Остёр на язык

      — Если хочешь, в благодарность, я могу заплатить, — предлагает Дрочильщик Андрей.       — Не хочу.       Я не ощущаю удовлетворения, и не грызусь из-за досады. Мне как-то безразлично.       Что произошло с моими чувствами? Куда делась злость? Почему я настолько спокоен? Из-за того, что узнал Дрочильщика немного лучше? Что теперь он и «Андрей»? Что я как бы вникнул в его ситуацию?       Ничего подобного.       Всё, что хотел сказать Дрочильщик, Андрей сказал. Я услышал. Теперь мы можем разойтись, оставить друг друга и ту субботу в отведённом ей числе. Но я не хочу.       Я не могу отпустить Дрочильщика потому, что чувства могут проснуться. Мне надо будет их выплеснуть. Поэтому проще держать его поблизости, чтобы сразу выдать порцию злости и матов. Но… сколько они будут просыпаться? Проснутся ли? Решение нелепо.       Впериваюсь в Андрея, прищурив глаза, и разрываюсь между: можно расходиться или посидим ещё, вдруг дойду.       Но оно не шло.       Дрочильщик, изредка ёрзая и оглядываясь по сторонам, сидит мирно. Ждёт вердикта. Перед ним закрытый блокнот. Он всё сказал.       — Телефон с собой? — спрашиваю я.       — Да, — Андрей показывает его.       — Тогда будь готов ответить на мой звонок.       — Ты позвонишь?       — Не точно.       Если я захочу высказать ему, то не дам себя проигнорировать.       — Ладно, — соглашается он.       Это тоже его характер?       — Ты специально ведёшь себя покладисто со мной?       — Я… нет. Я веду себя так потому, что… думаю, что сейчас мне стоит так вести себя.       — Что?       — Я про то, что это – нормальное моё поведение. И я не делаю это специально.       Тупой характер.       — Вали, пока не наткнулся на другие мои словечки, — с щедростью говорю я, пуская в Дрочильщика последнюю стрелу.       — Хорошо, — усмехается он. — Спасибо тебе.       — Да-да.       — Пока. — Звучит странно.       Мне повезло? Человека исправил. Попался бы перец, который на мою защиту ответил потоком злости или насилия, а потом проклинал матами при встрече, и что я бы делал?       Реагировал в ответ – теми же словами и действиями. И других мыслей, кроме: «Пидор ёбаный», в голове не было бы.       Но именно эти слова, не похожие на первые, но идущие от них, изменили человека.       Я против этого. Так не должно быть. Но… изменение произошло. За эту грязь мне сказали «спасибо», тогда как я использовал её, чтобы разрушить.       В вечерней глухоте я не хочу ничего чувствовать. Но уже ощущаю вызревающее омерзение к себе.

***

      Поздно возвращаюсь домой. Я не устал, но ощущение силы внутри тела испарилось.       — Ох, Вадим, с возвращением, — голос мамы звучит взволнованно.       — Привет. Что-то случилось? — Я никак не мог снять кроссовок.       — Я звонила тебе, но ты не брал трубку. Забеспокоилась, — говорит она, держа руки у груди.       Я достаю телефон. Он стоит на беззвучке. Два пропущенных от мамы.       Сегодня четверг.       — Мы хотели посидеть. Я забыл.       Выветрилось из головы.       Дрочильщик Андрей!       — Извини, — говорю я. — Уже поздно, да?       — Нет, не поздно, — с улыбкой отвечает мама. — Но ты выглядишь болезненно. Устал?       Почему она замечает?       — Немного утомился. Всё в порядке.       — Хочешь отдохнуть?       — Я бы… посидел с вами и поговорил.       — Заварить чай?       — Лучше кофе. Спасибо.       Я слушаю маму и старика, но не участвую в разговоре. От тёплого кофе я мякну и не замечаю, как засыпаю в кресле.

