Я посажу в тебе сад

Мирон назначил встречу на старом мосту, переброшенному через то, что когда-то было рекой. Он хорошо знал это место. Оно всегда было безлюдным; над расшатанной конструкцией, дребезжа проржавевшей арматурой, вечно гудел ветер. Судя по старым картам, когда-то здесь протекала большая река, называвшаяся Волгой. Теперь от нее остался жалкий, забитый илом ручеек, который в летнее время полностью пересыхал, так что сейчас под мостом было видно только растрескавшееся русло. Почти вся вода теперь ушла под землю, словно не желая больше видеть людей, стыдясь того, что они натворили. Мост когда-то был сделал добротно и, в отличие от большинства других, еще не развалился от времени, хотя Мирон не рискнул бы проехаться по нему на машине. Он даже мотоцикл оставил на твердой земле, на берегу, а то мало ли что. Но это было хорошее место — совершенно безлюдное, а главное, расположенное на возвышенности, так что пространство вокруг него просматривалось на несколько километров даже без бинокля. Никто не подсмотрит, никто не подслушает. Они с Хайдом часто встречались именно здесь, особенно когда Хайду не хотелось привлекать к делу Чейни. Мирон пришел первым и минут двадцать простоял, осторожно облокотившись на перила и глядя вниз, на причудливый извилистый рисунок, оставленный ручьем в высохшем речном русле. С такой высоты он напоминал бесконечную змею, и Мирону подумалось, что где-то должно существовать место, где эта змея пожирает собственный хвост. Он услышал цокот копыт по разваленному бетонному покрытию и поднял голову. Хайд подъезжал с противоположного берега, неспешно, ведя лошадь шагом и заставляя ее высоко вскидывать колени. — Пожалел бы животное, — сказал Мирон без приветствия, когда они поравнялись. — Ноги переломает. — Мы тут не в первый раз, — отозвался Хайд. — Я знаю, что делаю. Он спешился и привязал лошадь к арматуре. Мирон усмехнулся про себя, мысленно сравнивая их друг с другом: вот они, лидеры двух крупных влиятельных поселений. Один — на мотоцикле, весь в татуировках, в кожаной куртке и брюках и строевых ботинках-говнодавах. Другой — с чинной окладистой бородой, в домотканой рубахе и штанах, заправленных в сапоги из сыромятной кожи, верхом на гнедом жеребце. Они были как будто пришельцами из разных времен, случайно столкнувшимися в третьем времени, чуждом для них обоих. И чтобы выжить здесь, им придется сотрудничать и хоть немного довериться друг другу. — У меня не так много времени, — сказал Хайд, тоже облокачиваясь на перила рядом с Мироном. — Говори, что хотел. — Забэ, — коротко ответил Мирон. Хайд не особо любил поболтать и попереливать из пустого в порожнее, так что эту встречу Мирон тщательно обдумал заранее. Слова приходилось очень осторожно подбирать. — А что с Забэ? — Думаю, ты уже слышал. Он завладел Садовником. Утверждает, будто отбил его у банды «Черепоголовых», после того, как они похитили парня у Ресторатора. Но это вранье. — С чего ты взял? — Я был там и все видел. Хайд задумчиво почесал шею под бородой. Его борода была ухоженной и чистой, но он постоянно под ней почесывался, и Мирон в который раз подумал: а стал ли бы Хайд мучиться с этим символом посконности и духовных скреп, если бы не был заложником им же самим придуманных правил? — Плохо, — коротко и веско сказал Хайд. — Да уж. Хреновей некуда. Ты же понимаешь, для чего Забэ станет его использовать. — Наркотики, — кивнул Хайд и помрачнел. Он был единственным лидером, кроме самого Мирона, не водившим дружбу с первым наркоторговцем пустоши. Более того, в поселении «Слово» наркомания запрещалась, за нее жестоко карали. Это был мир, чистый от порока. Во всяком случае, Хайд так утверждал, и, кажется, искренне. — Он завалит