Я посажу в тебе сад

Слава прошел около десяти километров по пыльной, давно заброшенной дороге, когда сзади послышалось гудение мотора. Дорога лежала посреди каменистой пустыни, поросшей редким колючим кустарником — разбитая, с громадными ямами и буграми взрыхленного покрытия в тех местах, где оно еще вообще сохранилось. Машины по таким дорогам почти не ездили. В основном потому, что мало их осталось, машин — за сорок лет, прошедших после катастрофы, большая часть пришла в негодность, да и с топливом дела обстояли непросто, хотя некоторые группировки успешно добывали нефть из открытых месторождений и перегоняли ее в некачественный, но все же бензин. Проблема в том, что этот бензин нужно было еще куда-то заправить, а потом умудриться проехать по дорогам, изувеченным войной и временем. Это было дорого, хлопотно и редко оправдывало себя. Поэтому большинство тех, кто высовывал нос за безопасные стены убежищ, передвигались на своих двоих, или, в лучшем случае, верхом на лошадях, которых осталось так же мало, как и машин. Поэтому гул за спиной у Славы был далеко не рядовым событием. Слава остановился, обернулся, придерживая лямки рюкзака и щурясь против низко стоящего солнца. Действительно, на горизонте появилась машина — небольшой малотоннажный грузовик. Он ехал медленно, петляя между выбоин — водитель мудро берег ресурс дряхлого автомобиля, — но все равно намного быстрее, чем Слава мог бы бежать. Так что не имело смысла даже пытаться. Спрятаться тоже было негде. Слава отвернулся и пошел дальше, лишь немного прибавив шаг. Через минуту машина поравнялась с ним. В кабине сидели двое. Боковое стекло напротив пассажирского сидения было опущено, из окна торчал острый локоть в кожаной куртке. Над локтем высунулась темноволосая голова, и ее обладатель крикнул: — Эй! Подвезти? Слава глянул на говорящего. Молодой парень, маленькая козлиная бородка, доброжелательная приятная улыбка. Второго человека в кабине Слава толком не разглядел, но это было не важно. Он не первый год в пути, и ему не пять лет, чтобы купиться на столь внезапное и щедрое предложение. В пустоши никто никому не предлагает помощь просто так. Он мотнул головой, не сбавляя шаг. Машина немного сбросила скорость и теперь ползла по дороге вровень со Славой, громыхая при этом так, как будто кузов был битком набит железной посудой. — Чего так? — крикнул опять парень с козлиной бородкой, перекрывая грохот. — Ты ж от самой стоянки прешь? Мы тебя там видели! «А я вас нет», — подумал Слава, но опять ничего не сказал. Хотя, наверное, это было невежливо, а хамов никто не любит. Он все-таки ответил: — Спасибо, я как-нибудь сам. — Ну вот еще, — фыркнул парень и обернулся на водителя. — Вань, тормози! Грузовик встал. Слава сделал еще несколько шагов и остановился. Бежать было бессмысленно, лучше поберечь силы для драки, если она все-таки состоится. Он сунул руку в карман джинсов, нащупал складной нож, положил большой палец на кнопку, готовый в любой момент среагировать на нападение. Прежде ему не приходилось никого убивать, защищая себя, но он всегда знал, что такой день однажды может наступить. Козлинобородый парень выпрыгнул из кабины, водитель последовал его примеру. Они обошли грузовик и оба одновременно подступили к Славе. Козлинобородый по-прежнему улыбался. — Эй. Ну чего ты? Пугливый какой. Мы же не грабить тебя собрались. — Почем я знаю? — холодно спросил Слава. Ответом был добродушный смех — только от парня с бородкой. Второй парень, не бородатый и куда менее приветливый, чем его спутник, мрачно молчал, стоя со своим приятелем плечом к плечу. — Я тебе честное слово даю: грабить тебя мы не будем. Кстати, давай знакомиться. Мы Иваны. Чтобы не путаться, он — Ваня, а я — Ванечка. А ты ведь Слава, да? Чёрт. Чёрт, блядь, ёб твою мать. Так он и знал. В пустоши ничего не бывает без причины. Эти двое не просто ехали мимо — они ехали ЗА НИМ. С самой стоянки. Саша?.. — Мне пора, — сказал Слава, с силой сжимая в кармане нож. — Я пойду. — Не-а, — покачал головой Ванечка, и его приветливая улыбка стала сочувственной. — Никуда ты, Славик, не