Я посажу в тебе сад

Слава не понимал, что происходит, он ясно сознавал только одно: вокруг него умирали люди. Вокруг него и из-за него. Не то чтобы он питал теплые чувства к головорезам Ресторатора. Но когда их швырнуло на спинки сидений, изрешечивая пулями, а на лицо Славе брызнула их горячая кровь, он мог думать только об одном: «Это из-за меня». Может, это странно — а может и не очень, учитывая, во что превратилась его жизнь, — но страха за себя он не испытывал совсем. Он ждал, что и его тело вот-вот прошьет автоматная очередь. И даже, может, какой-то частью себя этого хотел. Но этого, разумеется, не произошло — эти люди напали, чтобы захватить его, а не убить. Славу выволокли из машины, натянув на голову мешок прежде, чем он успел разглядеть нападавших. Хотя по большому счету это не имело значения. Те, кто используют такие методы, чтобы заполучить желаемое, в любом случае люди сомнительной гуманности, и ничего хорошего в их руках Славу не ждет. Его запихнули в другую машину и куда-то повезли. Черная ткань, плотно облеплявшая голову, липла к лицу и мешала дышать. Слава изо всех сил старался не паниковать, но получалось плохо — страх вернулся, причем боялся Слава не столько новых испытаний и издевательств, сколько неизвестности. Его страшно заебало ощущение полной потери контроля над собственной жизнью. До сих пор он просто плыл по течению — куда вынесет, туда вынесет, — но теперь как будто попал в бурный свирепый поток, который уже не просто нёс его, а волок и швырял, как щепку. И ни малейшей возможности хоть как-то выбраться из этого водоворота. Машина остановилась. Славу вывели наружу и снова пересадили в другую машину. Кровь гулко стучала у него в ушах, он тяжело дышал, и при каждом вдохе черная ткань мешка втягивалась в рот. Все это мешало сосредоточиться и разобрать хоть слово. Да и какая разница… Машина тронулась с места, а когда позади громыхнул взрыв, Слава всем телом вздрогнул, с трудом удержав вскрик. Опять, Боже. Опять из-за него убивают людей. — Спокойно, — внятно проговорил голос человека, сидящего в машине рядом со Славой, и чья-то тяжелая ладонь легла ему на бедро у самого паха. — Всё в норме. Сиди спокойно, Слава. И ему не оставалось ничего другого, как подчиниться — в который раз. Ехали долго, Слава совершенно не представлял, насколько долго. В конце концов его снова вывели из машины, и он бы не удивился, если бы опять пересадили в новую — кто бы ни организовал это похищение, он хорошо заметал следы. Но нет, похоже, они достигли точки назначения. Слава почувствовал странный запах, легкий и свежий. Его повели вперед, и он мог бы поклясться, что под подошвами пружинит трава. Но это же невозможно? Сейчас нигде не растет трава, если только ты не на поле. Или его сразу же решили доставить на новое «рабочее место»? Ну и правильно, чего зря время-то терять. Ступеньки. Порог, лестница, снова порог. Слава почувствовал, как ему развязывают руки, а потом снимают с головы осточертевший мешок. — Саламуля, чувак, — сказал Антон Забэ, широко ухмыляясь. — Всё, приехали. Выдыхай. Слава видел его раньше один раз — на торгах, и запомнил только потому, что этот хмырь попытался устроить скандал. Его ставка за Славу была второй по величине, и с проигрышем ему смириться оказалось нелегко. Точнее, он нихрена с проигрышем и не смирился. Хотя надо отдать ему должное, выждал какое-то время, прежде чем перейти к активным действиям — так будет проще отвести от себя подозрения. Слава хотел что-то сказать — сам толком не зная, что именно, но не молчать же, как перепуганная девчонка. Но тут скользнул взглядом по помещению, в котором оказался. И потерял дар речи. В буквальном смысле. Это была очень большая, очень светлая и до безвкусицы роскошная комната. Вся мебель в ней была белой: кожаные диваны и кресла, лакированные деревянные столик и буфет, полупрозрачные тюлевые занавески на огромных панорамных окнах, за которыми — Слава глазам своим не поверил — буйно колыхалась зелень. Стены были увешаны порнографическими картинами в тяжелых золоченых рамах: одна изображала крупным планом женскую вульву, другая — мужской член в зарослях черных волос, на остальные Слава и смотреть не стал. По углам стояли гипсовые статуи мужчин и женщин с неестественно большими половыми органами. Но сильнее всего шокировало Славу не это. А то, что в комнате были еще люди, кроме него и Забэ: два каменнорожих охранника, стоявших по бокам от двери, и… служанки? Рабыни? Наверное, все-таки рабыни, учитывая, что все они были обнажены по пояс. Большие груди свисали под тяжестью вдетых в них крупных колец. Обе женщины были черноволосыми, обе держали глаза опущенными, пока одна наливала вино в стоящий на столе бокал, а другая снимала куртку с плеч Забэ, которыми он небрежно крутанул назад, сбрасывая одежду в руки рабыни. После дикой пустоши, повсеместной нищеты и просторных, но довольно аскетичных жилищ в «Версусе» все это выглядело просто нереальным. Слава моргнул от изумления, Забэ ухмыльнулся и толкнул его в грудь, заставляя сесть в