рынок дешевой наркотой, так же, как Ресторатор завалил его дешевым хлебом. Я знаю, ты не особо пострадал от переворота игры, но теперь дело другое. Если пустошь наводнится наркоманами, это ударит по всем нам. — Что ты предлагаешь? — Ударить первыми. Хайд долго молчал. Повернулся к своей лошади, рассеянно запустил пальцы в ее гриву. Лошадь фыркнула, тряхнула головой, довольная лаской. — Ты предлагаешь войну? — Нет. Всего лишь один точечный удар. Который, откровенно говоря, нужно было нанести давным-давно, и ты это знаешь не хуже меня. Мирон говорит уверенно, сжато и жестко. Он вел дела с Хайдом много лет и знал о его непростых отношениях с Антоном Забэ. Хайд презирал его и ненавидел, но прямой вражды между ними не было вплоть до прошлого года, когда Забэ, всё больше наглея с каждым годом, напал на одно из поселений «Слова». Солдаты Хайда не успели отреагировать, и люди Забэ подожгли поселение, забрав то, за чем приходили — сына старосты, чертовски красивого восемнадцатилетнего парня. Про Забэ говорили, что ему совершенно похрен, членом или вагиной обладает человек, который сосет ему хуй или которому он сам долбит в задницу. Он был бисексуалом в самом гнусном значении этого слова: для него не было разницы между мужчинами и женщинами постольку, поскольку он вообще не считал предметы своего вожделения людьми. Для него они были животными, куклами. Раз попав в его руки, никто не возвращался назад. Сын старосты из того поселения тоже не вернулся. Хайд стерпел оскорбление молча. Как и все в пустоши, он ценил паритет и не хотел открытой войны — во всяком случае, до сих пор его к ней не вынудили. Но он чувствовал себя униженным и возненавидел Забэ еще сильнее: за его наглость, и еще больше — за его порочность, оскорблявшую высокие моральные принципы Хайда. У Мирона имелось собственное мнение об этих высоких моральных принципах, но он мудро держал его при себе. Хайд был его союзником. Мирон нуждался в Хайде. Особенно теперь. — Он окончательно зарвался, — сказал Хайд наконец. — Ресторатор ему этого не спустит. — Уже спустил. Он приезжал к Забэ вчера, и они обо всем договорились. Этот блядун умеет заговаривать зубы, а Рестор иногда слишком циклится на своих понятиях. И ему нужен опиум. Так что он всё спустил на тормозах. Если мы не остановим Забэ, этого не сделает никто. — Чего ты хочешь? — Пятьдесят человек, умеющих держать оружие. — Огнестрельное? — нахмурился Хайд, и Мирон спокойно ответил: — Желательно. Но арбалеты тоже подойдут — главное, чтобы была твердая рука и меткий глаз. Владению автоматами я их обучу. — И где ты возьмешь автоматы? Мирон коротко улыбнулся. Хайд хмыкнул. — Хитрый ты, Мирон Янович. Непростой. Я всегда смеялся над теми, кто тебя недооценивает. — А не стоило. Пусть бы недооценивали дальше. Мне это только на руку. — Тоже верно. Какой у тебя план? Мирон рассказал. Хайд слушал, не перебивая, но его густые красивые брови ползли все выше и выше. — Где ты возьмешь взрывчатку? — Там же, где и автоматы. У меня все продумано, Хайд, мне не хватает только людей. Ты же знаешь, «Империум» — научно-исследовательская лаборатория, а не военная база. У нас почти нет обученных солдат, они просто не приходят к нам — для них в пустоши полно куда более привлекательных мест. А у тебя такие люди есть. — Вот именно. И когда встанет вопрос, кто это сделал… — Ты останешься в стороне, — уверенно закончил Мирон. — Я буду там, лично поведу людей в бой. Непременно оставлю выживших со стороны Забэ, чтобы меня узнали. И твои люди будут с огнестрельным оружием, а ведь всем известно, что у вас оно под запретом. Никто не подумает на тебя. — Все плантации нужно сжечь, — сказал Хайд, и у Мирона бухнуло в груди. Неужели так просто?.. — Это