пойдешь. Ну не сейчас, это уж точно. Они бросились на него оба одновременно, не сговариваясь, с двух сторон. Очень слаженно, как будто делали это раньше сотни раз, и так молниеносно, что Слава, хотя и был готов, ничего не смог предпринять. Он только выдернул руку с ножом из кармана, но не успел вдавить кнопку, когда его ударили по руке, выкрутили запястье, заставив выронить нож, и повалили на землю. Кто-то из двоих — угрюмый водила по имени Ваня, черт бы его побрал — оседлал Славу, сдавив коленями его бока, и выломал ему руку за спину, задирая к лопатке. Козлинобородый Ванечка наклонился, поднял упавший нож, нажал на кнопку. Со знанием дела осмотрел выскочившее лезвие, хмыкнул, сложил нож и убрал в карман. — Опасная игрушка, — с укором сказал он распростертому на земле и тяжело дышащему Славе. — И зачем он тебе вообще? Хоть раз в дело пускал? Вижу, что нет. Да и разве ты мог бы кого-нибудь зарезать, Славик, ну подумай сам? Разве ты убийца? Ты созидатель. Блядь. Знают. Ну конечно, знают. Что-то такое и должно было случиться рано или поздно. Слава старался быть осторожным, но все-таки слишком часто выдавал себя, по всей пустоши наследил. О нем ходили легенды. Многие над этим смеялись, но кое-кто верил. Как тот щербатый в кепке у костра. И как эти двое. Только щербатый верил, как в Зубную фею, а эти — как в заманчивую добычу, которой можно хорошо поживиться. Ваня вздернул Славу на ноги и отпустил. Слава потер ноющее плечо и глянул на Ванечку исподлобья. Было понятно, что в этой паре именно он — главный, и именно с ним придется вести диалог. — Вы меня с кем-то путаете, — рискнул Слава, и Ванечка мелодично рассмеялся. — Ты смешной такой, Славик. Правда думаешь, что это сработает? Не-ет, мы ни с кем тебя не путаем. Сам посмотри. Он сунул руку в карман кожанки и извлек из нее сложенный вчетверо потрепанный листок. Развернул, показал Славе. У Славы бухнуло сердце. На листке был его портрет. Карандашный, но выполненный тщательно и умело. Очень похожий: вот они, его острые скулы, вот курносый нос, густые брови, сжатые губы, челка, падающая на лоб. Только волосы немного короче, чем сейчас — Саша нарисовала его месяца два назад, волосы с тех пор отросли, а подстричься Слава не успел. Саша вообще хорошо рисовала. Славе не хотелось, чтобы она это делала, он долго отнекивался, но она его упросила. Он ведь постоянно чувствовал себя перед ней виноватым, как было отказать? — Талантливая девочка у тебя, — заметил Ванечка. — Сходство просто фотографическое. А ты ее бросил, сердечко ей разбил. Скотина бессовестная. — Что вы с ней сделали? — скрипнул зубами Слава. Ванечка укоризненно цокнул языком. — Ну что можно было сделать с такой красивой хорошей девочкой? Ничего плохого. Тем более что она умница, не стала из себя героиню корчить. На все вопросы ответила, все рассказала, показала даже вашего котика. Ты, Славик, спалился из-за котика, понимаешь? Это так трогательно. Какой ты хороший. Ванечка вытянул руку и накрыл ладонью Славину щеку. Слава отшатнулся и хотел ударить, но Ваня был рядом, тут же подскочил и схватил его за плечи, жестко и крепко. Они оба были ниже Славы ростом, но выглядели тренированными и опытными бойцами. Наменики. Охотники за головами. Эмиссары Защитников. Кем бы эти ублюдки ни были, похоже, что Слава им попался. — Она сама не знает, что видела, — бросил он. — Нассала вам в уши, а вы повелись? Она ебнутая вообще! Потому я оттуда и ушёл! Достала! Это была только часть правды, небольшая, но весомая. В конце концов, Саша его заложила, под давлением или по другой причине, и Слава не чувствовал себя ей обязанным. Ванечка вздохнул. Кивнул Ване. Тот схватил Славу сзади за руку, за мизинец и безымянный палец. Сдавил и вывернул так, что Слава взвыл от боли. — Смотри, какое дело, — сказал Ванечка, слегка хмурясь. — Два варианта. Либо ты тот самый Садовник, которого мы с Ваней уже давно ищем. И тогда ты безумно важное, драгоценное приобретение. Либо ты просто обычный чувак с ебнутой телкой, которая тебя подставила в отместку за то, что ты ее кинул. И тогда твоя жизнь не стоит вообще ничего. Как