Я посажу в тебе сад

— Такие вот дела, Мирош. Сам знаешь, времена меняются — меняются правила. В такое время живем. Ресторатор пыхтел кальяном и пускал опиумные кольца Мирону прямо в лицо. Конечно, предложил присоединиться, прекрасно зная, что Мирон наркотики не употребляет ни в каком виде. Извечная наглая, ленивая улыбочка Рестора, не сходившая с его мосластой хари, сейчас выглядела особенно самодовольной. Он всегда ощущал себя хозяином пустоши, ее некоронованным королем, но теперь… Теперь, похоже, дела приняли действительно опасный оборот. Черт бы побрал этого ебаного Садовника. — То есть ты хочешь разорвать наш договор, — голос Мирона звучал сухо и холодно, отливая сталью. Зря Илья обвиняет его в мягкотелости — это с беженцами Мирон был добреньким дядюшкой, а с зажравшимися нуворишами вроде Ресторатора мог быть тем еще ублюдком, когда припирало. Ресторатор сунул мундштук в зубы и виновато развел руками. — Сам понимаешь… Хотя нет, погоди, я разве говорил о полном разрыве? Просто пересмотрим кое-какие пункты. — Я читал твое письмо. Ты предлагаешь урезать поставки от «Империума» втрое. — Не предлагаю, Мирош. Ставлю тебя перед фактом. А ты тут хоть на говно изойди, что ты мне сделаешь? — спросил Ресторатор почти ласково. Мирон побарабанил пальцами по ручке кресла. Ресторатор продолжал, все тем же фальшиво-виноватым тоном: — Ну сам посуди, зачем мне платить тебе такие бабки за жратву, которую я теперь могу вырастить сам? — Ты выращиваешь только зерновые. — Да, так было до сих пор — нужно было начать с простого и сразу захватить массовый рынок. Теперь, когда я могу диктовать ему любые условия, пришло время пойти дальше. Я могу производить все то же, что и ты в твоей стеклянной башенке. И это ставит тебя в довольно хреновое положение, а? Теперь так получается, что я больше в тебе не нуждаюсь. Последние слова прозвучали задумчиво, словно Ресторатор сам не до конца был уверен в этом. Мирон ухватился за соломинку: — Твои фермы — это еще не все. Садовник вырастит тебе что угодно, допустим, но даже если и так, как насчет радиации, Саня? — А что с ней? — А ее дохрена, — жизнерадостно сообщил Мирон. — Она везде. В земле, воде, удобрениях, семенах. Мы уже десять лет проводим исследования по антирадиационной очистке культур, выводим устойчивые к вредным микроэлементам сорта. А что твой парень, как его там, Слава вроде? Может он так? — Мы замеряли радиацию в урожае, — нахмурился Ресторатор. — И… — Санёк, извини, но вы при всем желании не сможете ее замерить так точно, как это делаем мы. У вас нет для этого ни оборудования, ни специалистов. Вы можете отследить только самые грубые повреждения. А мы замеряем до мельчайших атомов, протонов и электронов, и можем обнаружить такие вещества, о которых твои ребята даже не слышали. А ведь эти вещества могут свести тебя в могилу. С этим что делать? Ресторатор пожевал губу. Мирон сидел все с тем же непроницаемым лицом: ему всегда отменно удавался блеф. Рестор знает, что пища, выращенная Славой, чиста от радиации — но даже не подозревает, НАСКОЛЬКО чиста. Если бы он это знал, то не демпинговал бы на рынке, а наоборот, заломил бы тройную цену. Абсолютно чистая безвредная пища — сказочная роскошь, настоящее сокровище. Ведь это значит, что тот, кто ее ест, проживет на свете гораздо дольше. — Поэтому я хочу предложить компромисс, — продолжал Мирон, глядя в маленькие глазки Ресторатора, который даже перестал пускать опиумный дым от задумчивости. — Одолжи мне своего парня. Дай в аренду. Посмотрим, что из этого выйдет. Ресторатор вытаращился на него. Потом расхохотался. — То, что ты с ним делаешь сейчас — это как забивать микроскопом гвозди, — твердо продолжал Мирон, проигнорировав оскорбительный смех Тимарцева. — В условиях моих лабораторий он сможет