само собой. — А Забэ? Что будет с ним? — Я не планирую его убивать, — сказал Мирон, а когда Хайд помрачнел, пояснил: — Отвезу Ресторатору в качестве подарка. Уверен, он будет рад — сам-то поквитаться не может, а от презента точно не откажется. — Хорошо. Что ты хочешь взамен? Зачем всё это тебе? Вот и подошли к самому сложному. Мирон ответил как можно более ровным тоном: — Я хочу получить Садовника. Хайд опять повернулся к лошади и потрепал ее по холке. Мирон теперь не видел его лица, и ему это не нравилось. — Ресторатор тебя называет хитрожопой жидовской тварью, — вполголоса сказал Хайд, все еще не оборачиваясь. — Отчасти он прав. — Отчасти, — процедил Мирон. — Так ты, значит, хочешь забрать себе главный трофей, а мне оставить только месть. За полсотни моих людей, которых мне придется убить, даже если они выживут, чтобы они никому ни о чем не рассказали. — Я могу поделиться им с тобой. Это оказалось тяжело произнести вслух. Почему-то всё в Митроне противилось этой идее, хотя он сам предлагал нечто похожее Ресторатору всего несколько дней назад. Хайд обернулся к нему. — Поделиться? — Сдавать в аренду. Он будет собственностью… то есть частью «Империума», но время от времени сможет работать и на тебя. Хотя он тебе не особо-то и нужен, верно? Ты приехал на торги больше из соображений престижа. Вы же почти не занимаетесь сельским хозяйством, ваша прибыль — это ремесла и горнодобывающее дело. Садовник не принес бы тебе много денег, поэтому ты не особенно боролся за него на торгах. «И Чейни был весьма этим недоволен», — мысленно добавил Мирон, но благоразумно удержал эту мысль при себе. Хайд сухо усмехнулся, признавая его правоту. — А вот тебе в твоих теплицах он нужен позарез. — Да. — Что, совсем плохо идут дела? — Да, — сказал Мирон, глядя в темные глаза Хайда. С этим человеком не имело смысла юлить. Он не стал бы мстить за обман, но Мирон навсегда лишился бы его доверия и поддержки. А у «Империума», как и самого Мирона, и так немного друзей. — Я думал, в «Империуме» нет рабства, — вдруг сказал Хайд. — Но не бывает правил без исключений, верно? По правде, вопрос застал Мирона врасплох. Он помедлил, прежде чем ответить: — Я надеюсь, что сумею договориться с Садовником… Славой… полюбовно. Хочу, чтобы он работал на меня, на «Империум», по своей воле. Думаю, смогу его убедить. Когда мы с ним договоримся, я добьюсь, чтобы он согласился иногда предоставлять свои услуги «Слову». — С твоим подвешенным языком — может, и впрямь сумеешь. Ладно. Я согласен, — Хайд протянул Мирону руку, и Мирон с жадностью ухватился за нее. Но прежде, чем успел пожать, Хайд добавил: — Но только все поля с наркотиками должны быть уничтожены, Мирон. Все. — Разумеется, — сказал Мирон. Это был первый раз, когда он солгал своему союзнику прямо в глаза. И хоть это и было опасно, Мирон не сомневался, что справился. Все лгут, если хотят жить и получить желаемое. Абсолютно все. Мирон Фёдоров действительно был хитрожопым жидом, прекрасно об этом знал и временами тихо этим гордился. Это помогало выживать — не только ему, но и его друзьям, а впоследствии — сотням людей, которых он принял под свою опеку. И если на войне и в пустоши хороши любые средства, то те, к которым прибегал Мирон, уж точно не хуже любых других. «Империум» одни считали респектабельной лабораторией, другие — сектой задротов, но все сходились на том, что его жители безобидны и с трудом могут защитить самих себя, так что выживают только за счет сильных союзников. Это не совсем отвечало истине. Действительно, собственной армии у Мирона не было — он держал несколько телохранителей и небольшой гарнизон, и мог отразить редкие нападения мелких банд, которые просто не знали, чья эта