и два твои пальца, которые Ваня тебе сейчас сломает. Если ты Садовник, то они тебе безусловно нужны, а если нет… Щелкнул нож. Слава почувствовал холод лезвия на коже руки. — Неа. Ломать не буду, — сипло проговорил Ваня у него за спиной. — Отрежу. — Не надо! — вскрикнул Слава. Ему казалось, что он уже чувствует, как лезвие впивается в плоть мизинца. Но дальше лезвие не пошло. Ванечка шагнул вперед, взял Славу за загривок, слегка встряхнул. — Не будешь отпираться больше? Ну? — Не буду, — прошептал Слава, глядя в холодные светлые глаза перед собой. — И отлично. Значит, этот вопрос решен. А теперь тебе, Славочка, нужно нас убедить. — Ч-что? Ты же… ты же только что сам сказал… — Я сказал, что твоя девочка считает тебя Садовником, и что я предположил, будто это правда. Но сейчас ты и сам можешь врать, потому что понимаешь, что иначе тебе кранты. Видишь, как все интересно повернулось? Теперь ты должен нам доказать, что ты и есть — тот самый. Мы в нетерпении ждем, маэстро! Ваня опять отпустил Славу. Тот чуть не упал от неожиданности и внезапно накатившей слабости. Растерянно оглянулся на каменистую пустошь, окружавшую дорогу со всех сторон. — Я… не знаю, получится ли здесь, — выдавил он. — Тут же нет почвы. Мне нужно, чтобы была земля, я не могу на камнях… — А мы все предусмотрели! — просиял Ванечка. — Я же говорю — мы давно за тобой гоняемся. Надо же было всё-всё предусмотреть. Он подошел к кузову, разомкнул створки. Внутренность кузова Слава со своего места не видел, но то, что требовалось Ванечке, стояло там с самого краю. Он вернулся, неся небольшой горшок, заполненный черной землей — комковатой, но рыхлой и довольно жирной. Это был чернозем. В этих краях его было не так-то просто найти. — У нас и семена есть, — с гордостью сообщил Ванечка. — Я не уверен был, не нужны ли тебе еще и семена, так что захватил на всякий случай. Дорого обошлись. Слава молча смотрел на горшок. Его охватило тоскливое чувство нереальности происходящего. Хотя именно этого он всегда ждал, именно этого опасался — что однажды ему придется столкнуться с кем-то, от кого он не сумеет вовремя сбежать. Это был вопрос времени, если вдуматься. Так ведь? — Если ты не сумеешь, Ваня отрежет тебе пальцы. Для начала два, — спокойно сказал Ванечка, протягивая горшок с землей Славе. Слава взял, неловко прижал левой рукой к груди. Накрыл землю правой, запустил в нее чуть подрагивающие пальцы. Ему вдруг стало страшно. Он с самого детства не делал этого нарочно, через сознательное усилие. А вдруг не получится? А вдруг… Получилось. Что-то дрогнуло в сухой почве, пробиваясь наружу, над черной землей зазеленел побег. Ванечка громко выдохнул. Ваня тоже шагнул из-за Славиной спины, вытянул шею. Тут бы бросить горшок в морду кому-то из них, рвануть к машине… Но Слава не мог. Он уже вплелся в землю и в тянущийся из нее росток, уже сроднился с ним. Это была какая-то сорная трава, семена которой, должно быть, сохранились в почве. Семена, конечно, давно замерзли или сгнили, но для Славы это не имело значения. Он их оживил. Из земли вырос стебель, маленький, хилый, тусклого желтоватого цвета. Совсем не похоже на ту сочную зеленую траву, что Слава вырастил недавно для Фили. Он в тревоге поднял глаза, не зная, хватит ли этого, чтобы убедить обоих Иванов сохранить ему жизнь. Ванечка стоял с раскрытым ртом. На угрюмом, невыразительном лице Вани тоже читалось удивление. — Чтоб я сдох, — потрясенно сказал Ванечка. — Охуеть. Так это правда! Просто охуеть! Он вырвал горшок из Славиных рук, бросил на землю. Схватил Славу за шею опять, на этот раз двумя руками, и с силой встряхнул. — Охуеть, Вань, — сказал он, обращаясь к подельнику, но глядя при этом Славе в лицо. — Мы сорвали джек-пот. — Точняк, — проговорил второй Иван, тоже глядя на Славу. Уже не так угрюмо, но все еще очень тяжело. Слава не знал, что было хуже — этот давящий взгляд или приторно-ласковый, восторженный взгляд Ванечки. Они опять выкрутили ему за спину руки, сковали наручниками. И потащили к кузову. Слава не сопротивлялся. Смысла в этом не было, по крайней мере, сейчас. Но