Я к тебе приеду - 1

– Не буду. – Вот же черт упрямый! – Я сказал, не буду, значит, не буду. Я не для того пить бросал, чтобы сейчас снова начать квасить! – Блядь, да я тебя не спаиваю, а вытащить хочу из этого говна. – Этим говном? – Мирон оттолкнул руку с рюмкой. – Да, твою мать! – Сам это говно пей, тебе привычнее! – Слабенький панч, Мирон Янович, слабенький, затасканный, – Слава снова поднес рюмку к губам Мирона, поддерживал ему затылок ладонью, мягко подталкивал (в пальцах покалывали иголочки): – Давай же, всего один глоток и я отстану, обещаю. – У меня от этого шмурдяка сердце остановится. – У тебя проблемы с сердцем? – в голосе Славы прозвучало чуть больше обеспокоенности, чем Слава хотел бы выказать. Но Мирон, похоже, ничего не заметил. Сделал паузу, задумался, будто вспоминал. Потом покачал головой, поднимая глазищи на Славу: – Нет. – Тогда выдержишь. И помни, немощь британская, это я тебя еще жалею – это всего лишь настойка женьшеня, а не водка с перцем и чесноком да под баньку по-черному... Вам иммунитет поднимать надо, Мирон Янович, вы ж, западные, его убиваете нахуй своими ебаными антибиотиками. А потом удивляетесь, откуда осложнения после малейшей простуды, откуда астма, аллергии на все подряд, откуда… – Слава снова мягко нажал на затылок Мирона. – Ну же, это даже детям по капелькам давать можно. – Вот и давай это своим детям! – зашипел Мирон, ускользая из-под его руки, и, как улитка в раковину, погрузился в одеяло, не оставляя на поверхности даже носа. – Говнюк, – выдавил Слава, но послушно потопал на кухню делать чай с травами. А попутно залпом выпил женьшеневку – не пропадать же добру. Тетя с любовью делала, на чистейшем самогоне.

***

Славе тепло, Славу покачивало. Сейчас бы самому завернуться в теплое одеяло и завалиться спать, ни о чем не думая. Мирона, похоже, покачивало тоже, но точно не от настойки. – Как вы себя чувствуете, Мирон Янович? – Слава присел рядом, потрогал ладонью лоб Мирона, мокрый и все еще горячий. Мирон скривился: – Как сало в подливе. Долго еще? – А вы по часам не понимаете? – Я их не вижу, – Мирон бросил взгляд на противоположную стену, щурился. Блядь же! Слава все время забывал, что Мирон без линз нихуя не видит, а телефон Слава у него отобрал. – Пару минут еще. Терпи, Яныч, атаманом будешь! – С-сука…

***

Надо же что-нибудь и приготовить, а то так недолго и с копыт свалиться. Будет или не будет Мирон есть – это вопрос второй, а вот у Славы живот к позвоночнику уже приклеился и в кишках бурчит. Слава гремел вилками, когда услышал хриплое: – Слав, ты моей посудой не пользуйся, возьми себе отдельно чашку ну… и все что нужно. Слав, слышь? Не вздумай из моей пить. – Да слышу я, блядь! – Слава даже зубами скрипнул от злости. – Главное, чтобы ты после меня не пил и не ел, карлица ебаная! Что, снова бутылочка, блядь? – Слава поднял чашку Мирона с четким желанием расхуярить ее об стену, чудом удержался. Громко продолжал, тщательно подражая акценту Дизастера: – «Истарческайя хуйнья»… О чем там этот твой, мелкий выкидыш, пиздел, Майлз, кажется, вербальные поцелуи, да? Голубятня вонючая, сборище уебков… – Сам ты уебок, кхе-кхе! – перебил Мирон, кашляя, хрипел из комнаты: – Я болею, ты забыл? Будешь пользоваться посудой после меня, заразишься тоже. Какие поцелуи, блядь… Кхе-кхе… мнительный придурок. – Сам такой! – прокричал Слава из кухни. Упрямо сжал губы, пробурчал тихо, чтобы Мирон не слышал: – Не убедил… Мое дело, вот захочу и заражусь, и хуй ты меня остановишь. Подумал немного. И допил чай из чашки, из которой несколько минут назад пил Мирон.