принести гораздо больше пользы — и, как следствие, больше прибыли. У меня есть культуры, которые могут приносить большие деньги. Те же оливки. Из них можно выжимать масло. Можно начать выращивать лекарственные растения и реанимировать фармацевтическую отрасль. Это была бы ебаная промышленная революция, мы могли бы стать…  — А может, ты просто включишь эти семена в дань? Тимарцев больше не смеялся. Он снова курил, и его глаза были похожи на маленькие блестящие монеты. Мирон осекся. Потом сказал, пытаясь все-таки сохранять хладнокровие:  — Саня, так дела не делаются. — Дела делаются так, как их получается делать, Мирон. Я понимаю, что ты хочешь сказать. И даже отчасти тебе верю, мы ведь знакомы дохрена лет. Но только, ну серьезно, дать Садовника тебе, как ты сказал… в аренду? Охуенно пошутил, правда, я оценил. Ленивая улыбка вернулась. Мирон понял две вещи: что главная опасность миновала и что он проиграл. От Ресторатора он Славу не получит. А Мирону так отчаянно хотелось его заполучить, хоть на недельку, хоть на день. Просто чтобы убедиться своими глазами, потому что, блядь, это не давало ему покоя. Вот уже целый месяц, и он начинал от этого уставать. — Ты знаешь, что говорят о Рестораторе в пустошах? — Что он ебаный военный диктатор и король мира? — самодовольно ухмыльнулся Тимарцев, и Мирон дипломатично кивнул: — Это тоже. Но еще о нем говорят, что из всех группировок Защитников именно «Версус» — наиболее надежный партнер. Потому что Ресторатор всегда держит слово. У него есть понятия. А с тем, у кого есть понятия, можно иметь дело. — Я могу подвести к «Империуму» танки и расхерачить твою красивую белую стеночку на раз-два. — Можешь. Лабораторию тоже расхерачишь? А сотрудников? Кто-то станет работать на тебя из страха, но не все. Далеко не все. Поверь мне на слово. Ресторатор выматерился. Пожевал губы. — Вы там ебаная секта, да? Тайная организация сраных ботаников. Ёбаные в жопу иллюминати. — Не без этого. — Ладно. Я тебя понял, Мирон. Оставляем все как есть. Ну то есть так, как я и описал тебе в письме — коммерческие поставки в «Версус» урезаем втрое, размер дани оставляем прежним. Не стоило тебе вообще приезжать, только время потерял. Тут уж не поспоришь. Мирону и Ян то же самое говорил. Пока Мирон бегал по кабинету и орал матом, периодически останавливаясь, чтобы врезать в стену кулаком, Ян флегматично валялся на диване, повторяя: «Этого следовало ожидать. А ты думал что, нас это никак не заденет? Бомба рванет, а мы просто полюбуемся на грибочек и вернемся к делам?» Он отговаривал Мирона от встречи с Ресторатором — справедливо опасался, что Мирон только еще больше все испортит. Илья был на стороне Яна. Вместе они насели на Мирона, и он сделал вид, что согласился — не стоило трепать парням нервы, все и так на взводе весь последний месяц. Чёртов Садовник, ебаный в рот, чего ему стоило и дальше сидеть в той дыре, из которой он носа не высовывал двадцать или сколько там ему лет… Из-за него все изменилось. И совсем не в лучшую сторону для поселения «Империум». Поэтому Мирон опять проявил мягкотелость: на словах согласился, а потом всех обманул. Настоящий лидер с железной рукой, вроде Тимарцева, гаркнул бы разок, и все его советники в штаны бы насрали. Однако Мирон предпочитал либерально-демократический стиль управления, о чем неоднократно жалел, но по-другому не получалось. Он слишком давно знал своих ребят, и слишком через многое они прошли все вместе, чтобы он корчил перед ними деспота. Поэтому он выждал пару дней, когда разговор забылся, и все-таки поехал к Тимарцеву на переговоры. Неофициально. Один. Если бы Илья с Яном узнали, огреб бы он лещей по первое число, лидер там или нет. Без охраны или надежного спутника по пустоши передвигались только отчаявшиеся беженцы или