Остёр на язык

      Достаю мятый листок с извинениями Дрочильщика. Читаю. Перечитываю. Те же слова, тот же посыл, тот же характер, но меня не злит. Не беспокоит. Не трогает.       Расправляю бумагу и кладу под учебники.       Что мне с этим делать?

***

      — Доброе утро, Вадим, — говорит с улыбкой мама.       — Добрый… день, — замечаю 11.37 на часах.       — Организовать завтрак?       — Пожалуйста.       После полуденного завтрака подходит старик. Травит пару второсортных шуток и переходит на серьёзный тон. Дело возбудили.       Если бы Стас не просветил, я бы удивился и накинул старику светлых мыслей. Поймал бы на лаже. Не упустил бы.       Родители объясняют, что будет происходить и как, несмотря на наличие прямых доказательств. Так работает система.       Для подобных дел нужен отдельный суд, чтобы не ждать два месяца. А если я забуду? Опять вспоминать? А если вспылю? Моральный вред компенсировать будет?       Вот счастье.

***

      Без Дрочильщика время оседает.       К замечаниям знакомых могу добавить, что затих не только я, все сбавили обороты, когда история оттеснилась настоящим в далёкое прошлое. Будто её не было. Но она была. Для меня, моей семьи, для Дрочильщика Андрея и, должно быть, для его семьи.       Я впервые задумываюсь об этом: он – не одиночка. У него есть семья, родители.       Они знают, что сделал их сын? Если узнали, помогли?       Большинство моих знакомых не полагается на родителей. Каким «знакомым» окажется Андрей?       Из любопытства пишу. Он отвечает: «Мама была в шоке. И потом долго злилась, и кричала. Думаю, она очень волновалась, но не могла выразить чувства по-другому». Краткий ответ по теме.

Надеешься на условное? 10.56

      Да 11.01       На исправительные работы. Так смогу искупить вину 11.01       «Передо мной надо вину искупать», – недовольно тычу в экран.       Честный ответ.       Ты будешь недоволен таким решением? 11.10       Буду. Но не пишу. Что-то останавливает: те же погоревшие эмоции. Заслужил. Никак иначе. Поэтому недоволен. Но недовольства, как такового, во всей красе и силе, я не ощущаю.       Почему так?