***

– Ебануться, коммуналка! – ворчал Мирон, заруливая в кухню. – И где ты веревку достал, у меня, вроде, не было? Ну и что? Не время париться о дизайне и эстетике, на улице мокрый снег и слякоть, белье не сохнет нихуя, а веревка, протянутая над включенной газовой плитой – великий совдеповский лайфхак, на все времена и для всех народов. Да здравствует Советский Союз, слава КПСС! – Где надо, там и достал... Сплел из твоего эго… Вот выкарабкаешься, тогда и приберешь, – бурчал Слава, посыпая скворчащую яичницу зеленью. – У меня сушилка есть. – Похуй. – И стиралка. Какого хуя ты руками стираешь? – Ради одной футболки и двух полотенец машинку гонять? Пока она два часа твое вонючее тряпье болтать будет, у меня уже все чистое, сухое и порошка так меньше уходит. – Ты прямо как моя мама… Славе стало тепло – уже не от чая или от настойки, а от мироновых слов. Слава даже попытался оглянуться, чтобы уловить на лице Мирона что-нибудь теплое, и ответить ему как-нибудь приятно. Потому что когда вспоминают маму, то у всех без исключения должно быть… – Еблан сраный! – произнес Слава вместо приятных слов. – Ты какого хуя опять носки снял? – Я не снял, я их все время в одеяле теряю. Они огромные же, бигфутовские… – Мирон и правда тепло улыбнулся. Слава строго нахмурился, не до шуточек пока что, потом будут ржать, когда все закончится: – Бабушка для меня вязала, она же не знала, что их Золушка будет надевать. Шуруй в постель и носки найди, без носков чтобы даже не вставал. Я нахуя тебя лечу, чтобы ты по холодному полу босой шлялся? Бегом пошел, я сказал! – Орет он, – ворчал Мирон, исчезая за дверью, – пиздуй домой и ори себе там, сколько хочешь… Бурчал, но подчинился. Когда Слава зашел в спальню с тарелкой еды, Мирон демонстративно выставил из-под одеяла ногу в теплом носке: – Доволен? – Я в оргазме! – улыбнулся Слава весело. И неожиданно наклонился и чмокнул Мирона в шершавое темя. Неожиданно в первую очередь для себя. Что он только что сделал? Че, реально поцеловал? Блядь. Слава стушевался, не глядя, воткнул Мирону в руки тарелку с яичницей: – Чтобы все съел! – и тут же вышел. – Я петрушку не люблю, – прохрипел Мирон громко, чтобы Слава услышал. – Говнюк лысый! – огрызнулся Слава уже из прихожей. Губы горели, губам стало жарко, Слава потрогал их кончиками пальцев, осторожно, будто на них появился ожог, пробурчал тихо: – Капризная жидовская морда… Но улыбнулся нежно. Вот же, блядь...

***

– Ну куда! Вот же, блядь! Только отвернешься, чтобы освежить компресс, Мирон уже раскрывается. Брыкается ногами, сбрасывая одеяло, тянет его в сторону, вертит худой шеей. Жарко ему, видите ли. Еще бы не жарко, когда температура под сорок! А компресс надо менять часто – нельзя допустить, чтобы в этой гениальной башке сварился мозг. Слава вздохнул, шлепнул на лоб Мирона прохладную тряпицу – полоску, оторванную от бывшего полотенца, укрыл Мирона снова. Мирон что-то бормотал в бреду. Прислушиваться бесполезно: если не маты, то или английский, или немецкий. Ебаный полиглот! Объяснять что-то тоже бесполезно. – Лежи! – Славе ничего не оставалось, как поймать Мирона в захват вместе с тряпками, прижать руками и даже ногу на его сопротивляющуюся тушку положить. Без объяснений. Мирону жарко, тесно и дискомфортно, но от прохлады на лбу он постепенно затих. На верхней губе медленно выступали капельки пота. Хорошо.