безумцы. Пустошь не для одиночек. Любая стоянка, любой поворот дороги может привести к скорому и бесславному концу. Но Мирон любил иногда побыть один. В «Империуме» это было невозможно, особенно в последние годы: поселение росло численно, но они не успевали возводить новые дома и защищать их укреплениями в таком же темпе, в котором прибывали новые жители. Поэтому большая часть поселенцев ютилась за старой стеной, построенной Мироном восемь лет назад. Им уже становилось здесь тесно. Невозможно было пройти по двору, чтобы не наткнуться на пять-шесть человек, которые работали, еще столько же, которые гоняли балду в перерыве между сменами, и целый выводок бездельничающих детей. Дети Мирона просто бесили. Так что иногда он все-таки удирал — брал мотоцикл, воровато озираясь, ловил момент, когда никто особенно не пялился на ворота, и давал деру. А там — сто километров в час по разбитой дороге, взлетая над рытвинами, ухая в ямы, так, что ветер в ушах свистит. Надо же как-то сбрасывать напряжение, твою мать. Он не железный. В этот раз Мирон тоже взял мотоцикл. Шлем скрыл его бритую голову и лицо, поднятый воротник куртки спрятал слишком узнаваемую татуировку на шее. На самом деле Мирон не решился бы на такую вылазку, если бы не узнал, что Ресторатор как раз остановился совсем недалеко, в каких-то семидесяти километрах от «Империума» — за час на мотоцикле можно доехать, особенно если не по дороге, а срезать через пустошь. «Ты ебнутый, Мирон Янович, — сказал однажды Ян, когда Мирон попался на подобной вылазке. — Если тебя сцапают банды, мы с Ильей за тебя выкуп платить не будем, учти». «Да куда вы денетесь», — отмахнулся тогда Мирон. Из этого, впрочем, не следовало, что можно не соблюдать осторожность. Помимо мотоцикла, Мирон взял с собой пару пистолетов, а также охотничий нож, который привычно заправил в сапог. На поясе вместе с трехдневным запасом сухого пайка и воды (мало ли, вдруг что-то его задержит) висел бинокль. Прежде чем ломануться через пустошь, срезая путь, Мирон всегда тщательно ее изучал с безопасного расстояния. Если где-то виднелись следы чужого присутствия, он их огибал. Обычное дело — до того, как осесть в «Империуме» и заделаться руководителем научно-исследовательской базы, лидером тайной секты ботаников, Мирон провел в пустошах не один год. Он умел драться, хотя и не любил. То, что можно решить словом, а не кровью, он всегда старался решать словом. До лагеря Ресторатора Мирон добрался без приключений. Хотя телохранители удивились его визиту — они знали Мирона в лицо, но никак не ожидали, что лидер поселения будет путешествовать без полагающейся помпы, инкогнито. Впрочем, так даже лучше. Переговоры провалены, но поскольку Мирон был здесь неформально, то об этом никто не узнает, и престиж «Империума» не пострадает. Мирону очень не хотелось терять поддержку «Версуса». Он знал, что в одиночку, или даже с поддержкой других, менее сильных и влиятельных Защитников, не сможет обеспечивать безопасность своего дома. Пора было возвращаться; Мирон сел на мотоцикл, натянул перчатки. И вдруг увидел, как из дома, из которого он сам только что вышел, выводят Славу. Мирон застыл, так и не натянув вторую перчатку: он понятия не имел, что Садовник тоже здесь. А ведь это очевидно: радом есть ферма, и вряд ли бы Ресторатор приехал сюда просто так, не в его привычках лично инспектировать работников или собирать дань. Он здесь, потому что привез сюда Славу. Но на ферму тот, видимо, отправится один — то есть не один, конечно, а под конвоем троих мордоворотов, не считая водителя. Расстояние между ними было довольно велико, но Мирон видел Славу отчетливо, и, не удержавшись, вперился в него взглядом. Слава выглядел, с одной стороны. лучше, чем на торгах — ссадины и синяки на лице полностью