***

      Майские праздники выдаются жаркими. Классом едем на шашлыки в сопровождении нескольких учителей и сильно ответственных родителей. Такими оказываются родители Васи. Громкими, заводилами, в отличие от сына инди-культуры.       — Ну-ну, налетайте! Пока горячее!       — Твой отец прирождённый торгаш, — комментирую я.       — А твои идеальные родители где? — язвит Вася.       — На работе.       — А нормальные люди отдыхают.       — А счастливые работают.       — Так себе оправдание, — утешает Гоша.       — Твоих тоже не видно, — замечает Петя.       — Им не до этого.       Я обвожу взглядом присутствующих. Многим родителям не до этого.       — Ну, жрать так по полной! — наставляю я.       Семьи Дениса не нахожу, сам он торчит в стороне, что почти вызывает жалость. Создаёт впечатление изгоя. Хотя на деле таким не является.       Эта мысль опустошает.       Всё-таки жалко его. Нелегко быть одному. И нехорошо забивать время с человеком своей бесконечной болтовнёй.       — На место положил, — угрожаю Гоше, ломая пластиковую вилку о деревянный стол.       Он замирает с куском мяса.       — Опиздюливаться будешь.       — За общее мясо?       — За мясо из моей тарелки.       Любит он мои нервы трепать.       Весь день собираем нотки внимания от учителей и родителей, то матернулись громко, то при ребёнке, то запалили с сигаретой, то вид у нас «сильно демонстративный». К замечаниям уши быстро привыкают, поэтому головы бессмысленно кивают, пока мы продолжаем материться и курить.       Под конец линяем, прихватывая Дениса. Сначала он ломается, но, когда я говорю, что его семья не обезумит, если он вернётся на час позже, соглашается.       — Тебя будто шантажом вынудили, — говорит Петя и осматривает Дениса – раз третий или четвёртый.       — Если бы я не хотел, то не пошёл бы, — отвечает притихший Денис.       Он плёлся в хвосте и не трещал без разбору, как со мной.       Ситуация другая, условия не те, но в этом ли причина?       Я оглядываюсь, цепляюсь за прыщи и опущенный взгляд. Петя, как всегда, меток в выражениях.       Шляемся по берегу: по песку и камням, реже по осколкам зелёного стекла. Солнце тянется к горизонту и почти не меняет цвет неба. Ветер с речки пресный и мягкий.       — Добрались, — стонет Митя и садится на песок.       — Ебать ты слабак.       — Вадим, — Митя поучительно выставляет средний палец, — не ты вчера шлялся с матерью «за покупками» по ебучему гиперцентру.       — Бюстгальтер помогал выбирать? — спрашивает Вася.       Мы разражаемся смехом.       — Без шуток про «мамку». Табу. — Отчеканивает Митя, но после давит улыбку. — Ублюдки.       — Благо у тебя семья полная, можно ещё про отца пошутить, — не останавливается Вася.       — Попробуй, пошути.       Пока перебрасываемся любезностями, Денис откалывается. Кажется, если бы он знал дорогу, непременно бы ушёл.       В перерыве между обсасыванием темы Данила с торжественным видом вываливает из рюкзака баллончики. Кое-где мятые, с пятнами краски.       — Данила, сколько в них? — спрашивает Митя и берёт один.       — Чистосердечно не ебу, — отвечает Данила, — брат свалил всё, что было не жалко.       — Тут и остатков на полноценную работу хватит, — Гоша встряхивает баллончик и рассматривает стену заброшенного завода.       До нас её уже украсили рисунками и всевозможными надписями, но вот самое главное – мы ещё ничего не оставили.       Парни разбирают снаряжение и принимаются трясти банками. Я выбираю баллончик с ядовитой зелёной краской. Денис не подступается, поэтому я кидаю ему на свой выбор. Он не ожидает – кипешит, поздно вытягивает руки, почти роняет, но ловит, прижимая баллончик к себе. А потом смотрит с вопросом.       — Включайся, — говорю я, — потом статью о них прочитаешь, натрещишь ещё, — и в этот момент мне хочется улыбаться.       Здесь, на берегу реки, под закатом, со всей компанией, которая, кажется, не изменилась с первой встречи, я забываю многое. Может быть, слишком многое, но мне нравится. Нравится запах лака в воздухе, следы краски на пальцах, несуразные рисунки, которые не претендуют на правильные пропорции и эстетику.       Вася распыляет краску вокруг себя.       — Ты – торчок? — ору я, убегая от него.       — За инди-культуру! — кричит он, догоняя меня, и оставляет пятно на футболке.       — Больной! — в горло смеюсь и давлюсь запахом краски. — Спасите-помогите!       — Похоже на импрессионизм, — комментирует Гоша.       — Не согласен, Георгий, это – лютый постмодернизм, — противопоставляет свою точку зрения Данила.       — Это – красный паук, — говорю я и оставляю пятно на футболке Гоши.       — С ума сошёл?! — ревёт он.       — Это всё поклонник инди-культуры, — я тычу в Васю с зелёным крестом на спине.       — Он меня довёл! — орёт Вася.       — Это… — начинает Денис и обрывает, когда мы смотрим на него. — Это бархатный клещ. Очень прикольный, — от его оптимизма и уверенности в своих высказываниях не остаётся былого налёта.       Мы переглядываемся.       — Так надо подписать! — подвожу итог я. — Данила.       — Так точно, — отвечает он, и я взбираюсь на его плечи, выводя, насколько возможно, ровные буквы и пару широких стрел. — Возьми мой, — Данила отдаёт синюю краску, и я добавляю цвета.       — Идеально.       Спрыгиваю и ощущаю холодок позади. Так же, как и запах краски. Это Гоша нанёс ответный удар.       — Ирод окаянный! — ору, преследуя задницу Гоши.       Тот запинается и падает в песок.       — Всё удовольствие испортил, — бурчу я.       — У меня голова кружится, — уточняет он.       — Ещё газку?       — Обойдусь.       Пока носились и распыляли краску по воздуху, Петя и Митя замутили грандиозное граффити. Денис хорошо вкладывался на побегушках, отыскивая нужные цвета.       — Сопротивление бесполезно, — направляю баллончик на Митю.       — Ага, давай, знаешь, сколько эта майка стоит? — он заносчиво откидывает чёлку.       — Боюсь представить.       — А ты попробуй. Рискни здоровьем! — басом произносит Митя, расставляя ноги и пружиня на коленях, как персонаж восьмибитной игры.       — Тебе что ли, девушка, назревающая, отказала?       — Вообще-то да, — отвечает за него Петя.       — Оу-у, — тяну я, — из-за нас должно быть?       Петя, смеясь, толкает в руку.       — Да чёрт её знает!       — Не парься, не перевелись ещё пидоры, будет шанс, — подмигиваю я.       — Твоего извращенца я тебе оставлю.       Вовремя вспоминаю о цене тряпки и прыскаю остатки краски на локоть Мити, и, понимая, что натворил, даю дёру.       — Коршунов! — он готов рвать и метать.       Пустые баллончики скидываем в вырытую яму, дно которой заложили сухими ветками и бумагой. Наломав вторую партию веток, мы ждём, когда Петя довырывает листы из ненавистной алгебры.       — Если подумать, — шепчет Вася, — то ни у кого из нас нет девушки.       — У кого-нибудь была? — спрашиваю я.       — Да, — кивает Петя.       Мы смотрим на него, как на чужого.       — Прошлым летом. На время каникул. Фигня была.       Молчание казалось общим и чуть ли не церемониальным вокруг ямы и телефонов с фонарями.       — Знаете, в нашем возрасте, кажется, самое то заводить отношения, — размышляет Данила.       — А кто так сказал? — спрашивает Митя.       — Сам же пытался, — отмечает Гоша.       — Пытался-то пытался, а толку? Я так вообще не думаю, что готов к отношениям. Кому они нужны? Мне и так хорошо.       — Но ты пытался, — напоминаю я. — Значит, останемся до конца жизни курягами, матерщинниками и девственниками.       — Вадим, жестоко так говорить, — усмехается Петя, — есть возможность, что именно тебе повезёт расстаться с девственностью в первую очередь.       — Блять. Пидорские шутки. Такие тёплые и родные.       — Ты мне за теплоту и родство черепушку не вскрой, — примирительно кивает Петя.       — Денис, а что насчёт тебя? — спрашивает Митя и выглядывает из-за Данилы, точно ища пропавшего.       — Я… нет, — шугается как голубь.       — Что «нет»?       Денис думает, а потом понимает, что думать не о чём:       — А в чём был вопрос?       Мы смеёмся.       — Не было вопроса, — успокаивает его Гоша.       Но задумываюсь я. Вспоминаю, чем со мной поделился Гоша.       Как он понял, что ему нравятся парни, если почти ни у кого из нас не было отношений с девушками? Меня осеняет: значит, что-то было с парнями?!       Я резко смотрю на Гошу. Он замечает мой рывок и смотрит в ответ. Я не могу спросить в открытую, но могу намекнуть, поэтому киваю в сторону парней, делая запрос. Гоша не понимает, сводит брови. Я рисую пальцами сердечки. Гоша начинает активно мотать головой.       — Вы выглядите стрёмно, — говорит Петя.       — Да, пожалуй, — соглашаюсь я и смотрю в сторону.       Гоша дуется.       Разбираем телефоны и отходим на расстояние.       — Помереть хотите? — говорю я, замечая, что, кроме Пети, близко к яме остались Данила и Митя.       — В первой что ли? — спрашивает Митя.       — Ещё мне что-то про тряпку втирал!       Петя поджигает бумагу и отходит подальше. Огонь начинает разгораться.       Ночь уже опустилась. Ветер похолодал. Речка шумит и перебивает трещание огня.       Я смотрю на Дениса. На его лице нет особенных эмоций. Он спокойно наблюдает за огнём и, кажется, где-то не здесь.       Час давно прошёл.       Я трогаю его за плечо, а он одёргивает руку.       — Извини, — быстро говорит и смотрит, будто не ожидал увидеть меня. — Там синяк.       Точно. Бедствие.       — С тобой всё в порядке?       — Да, — быстрый ответ. Без раздумий.       — Твоя семья будет злиться?       Денис застывает с улыбкой. Крошечной, нелепой.       — Наверно. — Этим ограничивается, кусая губы. — Чем можно стереть? — Денис смотрит на руки: на его, как и на моих, пятна краски.       — Ацетоном.       Денис вздыхает.       — Дома вряд ли будет.       — Да? — я так сильно удивляюсь, что спрашиваю.       Конечно «да».       — У тебя так строго?       Я не могу найти другое объяснение его поведению и закрытости. И фальшивой открытости, которая вначале казалась способом привлечь внимание. Сейчас я думаю, что это способ спрятать себя, который легко распознаётся на публике.       — Нет, — тяжело отвечает Денис. — Там… — и замолкает. У него есть ответ, но я – не тот, кто должен его услышать. — Почему ты говоришь «семья»?       — Семья?       — Ты не говоришь, что мои родители будут злиться. Ты не сказал, что мои родители обезумят, если я вернусь позже. Ты говоришь «семья».       — Ты сказал, что твоя «семья обычная». Ты не сказал, что твои родители или твои отношения с родителями обычные. Ты не говорил, что ссоришься только с мамой или только с папой. Поэтому я так говорю. Странно звучит, да?       — Да, странно, — выдыхает Денис. — Я просто, — он закрывает лицо ладонью, — забываю о таких вещах.       — Потому что они неважные?       — Да, потому что они такие, — на его лице улыбка, но за ней нет радости или облегчения.       Первый баллончик взрывается, отдаваясь в груди, и оглушает.