***

Спать-то как хочется, глаза сами слипаются, а нельзя – как только Слава хоть на миг ослабевает хватку, Мирон тут же это чувствует и норовит сбросить одеяло или хотя бы потихоньку, скользким ужиком, из-под него выбраться. Слава улыбнулся: наверное, у евреев это наследственное – чуть ощутил слабинку в чьей-то хватке и тут же пронырнул туда, где комфортнее, да еще и две дюжины родственников за собой протащил… А ведь, если без шуток, Слава сейчас обнимал Мирона Федорова. Того самого, который Оксимирон и о котором он мечтал. Ну невозможно об этом не думать, как ни старайся! Не важно, что через два одеяла обнимал и собственную куртку. Крепко обхватил руками и для верности ногу сверху положил, почти что залез на него. От этого ведь охуеть можно! Карелин оседлал Оксимирона… И не важно, что Мирон заболел… Нет, важно, очень важно! Даже удобно, что он заболел: лежит себе, спеленатый и обездвиженный, и не дергается, не пиздит, пальцами в грудь не тычет и не танцует вокруг, как ебаный Табаки, будто у него под пятками раскаленная докрасна сковорода. Лежит себе тихонько рядом, а ты рассматривай его сколько захочется. Губы у Мирона красивые, полные, чувственные, с навсегда застывшей в уголках иронией... Правда, сейчас эти губы сухие и потрескавшиеся, но это от болезни, это пройдет. Ресницы длинные, но тонкие и светлые, поэтому на некоторых фотографиях кажется, что ресниц у Мирона нет вообще. Не белые, с рыжинкой, как латунные проволочки. А вот отрастающие волосы на голове кажутся темнее. И никаких признаков облысения нет, кто там писал, что Окси лысеет? Хейтерюги, блядь, заебали. Всем бы такую лысину! Сам, чертяка, сбривает, по собственному желанию, может, ухаживать за волосами лень, возиться с прической не хочет. Славке ли не знать, как с длинными волосами, порой, неудобно, особенно в разъездах, пока пригладишь челку после бурной ночки, реально начинаешь мечтать снести под ноль… А у Мирона волосы еще и вьются, наверняка нихуя не послушные, такие же упрямые, как их хозяин прямо… А вот с растительностью на лице у Мирона проблемы: хотя он явно не брился уже несколько дней, с тех пор, как окончательно разболелся, у Мирона, как у многих евреев, нормальной бороды все равно нет – так, торчит кое-где кое-что, жалкие кустики какие-то. Почти как у Ваньки борода, тоже прогалин больше, чем деревьев… Зато какой нос! Как гора. Серьезный такой носяра, образцово-показательный... Орлиный? Нихуя, орел бы с таким клювом взлететь не смог, башка бы к земле перевешивала. Мирон тукан, тука-а-анище… Слава улыбался – хорошо же! Жаль только, что Мирон болеет. Или не жаль: разве Слава находился бы сейчас здесь, если бы Яныч не заболел? Мирон бы Славу не то, что на порог не пустил, он бы реально ментов вызвал, как только Слава на горизонте показался бы. Короче, охуительно все, Славе не на что жаловаться. Правда, спать хочется и уксусом разит так, что начинают слезиться глаза, но это ничего, это хуйня, ради Мирона и не такое можно потерпеть. Заебись все. Слава вытер глаза кулаком. Как только он ослабил хватку, Мирон тут же пошевелился, ругнулся на немецком, перевернулся на бок. Компресс соскользнул и упал на подушку, сухой почти. Непорядок. Ничего, как потеть – не важно, можно и на боку, главное, чтобы температура упала. Слава быстренько встал, намочил кусок полотенца, отжал, вернул на голову Мирона, бережно расправил на его лбу. Подоткнул одеяло, поправил куртку, снова лег рядом, обнял. Вот же херня! Если бы Мирон не болел, получил бы Слава в табло за такие вольности. А тут нет, лежи, любуйся. Можно даже трогать. Можно даже… – И не ссыкотно совсем, – прошептал Слава сам себе. Потянулся шеей. В носу щипало от уксусной вони. Изловчился, прижался поцелуем к губам. Губы прохладные, шершавые. – Даун, – прошептал Мирон, открыл свои большие влажные глазищи. Глаза слегка косили. – В смысле? – Слава не отпрянул – сам себе удивился. Вот ничуточки не испугался, так и лежал в сантиметре от губ, которые только что поцеловал. Мирон шевельнулся: – Если раньше еще были сомнения, то теперь ты точно заразился… – Мирон шевельнулся снова, уже настойчивее, нетерпеливо задвигал шеей. – Переодевай меня, не могу больше, чешется все… – Потерпишь, еще три минуты. – Я ссать хочу. Сильно хочу, уже подтекаю. Слава вздохнул обреченно: – Ладно, иди уже, горе мне с тобой… принцесса.

