее представление.       Но я возвращаюсь к реальности. Смотрю на Дрочильщика Андрея.       Слабость подвела его к преступлению, но моё открытое сопротивление восхитило его, а мысль о другом человеке – активировала вину и благодарность мне. Если кратко.       — Но преступления это не отменяет.       — Да, я знаю. И… и не говорю о нём. Я знаю, что…       — Ты – дрянь?       — Да, — он даже усмехается. — Я знаю, что через это нужно пройти. Чтобы взять полную ответственность за свои действия. И ты поступил правильно. Правда. Правильно.       Очень странно, когда преступник говорит жертве, что она поступила правильно, осудив его. Складывается впечатление, что преступник – неправильный.