земля, или были настолько отбитыми, что им это было похуй. С такими нападениями «Империум» справлялся без труда. У них было оружие. Много оружия. Дохрена оружия. Только никто, кроме Мирона и Яна с Ильей, об этом не знал. Почти каждая группа беженцев, просившая помощи в «Империуме», была хоть как-то да вооружена. Чаще, конечно, чем-то примитивным — ножи, топоры, порой даже вилы, украденные с какой-нибудь фермы. Реже попадались луки и арбалеты, и еще реже — огнестрельное оружие. Но за десять лет Мирон принял к себе несколько сотен таких групп. Одним из обязательных условий вступления в семью «Империума» была полная сдача всего оружия — на хранение, как говорил Мирон. Почти никто не возражал: люди приходили сюда за безопасностью и постоянным источником хорошей пищи. «Империум» — одно из немногих поселений, где никогда не случалось неурожаев и периодов голода, от которых не был застрахован даже всемогущий «Версус». Так что люди отдавали оружие обычно без споров. И оно отправлялось в тайный арсенал, находившийся в подвальном помещении НИИ, в комнате-сейфе, код от которого знали только трое. На текущий момент в этом арсенале хранилось триста единиц холодного оружия, около ста пистолетов, больше сорока автоматов, дюжина снайперских винтовок, полсотни гранат и даже один гранатомет. Плюс к этому — солидный запас патронов, на добычу которых Мирон регулярно отсылал поисковые группы. Все оружие содержалось в полном порядке, регулярно чистилось и проверялось на боеспособность. Все знали, что у Мирона есть оружие, но никто даже не подозревал, какое именно и насколько много. Так что с этим не было никаких проблем. Ему хватало снаряжения, чтобы вооружить все взрослое население «Империума», если потребуется. Но Мирон не собирался до такого доводить. Он никогда не пошлет своих людей на бойню, даже с немалыми шансами на победу. А вот чужих — да, пошлет. Суровые времена, плохие выборы, а он — хитрожопый жид. Да уж. Со взрывчаткой дела обстояли сложнее. Ее у Мирона не было, но он знал человека, который мог ее для него изготовить. Очень хорошо знал. Проблема в том, что тот этого категорически не хотел. — Ты совсем охуел, что ли?! — орал Илья, мечась по лаборатории и напрочь забыв про экспериментальный кустик смородины, над которым только что кудахтал, как наседка над цыпленком. — Что ты опять удумал? Что тебе всё неймется, блядь, у самого шило в жопе, и другим покоя не даешь! Мирон выждал, пока первая буря отбушует, и примирительно сказал: — Илья, мне правда очень надо. — Ему правда очень надо! Ему очень, блядь, надо, ну правда вот очень, Илья! Я тебе говорил еще тогда, что в жизни больше эту хуйню делать не буду. Я пошел с тобой только потому, что ты обещал, что мне не придется. Блядь, ебаный в рот, Мирон. Ты мне обещал. — Я знаю, — сказал Мирон. Ему было немного больно, но не слишком. Он не привык нарушать слово, но много ли стоят обещания, данные в тех обстоятельствах, в которых они познакомились? Да еще в таком мире, где никто не знает, что его ждет завтра. Это было больше десяти лет назад. Мирон в семнадцатилетнем возрасте оказался в пустоши один, без общины, без друзей. Ему нереально повезло, и почти сразу он встретил Яна, такого же одинокого потерянного мальчишку. Мирон был тренирован — в его общине всех мальчиков учили рукопашному бою и стрельбе с десяти лет, а в бой посылали с четырнадцати, — и стал тренировать Яна, которому хватало отваги и способностей, но не хватало физической подготовки. Им удалось угнать мотоцикл у одной из банд (за что они чуть не поплатились своими пустыми башками), и они колесили по пустоши весь следующий год, без цели, без надежд, просто прожигая жизнь. Хотя Мирон в глубине души знал, что это