***

      День растягивается: перемены удлиняются, уроки вмещают в себя по восемьдесят минут, Денис говорит много и будто бы бесконечно – его словоток не обрывается, раздражающая энергетика становится вязкой и густой, как и у Гоши; я не выкуриваю сигарету к концу перемены – в моём воображении она не тлеет.       — Вади-и-им, — тянет Гоша, подлизываясь, — я бы не назвал это причиной…       Я, не проговаривая в мыслях действия, достаю сигарету и протягиваю Гоше.       Он в ступоре. Ребята подхватывают его реакцию.       — Тебе поставили онкологический диагноз?       Я кидаю в Гошу сигарету, но из-за ветра она обрывает свой полёт и поддерживает иллюзию замедленного времени.       После уроков прихожу к Александру Владимировичу. Прислушиваюсь и стучусь.       — Здравствуй, Вадим. Рад тебя видеть.       — Да, я тоже, — говорю тише обычного и присаживаюсь.       Не спрашивая про чай или кофе, Александр Владимирович садится. Я смотрю на него. Он сосредоточен на мне.       — Как ты себя чувствуешь?       — Я бы сказал… озадачено.       Я думаю об этом: я – другой. Не такой, какой с родителями, с Гошей и компанией, не такой, каким был два года назад. Это другая роль. И я не знаю, для кого она предназначена.       — Чем озадачен?       — Чем? — Вчерашним днём. — Я встретил его, Андрея. Опять. И… мы поговорили.       — О чём говорили?       — О том, что он хотел мне рассказать. Когда ещё написал письмо.       — И как тебе?       — Странно, — отвечаю, не осознавая.       — Что странного?       — Ну, я не понимаю, — опираюсь на колени, — почему… почему он сказал мне «спасибо». Он сказал почему, но… я всё равно не могу понять. Я… материл его. Унизил. Публично. Написал на него в полицию. Из-за меня он официально стал «преступником». И всё равно он сказал «спасибо». Потому что это помогло ему измениться. И улыбался.       — Даже улыбался?       — Да.       — А как он улыбался?       Я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда говорил «спасибо». Как усмехался «дряни», которой я его обозвал, и беспрекословно принимал прозвище. Как спокойно ему было со мной, несмотря на то, через что прошёл, будучи ведомым и безвольным.       — Легко. И… освобождённо?       Александр Владимирович кивает.       — Вадим, сейчас ты испытываешь вину за то, что материл Андрея? унизил на людях?       Я пытаюсь вникнуть в свои чувства.       Одно недоумение.       — Нет. Я только не понимаю.       Маленький зазор тишины.       — Я правильно понимаю: Андрей поблагодарил тебя за то, что ты сделал потому, что это помогло ему измениться?       — Да.       — Но ты считаешь, что за такое благодарить не надо?       — Так ведь!.. Я же сделал это.       Почти хватаюсь за голову. Чувство похоже на гнев, но оно утихает слишком быстро.       — Считаешь ли ты своё поведение в метро – плохим?       Я замираю.       Я не думал, что поступил плохо. Я поступил правильно. Я защитил себя. Я вёл себя так и раньше, и это не было плохим. Это было естественным и обычным. Это – мой образ жизни. Все эти два года.       Но тот я, который сидит рядом с Александром Владимировичем, в этом не уверен. Кроме того, он почти согласен, что это плохо. Но я же знаю, что это не плохо – это нормально. Я делал так раньше и не сомневался.       Но почему сомневаюсь сейчас?       Я не могу ответить. Не могу сказать «да» – я не считаю своё поведение плохим. Я не могу сказать «нет», потому что не уверен.       Я… не верю себе.       Руки начинают чесаться. Я хватаюсь пальцами за пальцы, усмиряю обе стороны. Хочу курить. Думаю, как выхожу из кабинета и закуриваю на улице – становиться немного легче. Но я не могу уйти. Но мне хочется.       Опять некомфортно.       Я сцепливаю пальцы.       — О чём это молчание? — спрашивает Александр Владимирович.       Мне страшно. За «да» и «нет». Но перед кем?       Я смотрю на Александра Владимировича. Не перед ним.       — Не знаю, — произношу тупую комбинацию. — Мне трудно ответить.       — О чём думал?       — О том, что… не могу сказать «да». И «нет».       Тяжело дышать. Будто я не перед Александром Владимировичем.       — Можно сказать, что какая-то твоя часть, считает поступок в метро плохим?       Я опасливо киваю.       — Но другая уверена, что в этом нет ничего плохого? — Опять соглашаюсь. — Кто-нибудь из твоего окружения мог бы сказать, что ты поступил плохо?       Вспыхивает множество образов, но только один я зову по имени. Коля.       Я не знаю, почему он. У меня не было возможности узнать, кем он посчитал меня в тот день, что думал потом, когда видел.       Но, я точно знаю, его представление обо мне не могло остаться прежним. А то, что я поступил «плохо», – упрощённый вариант.