***

Мирон уснул. Беспокойно, во сне постанывал и сопел, но все же спал. Слава лежал рядом, смотрел. Мирон тогда худющий был, почти как та соседская чихуяхуя, костями гремел, штанам не на чем было держаться, он их все время вверх поддергивал. Потом, когда Слава смотрел сюжеты с отборочных на Фреш Блад, тот вроде бы заматерел слегка, на костях немного мяса появилось, а ямочки, когда Мирон улыбался, утопали в смешных круглых щечках. Так тогда показалось, но теперь Слава видел, что Мирон не слишком изменился, будто и не было этих полутора лет, и это почему-то радовало. Слава улыбался, легонько водил по фалангам пальцев – тем самым, с латинскими буквами. Мягкая нежная кожа с тонкими золотистыми волосками. «I», «M», «P», «E». Та рука, где остальные «RIVM», под одеялом. И вообще весь Мирон, кроме головы и одной кисти, под одеялом. Слава сам его постоянно укутывает – успеет еще налюбоваться. Потом, позже, когда Мирону станет лучше. А пока только лицо и одна рука с этим его большим колесом на поверхности, пока достаточно и этого. Что там Ларин говорил, что Мирон некрасивый? Нахуй Ларина! Мирон красивый, когда мышцы лица расслаблены, когда он не надевает защитную маску и не контролирует себя каждую секунду. Ну носатый немного, но какой же он тукан? Тукан – хуйня, это Славка для дисса придумал, не похож Мирон на тукана вовсе, максимум попугай-неразлучник. Вот хуйня! Когда бы еще Слава любовался мужиком? Еще немного, и дрочить на него начнет. Как ебучая фанатка, блядь! Нет, не начнет, это будет слишком даже для безбашенного Гнойного. Это лишнее. К тому же он не дома, он в гостях... у Мирона. Лежит рядом с Мироном... Растирает его, переодевает… бля… Слава осторожно поднялся, поправил на Мироне одеяло, вышел в ванную комнату, тщательно прикрыл за собой дверь.