огромное белоснежное кресло. Слава неловко сел, под ним скрипнула кожа. Господи боже, кожа, настоящая! Одно это кресло стоило больше денег, чем Слава когда-либо держал в руках. — Расслабься, — приказал Забэ. — Нормально всё, выдыхай. На, покури. — Я не… — начал Слава. Но его никто не слушал. Забэ щелкнул пальцами, и еще одна рабыня тут же метнулась к нему, звякнув кольцами в сосках, протянула маленький поднос с лежащими на нем самокрутками в серебряном портсигаре. Забэ взял одну и сунул в зубы, оскалился, чиркнул спичкой, глубоко затянулся, раскуривая. Потом вытащил косяк изо рта и бесцеремонно просунул его Славе между губ. — Вдохни. Глубже, — прорычал он. Слава вдохнул — не потому, что ему приказали, просто инстинктивно. Дым косяка разом наполнил легкие. Слава ни разу в жизни не курил, ни каннабис, ни что-либо другое, его организм не был готов к такому, и он сразу же закашлялся, сипло и тяжело. Попытался выплюнуть самокрутку, но Забэ схватил его за шею, перехватив косяк двумя пальцами и не позволяя это сделать. — Ещё раз! Сейчас пройдет. Выбора не оставалось, Слава вдохнул снова. И на этот раз не закашлялся. Дым как будто переполз из его легких в кровь, а оттуда — в мозг. Слава слышал про воздействие, которое оказывает на людей трава — кто-то от нее начинает безудержно ржать, а кого-то развозит вхламину, превращая в балдеющий овощ. Через несколько секунд Слава с ужасом понял, что относится ко вторым. Все тело одеревенело, наливаясь немотой — и самое мерзкое, что эта немота была приятной. Он невольно вдохнул еще раз, чувствуя на своих губах шершавые мозолистые пальцы Забэ, все еще придерживающие косяк. — Во-от так, — услышал он довольный голос. — Отличненько. Теперь дело у нас пойдет. Тяжелая, вязкая нега расплывалась по всему телу, вдавливая его вниз. Славе показалось, что белое кресло, в котором он сидит — это какое-то густое облако, втягивающее его в себя, проглатывающее живьем, будто вкрадчивый плотоядный монстр. Забэ тронул ладонью его бедро, как тогда в машине. Погладил, сначала несильно, потом более ощутимо, продвигая ладонь ближе к паху. Слава встревожено дернулся, но смог только протестующее застонать, когда ладонь Забэ накрыла поверх джинсов его член и принялась поглаживать. — А ты хорошенький, — прогудел далекий голос, доносившийся словно из водосточной трубы. — Я даже не ожидал. Кого любишь? Мальчиков или девочек? Слава вдруг понял, что у него начинает вставать. Забэ все гладил и гладил его пах, и Слава поймал себя на том, что подается бедрами навстречу его руке. Ох, нет, только не это опять. Как будто мало ему было ебнутого Вани-Гробовщика… — Так мальчиков или девочек, Слава? Кем тебя угостить? — Мальчиков, — пробормотал он в вязком дурмане, сам не понимая, что говорит. В тумане перед Славиным взглядом проплыла понимающая ухмылка. Рука, теребящая его член, исчезла. Слава попытался выпрямиться в кресле, сесть ровнее, но не смог даже шевельнуться. Его в буквальном смысле размазало. Забэ щелкнул пальцами, снова кого-то подзывая, а сам сел на диван. Откинулся назад, вытянул ноги, и Слава как в бреду увидел, что он кладет их на спину девушке, покорно стоящей возле дивана на четвереньках. Другая девушка протянула Забэ бокал вина, третья поднесла кальян. Слава таращился на все это, все еще с трудом веря своим глазам. Кто-то вынырнул прямо перед ним, заслонив от него эту дикую картину. Не девушка, парень. Гладкие русые волосы, розовые круглые щеки, хитрая улыбочка. Он тоже был голый по пояс, и сосок у него тоже был проколот, правда, только один. Слава уставился на него, и как-то пропустил момент, когда парень взял его за колени и развел их в стороны. Слава обнаружил, что его ремень расстегнут, а джинсы и трусы приспущены. Хваткие пальцы ловко перехватили его яйца, игриво сжали. Парень глянул снизу вверх взглядом прожженной бляди, и, не сводя этого взгляда со Славиного лица, заглотил его полувставший член. Слава выгнулся дугой и громко застонал. Господи! Да что, нахуй, тут вообще происходит?! Его ведь должны были отвести в поле или теплицу и… и… Он совершенно перестал что-либо понимать. — Молодец, Сереженька, молодец. Работай, — одобрительно прогудел Забэ. Слава увидел, как он потянулся к наклонившейся к нему рабыне, схватил ее за продетое в сосок кольцо и небрежно выкрутил. Девушка вздрогнула, ее лицо исказилось болью, но она не проронила ни звука. Парень, забравшийся Славе между ног, заработал ртом усерднее. Слава протестующее упер ладонь ему в лоб, попытался отодвинуть — он совершенно не хотел, чтобы ему отсасывал какой-то незнакомый чувак на глазах у кучи народу! Но не тут-то было. Парень вцепился в него, как пиявка, схватив одной рукой за бедро, другой, как в нежном капкане, сжимая яйца, и непрестанно работал большим, широко раскрытым ртом. Славе никогда не сосали парни, да и женщины — всего-то пару раз, и совершенно точно никто не делал это так профессионально и… охуенно. Слава дернул бедрами, воображая, будто сопротивляется — а на деле безотчетно толкаясь в рот парня глубже. Тот довольно