когда он оказался лицом к распахнутому кузову, его тоскливая покорность судьбе как в воду канула. В кузове, занимая большую его часть, стоял деревянный ящик. Закрытый со всех сторон, с подвесным замком на передней крышке. — Боже, — выдохнул Слава. — Вы… вы Гробовщики! — Смотри-ка! Ты тоже о нас слыхал, — весело отозвался Ванечка. — Я польщен. Вань, а ты польщен? Встретились две легенды пустошей, заебись! Слава и правда о них слышал. Да и кто не слышал? Они были самыми прославленными охотниками за головами. Их нанимали за огромные деньги, когда хотели поймать неуловимого беглеца или убить опасного врага. В любом случае, заказчик мог быть совершенно уверен, что ему доставят требуемое, в живом или мертвом виде. И в любом случае — упакованным в знаменитый деревянный ящик без окон, запертый на подвесной замок. Похожий больше на гроб, чем на клетку. Потому их и прозвали Гробовщиками. Ваня разомкнул подвесной замок. Внутри ящик был совершенно пустым: просто голая фанера и доски, ограничивающие пространство полтора на полтора метра. Ванечка накрыл Славины плечи сзади руками и сжал. Слава уперся обеими ногами в землю. — Нет. Можно… можно я просто поеду в кузове? Я не сбегу! — Нельзя, — сочувственно сказал Ванечка, слегка массируя его напрягшиеся плечи. — Нельзя, Славочка, такие правила. Знаю, что не хочется. Но надо. Ну, не капризничай. Всё будет хорошо. — Нет! Но что он мог сделать против них — напуганный до полусмерти, со скованными руками, один против пары умелых вооруженных ублюдков? Вдвоем они схватили его, сложили чуть ли не пополам и запихнули в проклятый ящик. Боковая дверца захлопнулась, ударив его по плечу. Слава навалился изнутри на дверь, что-то крича — он не мог потом вспомнить, что именно, — но замок снаружи уже щелкнул, и дверца только дрогнула под его весом. Громыхнули створки кузова, тоже запираясь. Слава остался один в темноте. Первый час или около того Слава просто отдался панике. Легкое оцепенение, охватившее его поначалу, сменилось настоящим ужасом, когда он понял, в чьих именно руках оказался. Они не зря заработали свою известность, и, наверное, методы такие выбрали тоже не зря. Просто лежа связанным в кузове, их пленник мог как-то попытаться освободиться, сломать замок, выпрыгнуть из машины. Сидя в ящике, он не мог ничего, только пытаться дышать и не сойти с ума от клаустрафобии. Лечь там было нельзя, особенно со Славиным ростом: он мог только сидеть, нагнув голову, которая все равно упиралась теменем в крышку, нагнувшись вперед и подтянув к груди колени. Ноги неудобно вжимались в противоположную стенку, и хотя и не были связаны, но пошевелить ими он не мог. Вообще там почти нельзя было двинуться, и очень скоро все тело у Славы онемело и затекло. Хорошо хоть, что он мог дышать и не был совершенно ослеплен. Боковые стенки ящика были цельными, из плотной фанеры, но верхняя крышка состояла из досок, подогнанных довольно плотно, однако все же оставлявших между собой зазоры. Через эти зазоры внутрь проникал воздух и немного света. Совсем немного, настолько, что Слава видел смутные очертания своих коленей и, изредка, какие-то тени, мелькавшие поверх тускло светящихся щелей. Но когда наступит ночь, и этот скудный свет пропадет. Слава не представлял, как сможет провести ночь в этом гробу. Грузовик тем временем трясся по разбитой дороге, все так же осторожно и неспешно. За те бабки, которые, по слухам, заколачивали Гробовщики, они могли бы приобрести куда более крутую тачку, но, видимо, питали к этой развалюхе какую-то ностальгическую привязанность. Они вообще были оба ебнутые, судя по тому, что о них говорили. Правда, о Славе тоже говорили разное — например, будто бы он вырастил целое поле пшеницы, рискуя собой, чтобы прокормить свое поселение. Чушь собачья. Никогда, ни за что бы он так не поступил. Пусть бы подохли все до единого от голода, он бы рта не раскрыл. Потому что стоит выдать себя — и окажешься в клетке. Никогда не выдавай себя, говорил отец. Иначе окажешься в клетке, а когда они возьмут от тебя все, на что ты способен, то убьют. Свет полностью померк, и Слава