неправильно — рано или поздно они погибнут, и это будет совершенно бесславный и бессмысленный конец такой же бессмысленной жизни. Смерти он не боялся, но оканчивать жизнь, которая еще ничем толком не успела наполниться, не хотелось. Мирону нужна была цель. Такая цель нашла его, но очень уж кружным путём. Однажды они с Яном зазевались и попались в лапы банде головорезов. И не просто головорезов — ублюдки оказались каннибалами. Одним из них (точнее, не совсем одним из них, но разобрались они в этом намного позже) был Илья. Лет на пять старше Мирона с Яном, напуганный, забитый, такой бессловесный, что Мирон поначалу счел его немым. И только потом понял, что он был таким же пленником, как и они, хоть его и не держали связанным по рукам и ногам. Он мог свободно передвигаться по лагерю, но делал это затравленно, глядя в землю и вздрагивая на любой окрик. Мирон понял, что это их единственный шанс. Он улучил момент и очень коротко, зато очень жарко переговорил с Ильей и убедил его им помочь. Позже он думал, что это стало одним из его самых удачных актов дипломатии. Илья жил с каннибалами два месяца, они схватили его, но не убили только потому, что он сказал им о своем умении делать бомбы. Он родился в одном из немногих уцелевших бункеров, где существовала псевдогосударственная система, в том числе научный отдел. Там можно было получить полноценное образование. Илья стал биоинженером. Однако его познаний в химии, путь довольно поверхностных, хватало, чтобы сооружать взрывчатку из мусора, разбросанного по пустоши. Поймавшие его бандиты это оценили. Хотя потом он признался, что был абсолютно уверен: рано или поздно они всё равно его сожрут. Так что Илья ухватился за этот призрачный шанс на спасение так же, как и Мирон. Ночью он тайком освободил обоих пленников, те бесшумно перерезали глотку часовому (бандиты охраняли свою стоянку кое-как), а потом дали деру, и через пятьдесят метров Илья нажал на кнопку. Им шибануло в спины жаркой ударной волной, они попадали наземь, но никто не пострадал. Потом они вернулись на стоянку, убедились, что все ублюдки мертвы, и забрали кое-что из чудом уцелевших пожитков. Илья остался с ними. Он не умел драться, плохо бегал, страдал от лишнего веса, даже если недоедал, и вообще был обузой. Но он спас им жизнь, а они спасли жизнь ему. С тех пор они стали семьей. Больше, чем семьей. Когда они нашли «Империум», для Ильи это было все равно что умереть и проснуться в раю. Ян тоже не возражал против того, чтобы наконец осесть. А Мирон с трудом сдерживал восторг, когда понял, что теперь они никогда не будут голодать… и не только они. Вот она, та цель, которой ему так не хватало. Он построит здесь нечто большее, чем он сам, большее даже, чем они трое. Это будет дом, убежище, безопасное место для многих-многих людей. И тогда в жизни под всегда пустым серым небом посреди такой же пустой земли наконец появится смысл. «Я никогда больше не буду делать бомбы», — сказал Илья, когда они всё обсудили. И Мирон ответил ему: «Это уж точно. Больше никогда». -…так зачем тебе это? Мирон? Ты меня слышишь вообще? Мирон поднял глаза на своего рассерженного друга. Что-то долбануло воспоминаниями. Подходящее время нашел, ничего не скажешь. — Я твой друг, — сказал Мирон. — Я бы не просил тебя, если бы это не было так важно. Ты мне веришь? Илья издал душераздирающий стон. — Верю. А что с тобой еще делать… Сколько тебе надо? Мирон сказал. Илья принялся снова материться и носиться по лаборатории, чуть не перевернув столик с образцом. — Ну и как я тебе столько сделаю?! Понадобится дохрена материалов! — Я достану. Просто скажи, чего и сколько надо. Все равно у нас задержка в пару дней, пока прибудут люди и я буду их