заурчал и заработал щеками, все так же неотрывно глядя в раскрасневшееся Славино лицо хитрыми, томно прищуренными глазами. Слава кончил минут через пять. Парень (Сережа, так его зовут? Слава уже ни в чем не был уверен) проглотил его сперму до капли, медленно выпустил изо рта, облизнулся, как довольный кот. И потерся щекой об его бедро, ласково и так интимно, что Славу бросило в жар. Блядь. Он же не просил этого. Ничего из этого нахуй не просил! Он вдруг вспомнил про Забэ и вскинул на него взгляд. Рабыня, только что исполнявшая роль подставки дня ног, теперь стояла перед хозяином на коленях, а тот, держа ее за волосы, завязанные в хвост, грубо и жестко насаживал ее ртом на свой член, трахая глубоко в горло. — Сейчас, — проговорил Забэ, глядя Славе в лицо. — Щ-щас, Слав, щ-щас догоню… Он сипло крякнул и дернулся назад, спуская девушке на лицо. Та не попыталась утереться и так и не подняла глаз. Никто в этой кошмарной комнате ни разу не поднял глаза, кроме самого Забэ и блядовитого Сережи, трущегося Славе о бедро щекой. Забэ встал, оттолкнув рабыню. Подошел к Славе, схватил его за плечи и вздернул на ноги, легко, как котенка. Его гнусная ухмылка оказалась прямо перед Славиным лицом. — Делу время, потехе час, как говорили в старину. Пошли теперь поработаем. Слава позволил вывести себя на балкон. Оттуда открывался вид на усадьбу — огромную, судя по всему, с этого места даже не было видно стены. Повсюду буйно царила зелень: кедры, туи, акации, еще какие-то неизвестные Славе растения. И трава, везде трава, яркая, ровно подстриженная. «Зачем я ему? — тупо подумал Слава. — У него тут и так ебаный оазис». — Оценил, да? — хмыкнул Забэ. — Ты даже не представляешь, в какую хуеву кучу бабок обходится этот садик. Но что поделать, я романтик, люблю природу. И ты природу любишь, да? Это хорошо. Одна его рука лежала у Славы на шее, перебирая волосы у него на затылке. Слава не мог заставить себя повернуть голову и посмотреть Забэ в лицо — не после того, что произошло только что в той комнате. Какое-то время они молча стояли на балконе, и Слава, окончательно отупев от стресса, а больше всего — от наркотика, просто ждал. С балкона в сад вела мраморная лестница, нижние ступеньки утопали в траве. Забэ свел по ним Славу вниз. Они прошли по саду, в ветвях которого пели птицы. Слава заметил несозревшие плоды на некоторых деревьях. Потом сад кончился. Его ограждал небольшой ажурный заборчик, тоже белый. Слава невольно обернулся на дом и смог увидеть только край фасада и уходящие вверх три монолитных этажа. Здание явно было новым, построенным уже после войны. Какие же деньги вбуханы в это место? И какой кровью они получены? За садом раскинулся двор. Слава не мог толком ничего разглядеть, у него двоилось в глазах, но там вроде были какие-то постройки, пару раз им встречались люди, останавливавшиеся при виде хозяина и кланяющиеся ему. Они пересекли двор, и тут Слава наконец увидел то, что с самого начала ожидал — теплицы. Три или четыре, совсем небольшие, стеклянные, высотой в его рост. Забэ открыл одну из дверей, подталкивая Славу внутрь. Там было ужасно жарко и душно, стеклянные стены и потолок запотели изнутри. Теплица была маленькой, всего метров пять в длину. В ней тянулись три широкие грядки, засаженные небольшими кустами, усеянными продолговатыми красными ягодами. В дальнем конце теплицы, стоя на коленях перед кустом к двери спиной, работал человек. Услышав чужие шаги, он обернулся, и в первую секунду Слава решил, что каннабис вставил его еще сильнее, чем он думал, и у него начались настоящие галлюцинации. На лице человека была железная маска, полностью закрывавшая нижнюю часть лица. От широкой стальной пластины, закрывавшей рот и челюсть, вокруг головы тянулся металлический обруч, замкнутый сбоку на подвесной замок. — Что… это… с ним? — выдавил Слава заплетающимся языком, и это были первые связные слова, которые он произнес в этом безумном месте. Забэ глянул на него непонимающе. Потом до него дошло. — А, это. Намордник, — небрежно бросил он, словно говоря о самых будничных вещах. — Товар первосортный, рабы пытаются его жрать украдкой. Мера предосторожности. Раб неловко поклонился Забэ, тот лениво отмахнулся. Сорвал с ближайшего куста небольшой яркий лист и без малейшего предупреждения запихал Славе в рот. Зажал ему губы ладонью, не давая сплюнуть. — Прожуй, — приказал он. — Сейчас вставит. Слава чуть не подавился. Пришлось опять подчиниться и заработать челюстями. Рот сразу же онемел, вязкая нега, сковавшая все тело, внезапно стала отступать. Мышцы налились силой. Вкус листьев во рту вдруг показался удивительно приятным, сладким, восхитительным. Забэ увидел перемену выражения на Славином лице и убрал руку от его рта. — Крутяк, да? Это кока, — он с нежностью тронул верхушку куста. — До войны из нее делали кокаин, один из величайших наркотиков в истории человечества. Сейчас его рецепт утерян, но я над этим работаю. Всё получится, просто мне нужно больше сырья. Много сырья. Раз этак в сто больше, чем у меня