провел в полной темноте еще по меньшей мере час, прежде чем машина остановилась. Он услышал хлопанье дверей, глухие голоса, шаги. Приехали наконец? Боковая дверца ящика распахнулась, и Слава буквально вывалился прямо в руки своих захватчиков. И, как ни старался, не смог удержать мучительного стона. — Тихо, тихо, — замурлыкал Ванечка, опуская Славу на землю. — Все затекло, знаю. Сейчас пройдет. Ну-ка, сесть сможешь? Он усадил Славу, слегка похлопал по щекам, приводя в себя, потом поднес к его губам фляжку и дал напиться. Вода была на вкус свежей и чистой. Слава ошалело огляделся, моргая. Уже совсем стемнело, спустилась ночь, они по-прежнему были посреди пустоши — ни жилья, ни стоянки рядом, ничего. — Ты хочешь есть и отлить, — утвердительно сказал Ванечка. — Всё по порядку. Ты не бойся, я же сказал, всё с тобой будет хорошо. Он взял Славу под локоть с одной стороны, Ваня с другой. Они поставили его на ноги и отвели на обочину. — Сначала отлить. Да? — спросил Ваня, и Слава измученно кивнул. У него не было сил орать и материться. Да и особенного желания — тоже. Ванечка расстегнул ремень на его джинсах, приспустил трусы. Взял его член, выпростал, направил. Слава дернулся, вспыхнув от унижения, но Ванечка шикнул на него и строго сказал: — Или в штаны напрудить предпочитаешь? Слава сухо всхлипнул и затих. Они все трое — блядь, все трое! — молча смотрели, как Славин член пускает струю. Потом Ванечка заботливо встряхнул его, заправил, застегнул джинсы и ремень. — Теперь ужинать, — деловито распорядился он. — Вань, устроишь? Они развели костер на обочине прямо у дороги, защищаемые от пустынного ветра грузовиком. Ванечка расстелил спальник, усадил на него Славу, пока Ваня что-то стряпал в подвешенном над костром котелке. Все молчали. Славу била мелкая дрожь. Онемение в теле понемногу проходило, не считая скованных рук, которые он почти перестал чувствовать. — У меня руки отнялись, — сказал он наконец. — Я не смогу ничего вырастить, если так дальше пойдет. Ванечка задумчиво пожевал губы, пощипал бородку. — Боюсь, нам всем придется рискнуть. Видишь ли, мы с Ваней такие удачливые засранцы именно потому, что никогда не изменяем нашим правилам. Верно, Вань? — Угу, — буркнул тот от костра. — Как-то раз мы поймали одну девочку. Милую, нежную девочку, похожую чем-то на твою Сашеньку. Ей было всего шестнадцать. Ох, как же она просила, как плакала, какой была слабенькой и безобидной. Я ее пожалел. Да, между прочим, Славик, у меня есть сердце. Она тоже, как ты, просила: а можно я просто поеду в кузове? Такая маленькая, такая напуганная. Не то что ты, здоровяк. Ну, я ее и пожалел. Связал крепенько и положил в кузов. Так эта сучка избавилась от веревок, выкрутила из обшивки винт и потом, когда мы двери открыли, воткнула его Ване в щеку. Метила в глаз. Представляешь? Слава посмотрел на Ваню. Действительно, на щеке у того виднелся старый, давно заживший круглый шрам. Если не присматриваться, то и не заметишь. Видимо, это произошло очень давно, когда оба Ивана были совсем мальчишками… и уже тогда были вместе. — Что с ней случилось? — спросил Слава. — С той девчонкой. — Ну, — нахмурился Ванечка, — это наше единственное почти проваленное дело. Клиент требовал, чтоб сучку привезли к нему живой. А мы ее привезли мертвой. Но привезли. Так-то. — Жрать будете? — угрюмо спросил Ваня, и Ванечка тут же просиял: — Конечно, будем! Я страшно голодный, Славик вот тоже. Да, Славик? Ему не расковали руки, покормили почти насильно. Вкуса Ваниной стряпни Слава не ощутил, хотя Ванечка ее бурно нахваливал. — Ну вот и все, — сказал он, когда очередное унижение закончилось. — А теперь спатки, в кроватку. Пошли. Опять в ящик? Боже. Господи Боже. — Куда вы меня везете? — спросил Слава. — Когда мы приедем? Должно быть, вопросы прозвучали с должной степенью покорности и отчаяния. Ваня вздохнул, накрыл Славино темя рукой и потрепал. — Вот это сложный вопрос, Славик. Видишь ли, тебя нам конкретно никто не заказывал. Мы просто услышали, будто тебя видели, напали на след — подумали, вдруг повезет. Так что в данном случае заказчика у