***

Член у Славы большой, солидный, не какой-нибудь еврейский обрезанец! Как оказалось, даже не всем девушкам такая длина подходит, некоторые признавались, что трахаться со Славой им было больно. Гордиться размером члена тупо, но все же лучше, чем размером шнобака. Интересно, когда Мирон берет в рот, долбится носом в лобок? Ведь если кончать долго, может расклевать до крови… Блядь, а кто сказал Славе, что Мирон вообще берет в рот? Что за ебаные фантазии! Мало было Славе мешающего идти стояка, так обязательно надо было представить Мирона с его хуем во рту, да? Теперь член окаменел так, что стало больно. В яйцах появилось ощущение, будто их резко сжали, да так и не отпустили. В ушах шумело, и сердце стучало как ненормальное. Надо же, Слава в мужика вкрашнулся, извращенец. Пидр. Слава тихонько застонал, проходясь ладонью по всей длине, от основания к головке. Надо хоть воду включить – так, на всякий случай, а то попалится, как подросток. Стыдно. И так дрочит в ванной Мирона, представляя, как вставляет в рот Мирону. Это и так уже запредельная хуйня! Не хватало еще, чтобы Мирон об этом догадался. Тогда останется уже выйти из окна и пиздец Славе. Вот была бы смехота! «Сегодня ночью трагически погиб Вячеслав Карелин, больше известный как рэпер Слава КПСС. Он с голым хуем наперевес выпал из окна квартиры Мирона Федорова, додрачивая на лету…» Оборжаться, блядь. Слава ускорялся, сопел, заглушаемый шумом падающей воды. Нет, пожалуй, это было бы не очень смешно. Смешно другое: Слава полтора года назад думал о результатах баттла не иначе как «ебал я вашего Оксимирона в рот!» А если бы буквально выебал, вот все охуели бы! Чтобы отсосать у Славы, Мирону пришлось бы встать на колени. Эпичное зрелище, на такое он бы посмотрел. Оксимирон на коленях перед Карелиным – охуеть! Нет-нет, дело не в унижении, ни в коем случае. Унижая другого, не возвысишься сам, и даже побеждая, можешь проиграть. Славе ли не знать, какой горькой может быть победа. Славе не хотелось бы растоптать Мирона, уничтожить его гордость окончательно, сломать и заставить, Славина навязчивая эротическая фантазия – это чтобы Мирон сделал что-то подобное добровольно. Нет ни малейшей чести в том, чтобы выебать полумертвого льва. А вот если бы уставший после битвы, но вполне целый лев преклонил колено, чтобы признать равенство соперника, вот это была бы настоящая победа. Лев, который еще может огрызаться и кусаться, да еще как! И не надо делать это при всех, нет, только не под прицелом камер, потому что привилегию увидеть такого Мирона Слава не подарил бы никому. Такого Мирона Слава оставил бы только себе. У Славы поджимались колени, пришлось свободной рукой придерживаться за стену, чтобы его не шатало. …Слава бы не спешил, смаковал каждую секунду, взял бы Мирона за упрямый подбородок, приподнял, чтобы видеть глаза… …вставил член в пиздливый рот, как можно глубже… …и пусть долбится клювом в лобок – посрать! В самое горло его трахал бы, жестко и быстро. А потом кончил на эту его ебаную розовую рубашку – она снилась Славе потом в кошмарах. Всю изгадить спермой, блядь! Чтобы она… чтобы… Слава кончал, зажмурившись и почти не сдерживая сдавленный стон. Эта картинка настолько четко представилась в его голове, что Слава тут же и спустил в ванную, трясясь, как припадочный, и упираясь побелевшей ладонью в стену. Колени дрожали и не хотели удерживать вмиг потяжелевшее тело. Напряжение всех этих дней, вместе с водой, живописной воронкой уходило в сток, оставляя после себя опустошение, усталость, но все же приятное удовлетворение с легким налетом стыда.

***

– Кого там в такую рань принесло? – Слава нехотя выбрался из-под одеяла, сполз с неудобного дивана. Ему показалось, что он только-только уснул, а тут уже утро и звонок в дверь. – Чтоб тебя! Убью нахуй, кто бы ты ни был… Слава открыл, смутно надеясь, что звонок не разбудил Мирона. Куртка расстегнута, вязаная шапка сдвинута на затылок, двухцветный чуб – на пороге стоял Рудбой. Ебаный Рудбой – охххуительно денек начался! Ваня смотрел Славе в кадык – еще бы, он же ожидал, что ему откроет Мирон, взгляд заранее опустил ниже, а тут вдруг такой нежданчик ростом почти под два метра. Секундное замешательство, Ваня поднял глаза выше и… – Ага. Именно так, с точкой. Не вопросительно, не с удивленным возгласом, а простое, ровное, безэмоциональное «ага». Слава вспыхнул, но продолжал смотреть прямо – Слава немного выше Рудбоя и Слава недовольно хмурился: – Чего надо? – дверь широко не открывал, нехер Ваньке входить, пусть обломается. – Как он? – Ваня кивнул на дверь. – Хуево. Что-то еще? – Я чем-то могу помочь? – Ваня смотрел в своей обычной манере, почти не моргая, и этот его нечитаемый взгляд реально бесил. – Нет, – процедил Слава сквозь зубы, все больше раскаляясь. – Я тут это… – Ваня задумчиво почесал висок прямо через шапку, – сок принес, фрукты и… – внезапно его согнуло пополам от смеха, – …и сырки-и-и… аха-ха-х! Да будут прокляты все сырки в мире и все Ваньки вместе с ними! Рудбой, сука, красивый. И улыбается так, что еще немного, и у Славы на него тоже встанет. Слава отобрал у Рудбоя пакет, набычился еще сильнее: – Все? – Все. Гы-гы, – лыбился Ваня. – Тогда пиздуй отсюда, если все. – Ага. Ваня не обиделся. Ну вот нисколечко! Спокойно агакнул, развернулся и поскакал по лестнице вниз, взбрыкивая длинными ногами, перепрыгивая через две ступени и продолжая улыбаться во весь рот.