зажили и рассосались. Теперь он стал похож на карандашный портрет, который Мирон до сих пор стыдливо прятал под матрацем в своей спальне: симпатичный молодой парень с бесконечно усталым и печальным взглядом. Теперь еще более усталым, чем раньше. Слава похудел — он и так был костлявый, как цапля, а сейчас просто-таки отощал, как будто его тут вообще не кормили. Расстегнутая куртка болталась на нем, как балахон, джинсы свисали с тощего зада. Твою мать, что Рестор с ним делает? Не мог же он сознательно довести своего бесценного раба до такого состояния. Неужели он ничего не замечает? Славу посадили в машину, он покорно сел. Машина тронулась, медленно и неуклюже. Мирон натянул оставшуюся перчатку и нахлобучил шлем. Схватился за руль мотоцикла, вдавил педаль газа. Ему было по дороге с машиной, перевозившей Славу, так что это не вызвало никаких подозрений. Через пару километров дорога сворачивала за холм. Мирон подождал, пока машина скроется, и завернул мотоцикл, съезжая в пустошь. Так он сможет держаться параллельно с машиной, но достаточно далеко, чтобы слежка осталась незамеченной. Мирон не сомневался, что Славу везут на ферму работать, и сгорал от желания воочию увидеть, как он это делает. Илья с Яном не одобрили бы, конечно. Ну да и в жопу их. Он остановил мотоцикл недалеко от поля. Поднял стекло шлема, приставил к глазами бинокль. Вскоре появился Слава. Его охранники посторонились — видимо, чтобы ему не мешать. Слава встал на колени; лица его с такого расстояния Мирон не видел даже в бинокль, но улавливал огромное напряжение, сквозящее в его фигуре, как будто каждый мускул звенел и подрагивал. На торгах Слава вырастил куст тоже с некоторым усилием, но здесь оно было осязаемым, зримым. Мирон вдруг понял, почему он так исхудал. Его хорошо кормят и содержат со всеми удобствами, просто он пашет на износ. В буквальном смысле. Ничего по-прежнему не происходило. Слава стоял на коленях, водил руками по земле, с каким-то отчаянием. Потом встал. Что-то сказал охранникам и вошел в дом. У него ничего не вышло. Он пытался, но не смог. Почему? Случалось ли такое раньше? Если случалось, что это значит — что Садовник не всесилен, его дар ограничен? Знает ли про это Ресторатор? И если знает, то как он, сука, еще смеет диктовать Мирону драконовские условия?! Без Мирона и без Славы ему придется жрать радиоактивный овес со своих полей, как скотине. Время шло, надо было возвращаться, но Мирон все ждал, сам не зная, чего. Возможно, Славу сейчас повезут обратно к Ресторатору, и Мирон мог бы… А, вот, он наконец выходит. Дальше что? Снова садятся в машину, уезжают — обратно, возвращаясь во временную резиденцию Тимарцева. Мирон следовал за ними, все так же на безопасном расстоянии. И, наверное, первым увидел, что на дороге появилась еще машина. Она вынырнула из-за поворота и пристроилась в хвосте машины «Версуса», понемногу набирая скорость. Мирон затормозил, слез с мотоцикла и положил его плашмя. В этом месте пустошь поросла колючими кустами, между которыми Мирон петлял, пока ехал, и там можно было кое-как укрыться, но он решил не рисковать. Лег на живот, приставил к глазами бинокль. И в ту же секунду услышал далекие отрывистые выстрелы. Автоматная очередь. Машина «Версуса» вильнула и врезалась в обломок старого заграждения, по случайности оказавшийся прямо напротив нее. Автомобиль преследователей остановился. Из него высыпало человек восемь, все вооруженные и одетые в кожаные куртки с одинаковыми символами, нашитыми на спины. Мирон сумел разглядеть этот символ в бинокль: белый череп с длинными клыками. «Черепоголовые», одна из самых прославленных банд в пустоши. По спине пробежал холодок («вляпаешься в дерьмо, мы за тебя выкуп платить не станем»), но ведь они здесь не из-за него. Они далеко, и