есть. Сечешь, Слава? — М-м, да, — пробормотал Слава, усиленно пережевывая сладкие листья коки онемевшими зубами. Забэ рассмеялся. Хлопнул его по спине. И вдруг поцеловал, жестко, смачно, похотливо скользнув языком по губам. Слава отпрянул, и Забэ расхохотался снова. — Любишь же мальчиков, сам признался! Ладно, ладно. Не тороплю. На первый раз хватит с тебя. Абба! В теплицу нырнул парень из гостиной, тот самый, который сделал Славе минет. — Отведи Славу в его комнату. Он на твоем попечении. Чтоб ни в чем не нуждался. Понял? — Еще б не понять, — ухмыльнувшись, ответил тот, нагло и совсем не так раболепно, как отвечали другие. Слава глянул на него, все еще как в тумане. Когда Абба — или Сережа? — ухватил его под локоть, Слава покорно шагнул вперед, но тут Забэ вдруг взял его за плечо. Так они и стояли, держа его с двух сторон, и он вдруг опять почувствовал себя в ловушке. — Покажи мне, — сказал Забэ. — Хоть немного. Один кустик. Слава смотрел на Забэ, абсолютно не понимая, чего от него хотят. Потом глупо улыбнулся, помотал головой и сказал: — Не-а. Сейчас никак. Извините. Забэ нахмурился. Потом его взгляд стал понимающим, хоть в нем и скользнула досада. — Не можешь под кайфом? Понял, — пробормотал он, но по недовольству в его голосе Слава осознал, что нарушил какие-то его планы. Какие именно — сейчас было бесполезно гадать, голова не варила совершенно. Слава позволил Аббе выволочь себя из теплицы. Свежий, насыщенный кислородом воздух ударил его, точно мягкий кулак. Слава пошатнулся, вздохнул и стал оседать на землю. Ему очень хотелось спать. Он очнулся в светлой спальне с такими же тюлевыми занавесками, как в гостиной. Только мебель здесь была попроще, а картины на стенах менее порнографическими (хотя на них тоже кто-то трахался). Кровать, на которой он лежал, была широкой и мягкой, а белье слабо пахло хвоей. Слава не спал в подобном месте с тех пор, как… да никогда вообще. Только кое-что мешало насладиться таким внезапным и ничем не заслуженным комфортом. А именно — дикая слабость во всем теле, головная боль и омерзительный вкус во рту, как будто туда насрало полсотни кошек. И это было еще не все. Кто-то лежал рядом со Славой, прижимаясь к его спине. И с беспредельной наглостью, по-хозяйски сжимая рукой его член. Едва осознав этот факт, Слава вздрогнул всем телом и дернулся, чуть не свалившись с кровати. Он только теперь понял, что абсолютно голый. Блядь, они что… Но он же запомнил бы, если бы вдруг?! Ведь не мог не запомнить? — Чё ты дергаешься? Спи, рано еще, — проворчал Абба и потянулся, цепляясь за его запястье. Слава смотрел на него во все глаза, пытаясь понять, какого хуя тут вообще происходит. Потом резко сказал: — Что ты тут делаешь? — Грею тебе постельку. А на что похоже? — Абба зевнул и потянулся, сонно потеребив кольцо в своем левом соске. Он тоже был голый, что наводило на самые ужасные подозрения. — Мы… мы же не… — выдавил Слава. Абба вздернул светлые брови. Потом ухмыльнулся. — Не ебались? Пока нет. Можем начать прямо сейчас. И, не дожидаясь Славиного согласия, он перевернулся, оказался на четвереньках и решительно пополз к нему по кровати. Слава отпрянул и завертел головой. — Где моя одежда? Блядь! Я хочу одеться! — Чё ты кипишуешь-то? — строго спросил Абба, садясь на пятки. — Как в рот мне спускать, так все заебись, а как трусы с тебя стащили, так сразу целочка? — Иди нахуй! — огрызнулся Слава. — Я хочу одеться сейчас же. Забэ приказывал тебе обо мне заботиться, я слышал, — кстати вспомнил он. Лицо Аббы стало кислым. Он сердито вздохнул, встал, порылся в комоде и бросил Славе пару белых штанов, похожих на пижамные, и мягкие плетеные туфли на тонкой подошве. — Что это за хуйня? Где моя одежда? — Это теперь твоя одежда, — терпеливо сказал Абба. — Или надевай, или сверкай голой жопой. Кстати, я бы не против. Там есть на что посмотреть. Его взгляд был прямым, цепким, одновременно наглым и хитрым. Он единственный здесь, кроме Забэ, смотрел Славе в глаза. «Кто он вообще такой?» — запоздало подумал Слава, но задавать этот вопрос вот так в лоб сейчас не хотелось. Слава отвернулся и натянул штаны и туфли. Размер был его, и ему это не понравилось. И мысль выходить в таком виде наружу тоже не понравилась: во-первых, хоть и лето, но голый торс будет мерзнуть, а во-вторых… во-вторых, вот так, топлесс, в имении Забэ ходили все рабы. И, принимая такую «униформу», Слава как будто молчаливо признавал себя одним из них. Дверь открылась, заставив его опять вздрогнуть. В щель просунулась каменная рожа охранника. — Хозяин зовет, — рявкнул он. Абба тут же с готовностью вскочил на ноги, шмыгнул к Славе и уцепился за его руку. — Пошли, хозяин ждать не любит, — процедил он. И Слава пошел, хотя все это нравилось ему меньше и меньше. Но он все еще немного плыл после вчерашнего. Блин, столько наркоты он не пробовал за всю жизнь, и ему абсолютно не понравилось то потерянное, отсутствующее состояние, в которое она его ввергала. Он твердо решил, что не позволит с собой сделать это снова. Очень смешно, Слава. Что ты еще не