тренировать. — Люди? Тренировать? Мирон, а может, мы на минуту присядем, и ты мне объяснишь, какого хуя вообще происходит? — Конечно. Давай только Яна позовем. Он тоже должен знать. Когда Мирон им все рассказал, Илья и Ян долго молчали. Ян заговорил первым: — Ты действительно думаешь, что этот парень, Садовник, так уж нам необходим? — Да. Я на днях ездил к Ресторатору. Тайно, один. Простите, что вам не сказал. Дело плохо, пацаны. Еще немного, и он перестанет в нас нуждаться. Не мне вам объяснять, что тогда будет с «Империумом». Нам тогда не полсотни солдат понадобится, а полтысячи. — Но погоди, ты же сказал, что парень сейчас у Забэ. Он больше не работает на Рестора, а значит… — А значит, он теперь работает на Забэ. А теперь представьте, что начнется, если Забэ сделает с наркотиками то же, что Ресторатор сделал с хлебом. Они заполонят пустошь. Их станут покупать все. Люди начнут убегать из поселений, особенно молодежь. Станет еще больше мародеров, бродячих банд и просто отморозков на дорогах. Пустошь станет еще опаснее и дерьмовее, чем сейчас. — Так пусть Ресторатор и отбивает его у Забэ! — почти выкрикнул Илья. Мирон ясно видел по нему, до какой степени ему претит вся эта затея. — Он не может. Но даже если бы мог — это возвращает нас к первой проблеме. Пока Слава у Рестора, мы «Версусу» не нужны. Пока он у Забэ, пустоши грозит всплеск преступности и, можно быть, новая война, которая неизбежно заденет и нас. Я хочу предотвратить это, а заодно заполучить для «Империума» ресурс, который поднимет нас на недосягаемую высоту и даст такую силу и влияние, какие нам и не снились. Теперь мы будем диктовать условия, а не другие будут диктовать их нам. — И это так важно для тебя, да? — негромко сказал Ян. — Ты превосходный дипломат, но ненавидишь прогибаться. Уж я-то знаю, Мирон. — Да, — зло сказал тот, посмотрев на Яна почти с яростью. — Ты знаешь. А если знаешь, какого хера тут ноешь? Ладно Илья, он вечно ноет… — И нихуя я не ною, блин! -…но ты-то, Ян. Ты знаешь меня. Знаешь пустошь. Знаешь, чего мне стоило десять лет лавировать между этими бешеными волками. И если появился шанс в кои-то веки перевернуть игру в нашу пользу, какого хера ты меня останавливаешь? — Ты понимаешь риски? — спросил Ян все так же негромко и хладнокровно. Он никогда не терял самообладания, и это всегда гасило редкие вспышки гнева у Мирона. Мирон выдохнул. Заставил себя ответить так же спокойно: — Да. Если мы провалимся, Забэ будет мстить. Он придет в «Империум» со своими головорезами, может, еще и с наемниками. Но по-настоящему большой армии ему не собрать. А Ресторатор все еще наш союзник. Тем более что теперь у него на Забэ появился очень большой зуб. Сам он затевать с ним войну не хочет из-за своих понятий, но если Забэ наедет на нас — то по тем же самым понятиям Саня обязан будет нас поддержать. — Ты в этом точно уверен? — Абсолютно. Он снова лгал, но на этот раз не так уж и бессовестно. Его уверенность составляла процентов семьдесят, а это в сложившихся обстоятельствах было уже немало. — Я пойду с тобой, — сказал Ян. Мирон на мгновение замер. Потом благодарно кивнул. Илья затейливо, витиевато выматерился и встал. — Идите нахуй вы оба, вот что я вам скажу. — Ты сделаешь бомбу? — окликнул его Мирон, и уже из дверей Илья рявкнул: — Сделаю! Ебаное ты мудило! Другого ответа Мирон и не просил. На самом деле план Мирона был предельно прост. Все самые лучшие планы оказываются простыми — по крайней мере, его опыт это подтверждал. Они выждали еще пару дней, дожидаясь безлунной ночи. Небо над пустошью затянули облака, отрезающие свет луны и звезд, которые были так далеко и которым было так глубоко похрен, что люди сделали с Землей. Мирон, Ян и пятьдесят