***

Все-таки разбудил, Мирон тер слезящиеся глаза кулаками: – Кто приходил? Слава все еще хмурился: – Евстигнеев. – Что сказал? – Ничего. Сырки тебе принес. Я его нахуй послал. – И правильно, – Мирон потянулся, – жалко, если он тоже заболеет… – Ваньку жалко, а меня нет? – проворчал Слава. Мирон улыбнулся: – Я слышу в твоем голосе нотки ревности или мне показалось? Блядь же! Блядь, ебаные сырки, ебаный Рудбой! – Показалось, – буркнул Слава сердито. – Надо было предложить ему помочь твои потные трусы постирать, интересно, он отказался бы? – В следующий раз обязательно предложи, – улыбался Мирон. Блядь! Да не в сырках дело, ясно же, а в палеве, и это бесило. И даже не в палеве перед Ванькой, нахуй Ваньку, в конце концов! Но вот перед Мироном… Слава тролль, но и Мирону палец в рот не клади! Это он сейчас такой няшный, потому что больной совсем, да и то пытается поддеть мимоходом, а что будет, когда он выздоровеет… Короче, сильно волю ему давать нельзя, а то потом с живого не слезет своими подколками. Хотя… нахуя тогда Слава приперся? В смысле, вообще. Сидел бы себе дома, строчил упоротые посты в твиттере, а сам ночами дрочил на мироновые треки. Но Слава не просто приперся и сюсюкается с ним, носится, как с младенцем, а еще и с поцелуями лезет, и палится с ревностью своей ебаной... И что теперь делать, как себя дальше вести? Да еще и Мирон не помогает прояснить ситуацию – то у него на Славу стоит, а то «не парься» и «не обольщайся сильно»? Как сучка на сене, блядь! Ни себе, ни людям. Или надо реально не париться, а все отпустить? Будет как будет – такая формула частенько вывозила Славу из разной хуйни. Теперь, как и всегда, все снова зависит от Мирона. Захочет Мирон вести себя, как уебок, снова в любой момент даст Славе ботинком под хвост, и полетит Слава нахуй собирать остатки гордости по подъезду. Не захочет выебываться, то… И что тогда? Свадьба-свадьба, кольца-кольца? Тоже хуйня какая-то… Ладно, надо сосредоточиться на насущных проблемах, а остальное они обсудят позже, когда Мирону станет лучше и когда он будет более адекватным. А пока надо отпустить ситуацию и «не париться». Но вот же, блядь! Как раз-таки отпустить себя сложнее всего, особенно когда так долго изображал презрение и топил обиду в алкоголе. Вот и сейчас у Славы автоматически включилась внутренняя защита, успокоиться он не мог: – Сейчас этот распиздяй по Питеру трепаться пойдет, что у тебя Карелин ночевал, вот тогда тебе будет не настолько смешно, – злился Слава. По большей части злился на себя – тупо получалось, наперекосяк, нелогично и жалко. Опять. – Кто, Ванек? Ты хуево его знаешь, – Мирон спокойно качал головой. – Я не собираюсь узнавать его лучше, – хмурился Слава. – Теперь придется, – улыбался Мирон. – Ебал я его в рот! – Слабенький панч, Слава, слабенький, – Мирон улыбался, откинувшись на подушку. – Ты еще «Антихайп!» выкрикни. – Похуй. Слава молча сбежал на кухню. Что? «Теперь придется»? И весело ему, блядь! Твою ж… А вообще-то, если подумать, означает ли эта фраза то, что Мирон собирается представить Славу своим друзьям? Ну, в смысле, Славу они знают, но не в таком качестве. А в каком он теперь качестве? В смысле, кто он теперь для Мирона? Блин, Слава запутался, щеки горели. А Мирону весело, блядь! Уебан. – Голубей своих критикуй! – крикнул Слава из кухни. – Ага. Именно такое «ага» – с точкой… – Да блядь!