позволишь, интересно? Может, раздеть тебя догола, отсосать против твоей воли? Поставить тебя на карачки и использовать в качестве скамейки для ног? Он стиснул зубы, и все еще стискивал их, когда Абба втащил его в гостиную, ту же, что и вчера. Стояло раннее утро, судя по нежному свету, пробивавшемуся сквозь листву в саду снаружи, но Забэ уже проснулся, был одет и как раз заканчивал завтракать: молчаливые рабыни (но не те, что вчера — на сей раз рыжая и блондинка) как раз убирали со стола. Забэ кинул на Славу оценивающий взгляд. — С добрым утром, птенчик. Сядь-ка, поешь. — Я не голоден, — соврал Слава; доедать объедки с «хозяйского» стола показалось жутким унижением, и он не собирался этого делать. Забэ понимающе ухмыльнулся. Похлопал ладонью по белому дивану рядом с собой. — Ну как хочешь. Иди-ка сюда. А ты, Сереженька, кыш. Надо будет, я позову. Абба мгновенно исчез за дверью. Рабыни тоже ушли, унеся недоеденный хозяйский завтрак. Слава, поколебавшись, все-таки подошел к дивану и сел, стараясь не выглядеть слишком испуганным. Хотя чувствовал себя в этих дебильных пижамных штанах, как полный кретин. — Чё ты напряженный такой? — Забэ вытянул руку, взял его за шею там, где она переходила в плечо. — Абба тебя плохо обслужил с утра? Я могу его на другого поменять. — Я не просил, чтоб меня обслуживали, — огрызнулся Слава. — И пичкать меня наркотой тоже не просил. — Ну-ну, разорался тут. Чего ты такой дёрганный? Скажи Аббе, чтоб массаж тебе сделал, он охуенно умеет. — Слушай, тебе надо, чтобы я растил траву, да? — не выдержал Слава наконец. Забэ прищурился. Подвинулся чуть ближе, так, что его бедро вжалось в бедро Славы. — Ну коне-ечно, — протянул он. — Конечно, траву. И опиумный мак. Но самое главное — это, разумеется, кока. Ты понимаешь, Славик, каннабис сейчас каждый уебок в теплице вырастить может. Дрянные сорта, конечно, мои не в пример получше, но все равно. На опиум хороший спрос, но его мало кто может себе позволить, так что на нем тоже очень уж больших бабок не зашибешь. А вот кока… Это нечто. Если получится делать порошок, мы так заживем, так заживем… славно, — он низко рассмеялся, резко притянул к себе Славу и вжался лбом в его лоб. Слава попытался высвободиться, но Забэ перехватил его за другое плечо и притянул к себе. Его блестящие от непроходящего кайфа глаза с расширенными зрачками буравили Славу, словно хотели просверлить в нем дырку. — Вырасти мне коку, Славочка, — промурлыкал он. — Много-много-много славненькой коки. И как мы тогда славненько заживем, ты да я. — Я… — начал Слава. Он сам не знал, что собирался сказать. Может быть, признаться в трудностях, которые возникли у него в последний раз, когда он работал на ферме Ресторатора. Вряд ли можно было придумать более неуместное и опасное признание. К счастью, Славу остановили: дверь распахнулась, и в нее без стука влетел один из охранников. — Что? — рявкнул Забэ, отталкивая Славу, и охранник выпалил: — Хозяин, там Ресторатор за воротами! На трех машинах! Злой, как сучара! Сальная ухмылка мигом слетела с лица Забэ. — Абба! — заорал он, и когда тот вынырнул из-под руки охранника и протиснулся в дверь, толкнул к нему Славу. — Уведи его. Подальше, за теплицы. И проследи, чтоб он не пикнул. Поднимет шум — с обоих шкуры спущу. Абба налетел на Славу, как коршун, схватил за руку и поволок к балкону, на лестницу в сад. Слава на мгновение застыл… а потом пошел. Здесь Ресторатор, ну надо же, какой сюрприз, а? Только вот с чего Забэ решил, что Слава поднимет шум? Начнет вырываться и кричать «помогите»? Кто ему Рестор — друг, что ли? Защитник? Он точно такой же сраный рабовладелец, за месяц доведший Славу до истощения. С хуя ли Славе к нему рваться? Вслух он, разумеется, ничего не сказал. Просто позволил Аббе стащить его по лестнице в сад, а потом погнать дальше, через двор, к теплицам, в которые Слава уже ходил вчера вместе с Забэ. Хотя и плохо помнил эту прогулку. Очень плохо, как выяснилось через минуту, когда они ступили во двор. Он тогда совсем не смотрел по сторонам и многого не заметил. Казалось, того, что успел увидеть, уже хватило. Но блядь. Это были еще цветочки. Ебаные цветочки. Во дворе, между хозяйственных построек и каких-то бараков, где, наверное, жили рабы, а может, и охранники, стояла клетка. Большая, для крупного животного — льву или медведю там не было бы тесно, а человек так и вообще мог свободно ходить. В клетке был человек, голый до пояса. Он стоял, вжавшись спиной в прутья и уронив голову на грудь. Его лица Слава не видел. Зато он смог увидеть лицо человека, прикованного к столбу в паре шагов от клетки. Он висел на цепях, причем, похоже, уже давно: голый торс покраснел от солнечных ожогов, а глаза закатились так, что было видно только белки. Абба дернул Славу за руку, заставляя прибавить шаг, и Слава, повернув голову, увидел какое-то здание без окон, похожее на башню. Три или четыре этажа и ни единого окна, только дверь. У входа на раскладном стуле сидел, ковыряя ножом в зубах, очень жирный мужчина с выпирающим животом и обвисшими