человек Хайда, вооруженные до зубов, на машинах подъехали к владениям Забэ. В трёх километрах от усадьбы они остановились, и следующие два с половиной километра шли пешком, стараясь производить как можно меньше шума, а последние четыреста метров проползли на животах. В стах метрах от стены Мирон дал сигнал всем остановиться и залечь. У него был инфракрасный визор — безумно ценная игрушка, которую ему удалось добыть буквально чудом, — и через него Мирон внимательно изучил стену. Как он и предполагал, там были вышки — с этой стороны две. Возможно, они не единственные, но большого значения это не имело. Мирон вскинул снайперскую винтовку на плечо, наводя прицел через визор. Первого часового он снял чисто: тот рухнул, кажется, не успев вскрикнуть, потому что второй даже не обернулся в его сторону. Мирон снял второго часового и выждал минуту. Всё было тихо — ветер дул в их сторону, и звуки выстрелов с такого расстояния не донеслись до особняка. Мирон бросил винтовку, взвалил на плечи рюкзак со взрывчаткой и пополз к стене. Эти сто метров были самыми длинными в его жизни. Он часто останавливался, вслушиваясь: если бы внутри вспыхнул свет и поднялся шум, пришлось бы немедленно уходить. Он не знал точного числа людей в гарнизоне Забэ, но полагал, что их не меньше сотни. Единственным козырем Мирона была внезапность. Но всё было тихо, тучи все так же надежно скрывали луну. Мирон наконец оказался под стеной. Вынул из рюкзака заряды, разложил, настроил таймер. И пополз назад — в том же темпе, только теперь не делая остановок. Они с Ильей и Яном рассчитали время до секунды, провели пару тренировок на пустоши, но если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет не так. Однако всё получилось. Мирон уже почти добрался до своих людей, лежавших на земле тихо и неподвижно, как мертвецы. Когда раздался взрыв и земля дрогнула под ними, Мирон не стал терять время на то, чтобы оглянуться и изучить ситуацию. Илья уверил его, что силы взрывчатки хватит, чтобы проделать солидную дыру в железобетонной стене толщиной до одного метра. Стена вокруг имения Забэ была намного тоньше, и сложена из обычного кирпича. Который разлетелся в разные стороны под силой взрыва, будто праздничное конфетти. Мирон вскочил на ноги, перехватил автомат и со всех ног ринулся к дыре, которая черным провалом зияла посреди стены в клубах оседающей известковой пыли. Пятьдесят человек Хайда, тоже с автоматами, мчались следом за ним. Они проникли в разлом, не встретив никакого сопротивления. Хотя в доме уже вспыхнул свет, а с других вышек звучали тревожные голоса. Раздались одиночные выстрелы, на которые Мирон ответил автоматной очередью. — Вы семеро, — отрывисто сказал он. — Со мной в дом. Глеб, ты со своими — на задний двор. Андрей, займись вышками. Ян, тебе остаются теплицы. Повторять не требовалось — они подробной обсудили план атаки еще в «Империуме». и каждый знал, где ему быть и что делать. Все кинулась врассыпную, ища укрытие и встречая выстрелами выбегавших навстречу людей Забэ. Сейчас все решала скорость: они должны закончить операцию за пять, максимум десять минут, пока люди Забэ не пришли в себя и не скоординировали свои действия. Но Мирон все же потратил одну из этих драгоценных минут, чтобы схватить Яна за плечо и сказать чуть слышно: — Разнеси там все, кроме опиумного поля. Его не трогай. Если будет возможность, возьми образцы. Ян глянул ему в лицо. Молча кивнул. Ни единого вопроса, только принятие и подчинение. И это было правильно, потому что Мирон знал, что делает. Он вломился с семеркой людей в особняк Забэ, короткой очередью снес выскочивших навстречу охранников. Кто-то пронзительно закричал справа — женский голос, и когда один из