нас нет. А товар-то очень годный. И нужно как следует обмозговать, как бы его получше пристроить. — И долго ты собираешься обмозговывать? — спросил Слава с проснувшейся наконец злостью. — Не знаю. Как пойдет. Есть пара мест и людей… Словом, надо навести справки. Осторожненько. Потому что, знаешь ли, мы хоть и лучшие охотники в пустоши, но не единственные. И если кто пронюхает, какая птичка залетела к нам в клетку… — Ванечка озабоченно покачал головой. — Нужно все это провернуть аккуратно. Не спешить. Не спешить… этой блядине легко говорить — не спешить. Не его же держат в долбанном ящике. — Я там свихнусь. Просто поеду крышей, и не будет вам от меня никакого проку. — Не свихнешься, — уверенно сказал Ванечка, оценивающе оглядев Славу с головы до ног. — Ты годами шнырял по пустоши и выкручивался, когда навлекал на себя неприятности. Та еще ушлая тварь. Так что не прикидывайся тут овечкой, психика у тебя крепкая, закаленная годами в постоянных бегах. Скажешь, нет? Слава промолчал. Ванечка снова погладил его по щеке, глядя очень нежно. — Да не бойся ты. Мы тебе вреда не причиним. Ты слишком дорого стоишь. Верно, Ваня? — Ага, — коротко отозвался тот. Они опять запихнули его в ящик. Но кузов сразу запирать не стали. Какое-то время Слава слушал приглушенные звуки и возню совсем рядом, прямо тут, в кузове, тихие голоса — слов разобрать не получалось. А потом что-то бухнулось на ящик сверху, так, что он весь содрогнулся. Слава вскрикнул от неожиданности, задрал голову, насколько получалось, в страхе и изумлении глядя вверх. Что-то навалилось сверху на ящик, закрыв щели и окончательно отрезав скудный свет. Вверху снова толкнулось, стукнуло, зашаталось… А потом раздался тихий смех. Мелодичный, ласковый. Безумный. И толчок, а за ним другой, так, что от каждого ящик содрогался вместе с запертым в нем Славой. Эти ебнутые ублюдки трахались на ящике сверху. Один завалил на него животом другого, и они трахались. Нашли же место. Слава только через минуту осознал, что это, наверное, попросту их заводило. Он слушал возню и стоны, пока они не стихли. Ящик дрогнул в последний раз. Слава ощутил слабый запах, который хорошо знал — так пахли его собственные пальцы после того, как он давал себе разрядку, думая о красивом мужском теле и не думая ни о каких лицах. Его замутило, он опустил голову. Ладно. Хорошо хоть эти сволочи увлечены друг другом, а не своим злосчастным пленником. Грузовик тронулся снова и ехал всю ночь. Под утро, когда щели в крышке стали медленно светлеть, Слава наконец задремал. Потом он не мог точно сказать, сколько дней это длилось — около пяти, по его прикидкам. Гробовщики действительно не спешили. Несколько раз они останавливались довольно надолго, как Слава подозревал, где-то недалеко от жилых мест. Ванечка уходил «наводить справки», Ваня оставался сторожить Славу. Из ящика его выпускали два раза в день: на рассвете (поесть, попить, отлить), и ночью, когда темнело. Тогда позволяли пройтись и размяться, а начиная с третьего дня даже стали ненадолго снимать наручники. Слава хоть и не неженка, но от некроза мышц в такой ситуации не застрахован никто, и умный Ванечка это понимал. Все равно Славе бежать невозможно, да и некуда — они бы сразу его поймали и… ну… он этого не говорил, конечно, но ему достаточно было и восьми пальцев, чтобы растить траву. А может, даже и пяти. Он не проверял, и не хотел, чтобы проверять когда-нибудь пришлось. Однажды Ванечка вернулся из своей вылазки еще более веселый, чем обычно, и говорил со Славой еще более ласково, хотя к тому времени Славу от этой ласки блевать тянуло. — Ну, почти закончили! — радостно сообщил он вечно угрюмому Ване и измученному Славе. — Я договорился с Биг Боссом про торги. Он обеспечит помещение и всех оповестит. Возьмет десять процентов. — А в жопу ему не пойти бы? — внезапно проговорил Ваня с лютой злобой, заставив Славу вздрогнуть от удивления. Ванечка примирительно сжал его плечо. — Да ну ладно, ну чего ты, он вообще сначала двадцать хотел. Нам хватит. — Надо просто загнать его Рестору. Рестор всегда хорошо платит. — Да, а на