сиськами. — Что там? — вырвалось у Славы. Абба не ответил, и Слава вцепился в его руку, заставив обратить на себя внимание. — Блядь, я вопрос задал! Что там такое? — Гарем, — нетрепливо ответил Абба. — Быстрее, сука, ну чего ты возишься? Они прошли мимо евнуха (Господи боже, долбанного евнуха), завернули за угол и оказались перед теплицами. Тут было тихо и безлюдно, но Славе казалось, что за запотевшим стеклом одной из теплиц угадывается силуэт человека в железном наморднике, которого он видел вчера. — Что это за ебаный пиздец? — с трудом проговорил Слава. — Как вообще можно так жить? — Ты, блядь, пофилософствовать любишь, да? За жизнь потрындеть? — прошипел Абба. — Шевели жопой! За теплицами оказался еще один двор, и там — небольшое сырое помещение, набитое тюками. По характерному запаху Слава понял, что это склад каннабиса. Абба затолкал Славу внутрь и захлопнул дверь. Свет теперь проникал только сквозь крошечное окно под потолком. Внутри жужжали мухи. — Будешь орать, мне придется тебя вырубить, — предупредил Абба. Он был низкорослым и щуплым, и Слава чуть не рассмеялся. Но цепкие глаза так зло блестели в полумраке, что смех застрял у Славы в горле. Может, этот и сумеет. Может, он знает пару грязных приемчиков, типа, зажать сонную артерию или еще что-то в таком духе. Тут унижение и угнетение человека поставлено на конвейер. И люди, крутящиеся в этом жутком замкнутом мирке, как в мясорубке, наверняка обладают отличными навыками в таких делах. — Почему ты ему помогаешь? — спросил Слава. — Ты ведь тоже раб? Или нет? — А какая нахуй разница? — ответил Абба и вдруг улыбнулся. Шагнул к Славе, положил ладонь ему на талию, игриво просунул пальцы за резинку штанов. — Это, знаешь ли, вопрос личного восприятия. Стакан наполовину полон и прочая хуета. — Отсюда что, никак нельзя выбраться? — сказал Слава и прикусил язык, понимая, что явно задал такой вопрос неподходящему человеку. Абба в ответ фыркнул: — Наверное, можно. А нахрена? Чего там хорошего, снаружи? Тут хорошо, сытно, зелено. Наркоты навалом, кормят до отвала, и потрахаться всегда можно, как только захочется, ну, почти всегда. А чего там ловить, на дороге? Радиоактивную землю жрать? Слава не ответил. Абба приблизил к нему ухмыляющуюся физиономию, вжался голой потной грудью в его грудь. — Ты эту хуйню брось. Слышишь? Просто брось. Забэ с тобой пока что ласковый, но это ненадолго. Ты его лучше не зли, Славик. А не будешь злить, так все будет хорошо. Я тебе потом сам проколю, — проворковал он, накрывая Славин левый сосок и сжимая его ногтями. Это заставило Славу наконец очнуться. Он с силой оттолкнул Аббу от себя двумя руками. Тот не ждал этого и упал навзничь, на тюки. Слава отступил к двери, подрагивая от отвращения. — А как в рот меня ебать, так все зашибись, да? — язвительно сказал Абба, не пытаясь подняться и глядя снизу вверх. — Особенным себя считаешь? — Я и есть особенный, — вырвалось у Славы — и он тут же залился краской от стыда. Ну дожили, блядь. Еще, может, гордиться собой начнем, да, Славик? — Ну да-а, ты же Садовник. А я и забыл, — протянул Абба. Он наконец поднялся и опять подступил к Славе, как ни в чем не бывало. — Забэ за тебя чуть целое состояние не вывалил, а потом вляпался в такое дерьмо, что и не факт, разгребет ли теперь. Только это тебя особенным нихуя не делает. Ты здесь вещь. Понял? Тут есть вещи и их хозяин, ну и еще охрана. И нихуя больше нет. Чем ты быстрее это поймешь, Славочка, тем лучше. — Отъебись от меня, — сказал Слава, когда Абба опять положил свою скользкую юркую ладошку ему на пояс. — Блядь, я же сказал, убери руки! — Да ладно, тебе же понравилось. Ну дай поцелую. А ты мне за это потом подаришь букетик… Слава ударил его в лицо. Кулаком, сильно. Он сам не знал, почему ждал так долго, почему терпел все эти ебаные унижения. Неужели он и правда успел так привыкнуть к… рабству? К тому, что он вещь, просто вещь для любого, в чьей власти окажется? И подсознательно начинает воспринимать это, как должное? Он обдумывал эту мысль, пока Абба выпрямлялся и сплевывал кровь. Недолго, пару секунд, но их хватило. Слава внезапно увидел себя со стороны: полуголый, на складе каннабиса, посреди поместья, где людей держат в клетках, приковывают к столбам и используют как скамейки для ног. И вот на этого человека, на того, кто построил вокруг себя такой уебищный больной мирок, Славе теперь предстоит работать? Растить для него траву, из которой он будет производить наркотики, чтобы отравить и уничтожить еще больше жизней? Ресторатор по крайней мере растил пшеницу, а из пшеницы делал хлеб. Слава все равно был у него в плену, но то, что он там видел, и то, что делал, хотя бы не вызывало у него отторжения. Это было тяжело, да, и в конце концов он перестал справляться, но… в этом был хотя бы какой-то смысл. И иллюзия безопасности, иллюзия долгожданного покоя. А тут, во владениях Антона Забэ, нет ни покоя, ни безопасности, ни смысла. Нет и никогда не будет. Абба не ударил Славу в ответ. Только оскалился, постоял перед ним немного, а потом