Остёр на язык

      Разговор идёт тяжело. Будто под водой, где нужно преодолеть шаг за шагом, по дну, десять километров. Ноги вязнут в песке, вода отталкивает тело, воздуха не хватает.       Мне надо ответить, что это Коля. Но я не рассказывал Александру Владимировичу о нём или о том, что произошло между нами. Это никогда не было нужным.       Я не уверен, что это необходимо сейчас.       Дело не в доверии, – я доверяю Александру Владимировичу, – дело в ситуации. Я никому о ней не рассказывал. Знают я и Коля. И Матвиенко.       Я ощущаю злость. Старую, потухшую, но взывающую из пепла.       — Блять, — шепчу я. Злюсь и чувствую, как склеиваюсь.       В другой ситуации я собираюсь.       — Такой человек… был. Мы с ним не контачим.       — Он был близким человеком?       Был.       Не хочу говорить об этом. Не хочу вспоминать то время, которое мы провели. Не хочу сожалеть. Но – это уже случилось.       Мы долго были вместе. С ним я всегда чувствовал себя увереннее. Наверняка, только красовался – проявляя сильные стороны, чтобы не упасть лицом (и всё равно упал), шёл впереди, лез первым, тянул за собой, когда Коля сомневался, и в ответ получал его поддержку. От которой я отказался. От которой избавился парой слов, за один миг.       Всё испортил.       Гнилая кочерыжка.       — Да.       Я чувствую, что падаю. Что Александр Владимирович уводит от одного состояния к другому. А я не могу рассказать ему всего. Может, это мешает.       — Извините, — говорю я, — слова никак не лезут.       — На что похоже это «не лезут»?       Не понимаю его вопрос.       — Ком в горле? Спазмы?       — Думаю, — я кладу руку на шею, — я их не чувствую.       — Как это?       — Ну, — сам не знаю, — будто у них нет формы. С моим голосом. Вот так.       Вытягиваю ответ за ответом. Не могу связать, зачем они Александру Владимировичу. Иду наугад и не знаю, куда свернуть. Поэтому сворачиваю каждый раз. Нет прямой и проверенной дороги.       Домой возвращаюсь опустошённым. Без негативных чувств, без радостных.       Я вымотан.       Курю от школы до станции, от станции до дома. В пачке остаётся мало.

***

      — Ты как, друг? — спрашивает Стас.       — Нормально, — мычу и закуриваюсь.       — Отказали в возбуждении дела?       — Что?       — Ты не в курсе?       — О чём?       Стас выглядит озадаченным.       Ставит сигарету за ухо и достаёт телефон. Печатает и отдаёт мне.       — После того, как ты подал заявление, тебе должны были сообщить: возбудят дело или нет. В течение десяти дней. Уже недели две прошло?       — Да.       — И ничего не сообщали?       — Да.       — Россия, — усмехается Стас.       — «Почта России» разносит своё влияние по воздуху.       — Это – выражение менталитета страны.       — Ага.       Я смотрю на открытую страницу: «Статья 133. Понуждение к действиям сексуального характера» – мой случай.       — Тебе ничего не объясняли?       Пытаюсь вспомнить субботу, за ней вторник.       — Наверняка объясняли. Я не слушал.       — Честный ответ.       Не помню, что обсуждали, о чём вели разговор.       — Штраф? — читаю дальше.       — Поскольку ты несовершеннолетний, но тебе уже стукнуло шестнадцать, ему грозит до пяти лет лишения свободы.       — Ого, — без энтузиазма удивляюсь.       Дрочильщик Андрей выглядел спокойно для человека, которому грозит тюрьма. Будто его это не волновало. Единственное, что было важным, – разговор со мной.       — Ему могут дать условно?       — Вполне.       Здесь я должен разозлиться? Обматерить карательную систему?       Но я ничего не чувствую, будто меня это не касается. Уже не касается. Срок воздействия истёк.       Тру колени и тянусь к сигаретам. Достаю новую.       — Нервничаешь? — спрашивает Стас.       — Не знаю. — Одёргивает позже.       Опять не знаю.       — Ты… как-то утих, друг.       — Ты не первый, кто это говорит, — сдерживаю раздражение улыбкой. — Так заметно?       — Достаточно.       — Блять.       — А это «блять» не похоже на предыдущие.       — Издеваешься, гнида. В сердце колешь.       — Почти что. — Специально молчу. — У нас есть целый вечер на репетицию.       — Спасибо.       Ложусь с бэхой на бок. Оставляю её в стороне, сам переворачиваюсь на спину.       Плитка отдаёт холодом, солнце припекает. Небо красивого синего цвета. Особенно глубокого в центре, по краям – бледного.       — Тебе, — голос Стаса почти пропадает, — нужна помощь?       — Нет.       Если бы я знал, в чём мне нужна помощь и нужна ли, я бы попросил. Сказал бы.       — Но спасибо, — я улыбаюсь.       Что-то во мне изменилось. С четверга, в кафе с Дрочильщиком Андреем. С его слов. С моих слов.       Опять всё делают эти неправильные слова.       Я смотрю на Стаса. Он, перевёрнутый, слабо улыбается.       Наверняка, его тоже изменили слова.       Нас всех, в какой-то момент, сделали слова, которые повлияли сильнее других. Чаще они – дерьмовые.       — Не катается сегодня, — говорит Стас.       — Когда у тебя катается?       — Когда тебя нет.       — Звучит так, будто я мешаю.       — Нет. Ты… помогаешь.       Стас берёт сигарету и поджигает. Затягивается и выдыхает:       — Избежать одиночества.       Облака закрывают солнце. Стас ссутулится, почти ложится на колени. Становится меньше и замолкает.       Если бы помогал.