их цель — не лидер поселения «Империум», который тоже был бы весьма солидной добычей, а парень, которого до недавнего времени считали не более реальным, чем Белоснежку и мировую победу коммунизма. Парень, из-под рук которого вырастает трава. Криков Мирон с такого расстояние не слышал, но выстрелы ветер до него доносил. Еще пара очередей — и в машине «Версуса» не осталось никого живого. Кроме Славы. Его выволокли, скрутили, на голову натянули черный мешок. Подтащили к машине и затолкали внутрь. Они ебнутые, что ли? Ресторатор узнает, кто это сделал. Он найдет их и шкуру спустит. Что для него какая-то банда, у него тысячи обученных солдат. Нужно было немедленно мчаться в лагерь Тимарцева и сообщить о случившемся. Мирону это наверняка зачтется. Он дождался, пока машина «Черепоголовых» отъехала, и торопливо вскочил. Выпрямил мотоцикл, включил зажигание… Обернулся снова на дорогу, туда, куда увезли Славу. Он сейчас, наверное, напуган просто до ужаса. Мало того, что продали в рабство, так теперь еще и похитили. Бедный парень, вот уж непруха, так непруха. Мирон нажал на педаль газа, проехал пару метров. И круто завернул мотоцикл в ту сторону, куда удалялась машина банды. Проезжая мимо разгромленного авто «Версуса», остановился и проверил, нет ли живых. Их не было. Мирон ощутил жестокое облегчение: выживи кто-нибудь, и тогда уж точно пришлось бы остаться и позаботиться о нем. Но теперь Мирона ничто не останавливало. Он снова съехал в пустошь. Банда двигалась быстро, но не так быстро, как мог мчаться по каменистому полю мотоциклист. Мирон видел их авто, только поднося к глазам бинокль, так что и они его наверняка видеть не могли. Пока что все шло хорошо. У «Черепоголовых» несколько баз, так Мирон хотя бы выяснит, на какую именно увезут Славу. Конечно, его не получится освободить, нечего и пытаться, но так будет больше шансов помочь ему потом… «Или заполучить его потом. Отбить для себя», — холодно предложил в его голове металлический голос расчетливого ублюдка, которого плохо знали Илья с Яном и поселенцы в «Версусе». Но планам Мирона, в который раз, не суждено было сбыться. Они провели в дороге примерно час, а потом машина свернула на обочину и, жутко раскачиваясь и трясясь, заскрежетала по пустоши. Мирон отклонил ось собственного движения, чтобы не сблизиться с бандой на опасное расстояние. Что они задумали? Он хорошо знал эту местность, тут не было никаких лагерей или тайных баз — их просто негде устроить, местность практически голая, а холмы остались далеко позади. Он заметил внедорожник, стоящий прямо посреди пустыря, за минуту до того, как стало слишком поздно: Мирон тщательно следил, чтоб не попасться не глаза «Черепоголовым», и чуть не наехал прямо на него. К счастью, машина стояла багажником к направлению его движения. И те, кто сидели там, в этот момент смотрели вперед, а не назад. Они кого-то ждали. Мирон во второй раз за несколько часов бросил мотоцикл за землю и плюхнулся брюхом в грязь. «Черепоголовые» остановились, вышли из машины. Двое из них тащили спотыкающегося Славу, по-прежнему с мешком на голове. Люди из внедорожника вышли тоже. Одним из этих людей был Антон Забэ. Мирон видел, что они переговариваются, и хотя не слышал слов, все тут же стало ясно: паззл сложился с отчетливым щелчком. Забэ поставил вторую по величине сумму на торгах за Садовника. Огромную сумму. Неужели он сдался бы так легко? Что не получилось купить, то получится украсть. «А что, так можно было?» — в ярости подумал Мирон, до боли вминая окуляры бинокля в глаза и наблюдая за переговорами — похоже, Забэ и лидер группы бандитов отлично друг друга знали. Забэ не дурак, чтоб посылать за Славой собственных людей — нет, для такого дела куда умнее договориться с наемниками. Если бы каким-то чудом