отошел к двери и сел перед ней, заграждая Славе путь. Конечно, можно было просто его оттолкнуть, но куда потом? Даже если бы Слава передумал и в самом деле позвал Ресторатора на помощь, что бы это изменило? Он и так наверняка знает, что Слава здесь, иначе бы не приехал. Нет смысла шуметь. Его просто накажут за это. И всё. Он отошел к стене и уперся в нее спиной, закрыв глаза. В желудке урчало, он ничего не ел со вчерашнего дня. Забэ готов был пичкать его наркотой и подкладывать под него подстилку, но не спешил накормить. Ладно, перебьется. Если что, вырастит себе потом сам подножный корм… как всегда. Какое-то время было тихо. Потом Слава услышал далекий шум, доносившийся со стороны дома — голоса, крики. Кажется, кто-то страшно ругался. Сердце у него забилось чаще, но потом возмущенные вопли стихли. Опять тишина. Долго, бесконечно долго. А потом — гудение заводящихся моторов и гул уезжающих машин. — Всё, — сказал Абба, поднимаясь на ноги. — Уехали. Пошли. И ведь это жутко нелепо, да? Но Слава внезапно ощутил себя преданным. Он совершенно не чувствовал привязанности к Ресторатору, вот ни малейшей. Но мысль о том, что от него отказались, что его бросили, отдали на растерзание волкам… уже в который раз… эта мысль причиняла тупую, ноющую боль. Глубоко в груди, не прямо возле сердца, но где-то близко к нему. Дальше ты сам по себе, Славик. Как и всегда. На обратном пути им встретился еще один раб, на шею которого был надет металлический обруч с четырьмя длинными, торчащими во все стороны шипами. Абба потянул Славу в сторону, чтобы он не наткнулся на эти шипы, и сквозь зубы сказал: — Видал? Это рогатка. Надевают кому на неделю, кому на месяц. Ни лечь нельзя, ни сесть нормально, спиной ни на что не обопрешься. Так что хозяина лучше не злить. И меня тоже, Славочка. Усек? У лестницы, ведущей на балкон, Слава стряхнул его руку. Абба глянул на него волком, но Слава оттолкнул его и по лестнице поднялся сам. Забэ был в гостиной один, похоже, он отослал всех рабов. Стоял над столом и жадно, взахлеб пил какую-то прозрачную жидкость прямо из бутылки. Водку, наверное. Увидев Славу, он отнял бутылку от рта и глянул на него глазами в красных прожилках. — Нормально все, — хрипло сказал он и ухмыльнулся. — Саня чувак толковый. Договорились. По всем понятиям, я же тебя не воровал, сладкий ты мой. Я тебя спас от «Черепоголовых». Они знаешь какие звери? А ты вроде и не очень-то мне благодарен. А? Благодарен или нет? — Я не стану. Слава сказал это очень тихо. Но без робости, без дрожи и без тени колебаний. Забэ со стуком поставил бутылку на стол. — Ты не станешь что? — Работать на тебя. Ничего не выйдет. — Так. Интересно. О-очень интересно. А могу я спросить, почему? — Потому что ты кусок говна, — отчетливо сказал Слава. — На Ресторатора ты работал, — спокойно заметил Забэ. — Он, значит, не говно? — Он тоже говно. Но говно, оказывается, бывает разных сортов. Сам в шоке. Слава понял, как это звучит, только когда слова уже слетели с языка. И твою же мать, как ему захотелось рассмеяться! Расхохотаться, как ненормальный, прямо в харю этому больному уебку. Все, все вокруг больные уебки, да что же это такое? Почему ебнулся весть мир вокруг, как, когда это произошло? И при чем здесь Слава? Почему ему за все отвечать?! Он же всего лишь растил траву. И ничего больше. Просто растил ебаную траву. — Так, — сказал Забэ. — Ну-ка, пошли. Покажу тебе кое-что. Он совершенно не выглядел разозленным. Слава напряженно следил за ним, готовый к чему угодно — что его изобьют, пристрелят, что Забэ кликнет своих головорезов и те спустят таки с него шкуру. Но Забэ спокойно пошел вперед, и Слава, как загипнотизированный, двинулся за ним. Аббы под лестницей уже не было. Забэ снова провел Славу через двор, к теплицам. Остановился перед той, в которой росли кусы коки. Обернулся на Славу, словно давая ему последний шанс. — Может, передумаешь? А, Славик? Вопрос звучал почти мягко. Слава покачал головой. Тут творится какой-то ебаный пиздец, и он лучше сдохнет, чем согласится стать частью этого пиздеца. И да, он отдавал себе отчет, что это значит. Просто есть же где-то предел его покорности суке-судьбе. Должен быть. Забэ открыл дверь в теплицу, пропуская Славу вперед. Внутри никого не было. Забэ аккуратно и плотно прикроил дверь. Отер ладонью пот, выступивший на шее. А потом схватил Славы за загривок и швырнул вперед и вниз, на землю. Напрыгнул на него сзади, вдавливая в земляной пол теплицы. Слава загреб землю руками, пытаясь вырваться, но этот подонок был слишком тяжелым. — Значит, работать ты на меня не хочешь, — отчетливо сказал Забэ, сгребая Славы за волосы на затылке. Задрал его голову так, что у Славы оборвалось дыхание. — Хорошо. О-очень хо-ро-шо. Где-то Слава уже слышал это жуткое, отстраненное «хо-ро-шо»… и тогда точно так же на него наваливалось сзади тяжелое тело, которое он пытался и не мог сбросить. И так же страшно, тяжело и горячо кто-то дышал ему в шею. — Только я ж тогда тебе найду другое применение… Сла-авочка, — протянул Забэ и сгреб