аукционе заплатит в три раза больше того, что дал бы так. Ну Вань, ну мы ведь обсуждали это уже… Слава сидел между ними, упираясь в землю за спиной скованными руками, и поражался тому, как непринужденно они про это говорили, прямо при нем — кому и за сколько его продать. Как будто он был лошадью или козой — тоже, кстати, весьма редкий и ценный товар в нынешнем полумертвом мире. Но хоть и редкий, никто же не станет стесняться и подбирать выражения в присутствии лошади или козы. Они же просто вещи, предмет для торга. Их мнение никого не гребет. — Мне еще раз придется отлучиться, — сообщил Ванечка, вспомнив наконец о Славе и повернувшись к нему. — Кое-какие детали утрясти. А потом поедем на торги. И все, никаких больше ящиков, честно-честно. Он как будто бы извинялся, прямо вот искренне сочувствовал тяготам, выпавшим на Славиную злую долю. Захотелось расхохотаться ему в лицо. Но не было сил. На смех не было, а слезы все Слава выплакал очень давно, когда еще был жив отец. Мир таков, каков есть. Ты либо принимаешь его правила, приспособливаешься и выживаешь. Либо нет. Пятую ночь в ящике Слава проспал, как убитый. Это было жутко, но он, кажется, начинал привыкать, уже подыскал позу, в которой было наименее дискомфортно — немного на боку, правое колено подтянуто к груди, а левая нога расслаблена и упирается в стенку. Так он хотя бы не вдавливал собственным весом свои руки в стенку ящика. Наверное, он просто слишком устал. И не только за те дни, что провел в руках Гробовщиков — он просто устал за прошедшие годы, от постоянного страха, постоянной настороженности, от невозможности верить никому на свете. Может, даже и хорошо, что его наконец поймали. Ну, продадут кому-то — может, и впрямь Ресторатору, лидеру поселения «Версус», не менее знаменитому, чем Гробовщики и сам Слава. Так может, это не так и плохо? Не надо будет больше скрываться. Его точно не убьют и не покалечат, ведь он ценное приобретение. Надо пользоваться тем, что жизнь дает, а не убиваться по тому, что она отнимает. Когда крышка ящика откинулась и Слава увидел Ваню — Ваню, а не Ванечку, и не их вместе сразу, — его кольнуло тревогой. До сих пор всякий раз, когда Славу ненадолго выпускали наружу, Ванечка был здесь. Не то чтобы это успокаивало, вот уж нет, но из двоих этих ублюдков Ванечка казался более… адекватным. Он был, по крайней мере. вменяемым, хотя договориться с ним было невозможно. А вот насчет Вани у Славы имелись серьезные сомнения. Он был крайне неразговорчив, всегда мрачен, смотрел на Славу хмуро и свирепо, как будто за что-то лично его ненавидел. Славе вдруг некстати подумалось, что в ту первую ночь именно Ваня был тем, кто заваливал любовника на крышку ящика, а не тем, кого заваливали. Он был невысоким, но коренастым и очень сильным, у Славы по всему телу остались синяки от его хватки, когда он в очередной раз тащил Славу в грузовик или наружу. И остаться с ним один на один Славе совсем не улыбалось. — Что… — начал он, но Ваня просто выволок его из ящика, оттащил к обочине и пинком толкнул на землю. Грузовик стоял посреди дороги с распахнутой водительской дверью. Ванечки в машине не было. Похоже, Ваня высадил подельника и отъехал на пару километров сторону, как они всегда делали, когда Ванечке нужно было «порешать». Только никогда в такие моменты Ваня не выпускал Славу из ящика. Зачем ему теперь-то это понадобилось? Слава приподнялся на локтях, чуть отполз, неловко загребая ногами. Ваня стоял на ним сверху и не двигался. Взгляд у него был просто чудовищный: прямой, жесткий, голодный. Очень темный. Слава не сомневался, что именно Ваня делает всю грязную работу — убивает тех, кого приказано доставить мертвыми, калечит слишком упрямых. И ту девочку, что пырнула его винтом в щеку, наверняка тоже убил он, просто свернул ей шею, как цыпленку. И Славу он может убить в любой момент. За что? А просто потому, что он ебнутый. Слава же понимал, что Ваня ебнутый, с первой секунды, как увидел. Ваня молча двинулся на него. Слава сглотнул, судорожно подыскивая слова: — Я вам нужен живым, — сдавленно напомнил он. — От мертвого