***

Травяные чаи, ингаляции, растирка, бесконечное переодевание. В перерывах постирать, проветрить комнату, приготовить пожрать. И снова по кругу. Мирон кашлял, сморкался, но выебывался уже не сильно. Да у него и выхода другого не было, ему позарез нужно было быстрее выздороветь, даже на жертвы пошел, махнул в какой-то момент рукой: – Давай свой шмурдяк, заебался я уже болеть… – Хотите, Мирон Янович, я с медом перемешаю, чтобы спирт меньше было слышно? – Да хоть с говном мешай, лишь бы помогло… Вроде бы помогало, Мирон даже одну из книжек взял, читал урывками. Но к вечеру ему стало хуже, его снова начало лихорадить, а температура упорно подползала к сорока. Слава дал Мирону жаропонижающее и снова положил холодный компресс на лоб, волновался: – Как ты? – Начинаю мультики смотреть, – Мирон щурился, яркий свет его раздражал. – Интересно, и о чем они? – Тебе лучше не знать, – Мирон пытался улыбаться, – хентай в основном… – Японки и тентакли? – Что-то в этом роде, – улыбался Мирон. – Сколько еще лежать? – Пять минут. – Тогда успею досмотреть, – Мирон закрывал глаза, затихал. – Юморист, блин… Слава реально волновался. А вдруг он не сможет? Ведь ввязался он в это дело, ведомый внезапным порывом и своей привычной наглостью, а теперь что-то страшновато уже становилось. Угробит звезду русского рэпа, понимаешь, и что тогда? Угробит Мирона, того самого, что Федоров… Да не в том дело, конечно, что звезду. Это же не просто Мирон, а его Мирон… – Яныч! – У? – мычал Мирон, не открывая глаза. – Как там мультик? – Так себе сюжетец, говенный, явно не «Горгород»… – Ясно. Ты, если совсем плохо будет, говори, «неотложку» вызовем. – С хера ли? Ты не бойся, бро, я крепкий, хотя на вид и не скажешь. Продолжай, Айболит, не сдавайся, – Мирон вытащил из-под одеяла руку, положил на славино колено, сжал – даже через спортивки рука была горячей. – Ничего, я выкарабкаюсь, и не из такого дерьма выкарабкивался… Слав? – Что? – А тебе… ну… правда настолько приятно было, когда я тебя трогал? – и морда такая хитрая-хитрая. Ну та часть морды, по крайней мере, что видна была между одеялом и компрессом. – Ну настолько, как ты Дудю расписал? Слава покосился на ладонь Мирона: – Говнюк! – но сердиться совсем не хотелось. Мирон руку не убирал. Слава вздохнул: – Приятно. Можешь начинать ржать, я разрешаю. Похуй палево! Слава уже пытался морозиться – ни к чему хорошему это не привело. Да и Мирон не ржал, светло улыбался уголками губ. Так хотелось снова их поцеловать… Блядь, нет, палево все же не похуй, целовать Мирона, пока он не уснул, Слава больше не будет… Слава осторожно взял Мирона за руку, засунул ее назад под одеяло: – Ты не раскрывайся пока. Еще две минуты осталось. А я чай за это время сделаю. И свалил на кухню, ощущая знакомый холодок под коленками.