пятерней его ягодицу. Слава дернулся, и Забэ впечатал его лицом в землю. — Ты у меня грязь будешь жрать. Сидеть в наморднике на цепи. Я тебе ссать буду в твой сладкий ротик, после того, как тебя в него выебу. Как тебе такой поворот? Как тебе, сука, такая альтернатива?! Теперь он орал во все горло. Нарочито спокойный голос сорвался в бешеный крик. Слава вырывался изо всех сил, ему почти удалось сбросить ублюдка с себя — его охватила вдруг ярость, незнакомая, забытая. Когда-то, очень давно, еще когда был жив отец, Слава часто злился. На отца за то, что заставляет его постоянно прятаться, шарахаясь от каждой тени; на весь мир за то, что в нем не осталось безопасного места; на себя самого… больше всего — на себя самого. За ебаную покорность, за то, что плыл и плыл по течению, не замечая — не желая замечать, — что рядом грязная вода несет говно и помои. Но он больше так не мог, не хотел. Пошло все нахуй. Теперь он будет с ними драться, насмерть, если понадобится. Сука, насмерть. — Отъебись от меня, пошел нахуй, урод ебаный! — заорал Слава, стряхивая Забэ с себя. Тот не ждал такого бешеного отпора и на секунду ослабил хватку. Слава почти вырвался, но Забэ снова навалился на него всем телом и опять вмял лицом в землю, так, что Слава стал задыхаться. Он отчаянно молотил по земле ногами и руками, но все было бесполезно. Земля душила его. Земля была его врагом. Внезапно хватка ослабла. Слава резко повернул голову, кашляя грязью, выплевывая комья чернозема, успевшего набиться ему в рот. Приподнялся на четвереньки, упираясь обеими руками в землю. За спиной у него было тихо. Забэ словно окаменел. — Сука… что за… нахуй… — раздался у Славы за спиной потрясённый шепот. Слава обернулся на Забэ, глянул в его перекошенное лицо — а потом посмотрел вперед. И увидел. Теплица больше не зеленела. Драгоценные кустики коки, высаженные аккуратными грядками, скукожились и почернели. Листья скрутились в жгуты и обвисли, стебли, потеряв упругость, вяло стелились по земле. Красные ягоды сморщились, стали коричневыми, сгнили. И все это происходило прямо сейчас, на глазах у Славы и Антона Забэ. — Что ты… прекрати сейчас же! — пронзительно завопил Забэ, и только тут Слава понял. Это делал он. Прямо сейчас. Его руки лежали на земле. И он снова чувствовал поток, тот, связь с которым, казалось, уже потерял — мощный, всепоглощающий, исходящий откуда-то извне, из тех мест, куда нет пути человеческому сознанию. Поток вернулся и теперь снова изливался из того неведомого места в землю, используя Славу как проводник. Только на этот раз он был черным. Много времени это не заняло: растения под пальцами Славы вяли так же стремительно, как и росли. Прошло меньше минуты, и на месте небольшой, но впечатляющей грядки кокаиновых кустов осталась одна черная гниль. — Исправь это, — выдавил Забэ. — Сука… уебок… я же тебя… Немедленно все исправь! — Я не могу, — сказал Слава, понимая, что все-таки вот-вот начнет смеяться. Господи. Он способен и на такое? Ну надо же, кто мог подумать! — Исправь! — завопил Забэ, снова сгребая его за волосы. Другой рукой он схватил пальцы Славы на правой руке, отрывая их от земли. Слава хотел повторить, что не может — и добавить, что даже если бы и мог, то не стал бы. В жопу эту ебучую дрянь, от которой людям только болезни и горе, туда ей и дорога. Но сказал он ничего не успел. Что-то хрустнуло у него в руке, он успел удивиться, что не чувствует боли — как вдруг стало очень больно, и он закричал. Хрустнуло снова, Слава попытался вырваться, но боль оглушила его, он упал на землю и только всхлипывал. Только всхлипывал, пока Забэ ломал ему пальцы на правой руке. Три пальца, один за другим. — По одному за каждую грядку, — прохрипел Забэ. — Ты мне все починишь, сука. И вырастишь еще триста таких же. Иначе пожалеешь, что на свет родился. Умолять будешь, чтобы я тебя убил. Он плюнул Славе на спину, поднялся и вышел из теплицы. Слава лежал на земле, дрожа от боли, боясь поднять руку и посмотреть на нее. Вскоре опять раздались шаги. Кто-то вбежал, его схватили, потащили. Он увидел перед собой клетку — ту самую, мимо которой они с Аббой проходили всего час назад. Клетку открыли, измученного раба, который в ней сидел, вышвырнули наружу. Славу запихнули на его место, заперев дверь на подвесной замок. Слава с трудом сел, поскуливая от боли и прижимая сломанные пальцы к груди. Машинально тронул ладонью пол — и, вскрикнув, отдернул руку. Солнце поднялось уже высоко и припекало довольно-таки ощутимо. В клетке из металла были отлиты не только прутья, но и пол. Слава, сухо всхлипывая, поднялся на ноги. Тонкая подошва туфель защищала ступни, но и через нее он ощущал поднимающийся от пола жар. А ведь еще даже не полдень. Слава уперся плечом в прутья, провожая взглядом раба, ковыляющего по двору прочь. Теперь он понял, почему этот раб в клетке стоял на ногах. Раб бросил на него взгляд через плечо, и в этом взгляде Слава не прочитал ничего похожего на сострадание. Только облегчение. И радость от того, что на его месте теперь кто-то другой.