меня нет толку. Ваня… ну правда же… Ваня присел перед ним на корточки. Внимательно посмотрел в лицо, задумчиво и всё так же темно. Слава опять сглотнул, нервничая все сильнее. — Слушай, правда, не дури… — Тебе язык нужен, чтобы свое дело делать? — вдруг спросил Ваня. — Что? — опешил Слава. — Язык. Чтобы растить траву. Нужен? Он чеканил слова, словно говорил с умственно отсталым. Слава ошарашенно покачал головой. — Хо-ро-шо, — протянул Ваня и взял его за челюсть. Сжал до боли, так, словно собирался вывихнуть. — Значит, можно его тебе вырезать. Если ты не закроешь рот. Слава сидел на холодной жесткой земле, не шевелясь. Ваня подержал его за лицо еще с минуту. Потом отпустил. Взял Славу за плечо, толкнул, переворачивая на живот. Слава ткнулся в землю лицом, пытаясь подавить дрожь. Он не понимал, что Ваня собирается делать, пока тот не сел на него сверху, как в самый первый день, сдавив коленями его бока. Нет, блядь, он же не может… или может? А как же, мать твою, ебаный Ванечка, любовь всей его жизни?! Как же так? Слава чуть было не выкрикнул это во весь голос, но вовремя вспомнил Ванину угрозу. Нет, не угрозу — обещание. Стоит Славе открыть рот, и всё. Ваня не станет ни колебаться, ни повторять предупреждение. Слава ткнулся в землю лбом. Почувствовал, как с него потащили джинсы вниз, крепко зажмурился. Блядь, ну как же, как же так. Как же так… Что-то налетело на них сзади, врезалось сразу в обоих — словно их сшиб мчащийся мотоцикл. Славу подкинуло и швырнуло дальше по земле, он перекатился, чувствуя, что Ваня больше на нем не сидит. Вскинул голову, сплевывая забившуюся в рот землю, рывком обернулся через плечо. Ваня лежал на земле навзничь, а на нем сидел Ванечка — верхом, точно как только что сам Ваня сидел на Славе. Только Ваня лежал на спине. Ванечка вжимал его руки в землю, стиснув задранные над головой запястья. Слава не слышал, как он подошел. Да и почему он вообще здесь? Ведь Ваня нарочно увел грузовик дальше от дороги, а вечером должен был вернуться за Ванечкой и его подобрать. Но Ванечка… никуда не ушел? И не собирался уходить? Просто устроил своему дружку проверку? Подозревал его в чем-то все эти дни, а теперь… «Мне нет до этого никакого дела. Хоть переебитесь, хоть поубивайте друг друга. Мрази», — подумал Слава и устало закрыл глаза. Того, что случилось потом, он ожидал еще меньше, чем внезапных домогательств Вани. Захрустела сухая земля под ботинками на толстой подошве, и Слава, открыв глаза в последний момент, успел увидеть лицо Ванечки, склонившееся над ним. Без улыбки, без ласки, без лживого сострадания. Перекошенное такой чудовищной злобой, какой Слава не видел раньше ни у кого и никогда. Куда более безумное, чем когда-либо выглядело лицо Вани. Ванечка сгреб Славу за волосы, развернул его голову и впечатал лицом в твердую землю. — Тварь, — сказал он и впечатал снова. — Блядь. Сука. — И снова. И еще раз. — Ебучая шалава. Ваня мой. Ты понял? Ваня только мой. Он мой. Мой! Ванечка кричал и бил его, кричал и бил. Изо рта и носа у Славы текла кровь. Если бы здесь были камни, он давно разбил бы себе голову и сдох на месте — и так было бы лучше для всех. Но тут была просто земля, твердая, так что было очень больно, когда его раз за разом впечатывали в нее лицом. Но сильнее боли был страх. И желание, чтобы все это наконец закончилось. — Сука драная. Он мой. Ты понял? — задыхаясь, повторил Ванечка в последний раз и наконец поднялся на ноги. Слава с трудом пошевелился, закашлялся. Ванечка врезал ему ногой поддых, заставив согнуться пополам. — Торги послезавтра. Будешь сидеть в ящике до конца без еды и воды. Ссать захочешь — ходи под себя. Уебок. Он подошел к лежащему на земле Ване, протянул ему руку. Ваня уцепился за нее и поднялся. Ванечка, не выпуская его руки, обернулся на Славу и кинул в него последний злобный взгляд. Схватил Ваню за шею, притянул к себе, жадно поцеловал. Бросил Славе: — Он мой. Когда они запирали его в ящик в последний раз, Слава мог думать только об одном: продайте меня уже наконец, больные вы сволочи. Скорей бы. Скорее, Господи, только бы поскорей.