кто-то из людей Ресторатора выжил, он бы подтвердил, что на них напали «Черепоголовые». А там ищи ветра в поле… С другой стороны, Мирон знал этого сраного ублюдка достаточно хорошо, именно поэтому сам не вел с ним никаких дел. Первый наркобарон пустоши, Антон Забэ отличался от Санька Тимарцева тем, что был глубоко непорядочным человеком. Если Рестору можно было верить хотя бы в большинстве случаев, то Забэ нельзя было верить никогда. Вообще никогда. Сколько же он пообещал заплатить эти дебилам, что они купились? Забэ кивнул своему подручному, тот вышел вперед и поставил на землю чемодан — видимо, с деньгами. Один из бандитов присел на корточки, откинул крышку. Судя по его довольной роже, увиденное его удовлетворило. Славу толкнули вперед, в руки людей Забэ. Они схватили его, как куклу, не стаскивая с его головы черного мешка, и поволокли к внедорожнику. Все вернулись к своим машинам. Внедорожник поехал в одну сторону, машина «Черепоголовых» — в другую. И хотя Мирон ждал чего-то подобного, но все равно содрогнулся всем телом, когда машина бандитов взорвалась, подняв в небо гигантский столб серой земли и пыли. Наверное, взрывчатка была заложена в двойное дно чемодана. Внедорожник вильнул, подскочил на ухабе — и унесся в пустошь, куда быстрее, чем мог двигаться по ней мотоцикл. Мирон опустил бинокль. Его слегка потряхивало. То, что он сейчас увидел, было… чудовищно. Не потому, что он стал свидетелем похищения и множественного убийства — в этом-то как раз нет ничего необычного, такое случается сплошь и рядом. Но о чем, Господи, о чем думает Забэ, проворачивая такое? Сегодня он страшно оскорбил сразу две сильные группировки: «Версус» и «Черепоголовых». Ладно, допустим, с бандитами он сумеет договориться — они связаны с ним через торговлю наркотиками, он главный поставщик каннабиса и опиума на тысячи километров в округе. Видимо, Забэ убил единственных, кто знал, кому следует передать пленника. А если на Забэ все-таки выйдут кореша его жертв, он сумеет им объяснить (подкрепив это партией наркоты по супернизкой цене), что у него просто не было другого выбора. Но Рестор?.. Рестор с него шкуру спустит, если узнает — а он узнает, так или иначе. Ведь Слава — не красивая девушка, чтоб сгинуть без следа в гареме наркоторговца. Забэ захватил его, чтобы использовать его дар, и последствия этого скрыть будет невозможно. Как Славу ни прячь, Ресторатор поймет, что он работает на Забэ, как прежде работал на него самого. И тогда… Тогда Забэ скажет Ресторатору, раскуривая с ним один опиумный кальян на двоих: «Да, у меня есть птички, и они принесли мне на хвосте, что твоего Славика выкрала банда «Черепоголовых». Ну конечно, я должен был что-то предпринять — сразу послал туда людей, они застали уебков врасплох и отбили парня. Я спас его от бандитов, Санек, такие дела. А что с возу упало, то, как говорится, пропало. Надо было тебе лучше свое сокровище охранять». Мирон видел это, как наяву, и слышал тоже. Забэ будет ухмыляться, а Ресторатор — рвать и метать, но… У Тимарцева есть понятия. А у Забэ их нет, но формально — он будет прав. Он отнял Славу не у Ресторатора, а у бандитов. Какой с него теперь спрос? К тому же Рестор — опиумный наркоман, он давно и плотно сидит на дряни, которой его исправно снабжает Забэ. У них вообще нормальные отношения. Станет ли Ресторатор их портить, сломает ли равновесие, которое царит в пустоши уже многие годы, только чтобы вернуть Славу себе? «Я бы рискнул, — подумал Мирон, вспоминая худое, высохшее тело и запавшие, страшно печальные глаза в темных кругах. — Я бы сломал». Он услышал какой-то хруст и понял, что это скрипят его собственные зубы. Как там говорил Илья? Хорошо, что Садовник — это просто сказка. Потому что если он существует, из-за него начнется война.