солдат Мирона развернул автомат в сторону кричащей, Мирон проорал: — В женщин не стрелять! Судя по тому, что говорили о Забэ, он сраный женоненавистник, и женщинами в его доме могли быть только служанки или рабыни. И точно: в конце коридора дрожала полуголая девушка. За ней выбежали еще несколько, и один парень. Все — голые по пояс. — Полуголых не трогать, — процедил Мирон. — Они рабы. Они прошли мимо сбившихся в кучку несчастных невольников, поднялись по лестнице на второй этаж. Там пришлось попотеть: охрана наконец проснулась и кое-как организовалась, давая отпор нападающим, хотя самого хозяина нигде не было видно. Мирон не сомневался, что он забился под кровать в своей роскошной спальне и прямо в этот момент срет в штаны и зовет мамочку. — Вы двое, западное крыло, вы — восточное, вы — со мной наверх. Он командовал четко и жестко, как будто делал это раньше сотни раз — хотя это была первая его вылазка такого рода. Он неоднократно дрался в пустоши, но либо один, либо плечом к плечу с Яном и Ильей. Такого большого, такого кровавого боя Мирону прежде вести не доводилось. И тем более им командовать. Он с трудом подавил волну кровожадного азарта и, кажется, тщеславия, которую подняла в нем эта мысль. Не до рефлексий сейчас. Перестрелка велась жарко, помпезная мебель разлеталась в щепки, люди падали, разрываемыми пулями — и люди Забэ, и люди Мирона. Внизу все шло хорошо, но поднимаясь на третий этаж, он потерял двух из троих парней, которых взял с собой. «Надо найти Славу. Наверняка он где-то в доме», — подумал Мирон, прокладывая себе кровавую дорогу через очередной коридор. На пути снова попалась перепуганная до полусмерти рабыня. Выскочила из какой-то комнаты, пискнула от ужаса, повалилась на колени. — Где Садовник? — крикнул ей Мирон. — Где его держат? Ты знаешь? Она только тряслась и смотрела на него выпученными от ужаса глазами, ее лицо белело в полумраке, как прятавшаяся сейчас за тучами луна. Мирон понял, что толку не будет, выругался и подтолкнул девчонку к двери. В ту же секунду над плечом затрещала очередь, снеся голову его последнему оставшемуся в живых спутнику. Мирон выматерился и прижался к стене, прячась за углом. Ему удалось снять стрелка, засевшего в комнате напротив, но он потратил на это еще несколько драгоценных минут. Снаружи, со двора, неслись крики и стрельба: бой там был в самом разгаре. Знать бы, кто побеждает. — Вы ищете Садовника? Мирон резко обернулся. В дверном проеме темнела фигура. Человек поднял руки, и Мирон увидел, что он голый по пояс. Очередной раб. — Ты знаешь, где он? — Идемте. Я покажу. — А где Забэ? — Его я не видел. Кажется, он сбежал. Парень говорил на удивление спокойно, без малейшей паники в голосе. Молодчина. Надо будет позвать его в «Империум» — надо будет всех рабов позвать в «Империум». Не выкидывать же их в пустошь вот так, полуголыми. Мирон качнул дулом автомата, приглашая своего проводника пройти вперед. Тот выступил из тени. Юное, немного приплюснутое лицо с розовыми щеками, гладкие русые волосы. И ни тени страха в глазах. — Пошли, — он кивнул Мирону через плечо и зашагал в конец коридора. На этаже было уже пусто — Мирон потерял всех своих, но этаж, похоже, был зачищен. Внизу тоже не слышалось выстрелов, хотя со стороны двора и теплиц еще трещали автоматы, хотя уже и гораздо реже. Молодой раб толкнул какую-то дверь, приглашая Мирона войти. Даже в полумраке он увидел, что комната большая и просторная, с кучей мебели и картин на стенах. Гостиная или вроде того. Но Мирон ведь велел отвести его к Садовнику. Так какого хера… — Вон там, — парень указал на одно из окон посередине. — Оттуда хорошо видно. Хозяин, бывает, по полдня смотрит. Мирона кольнуло плохим предчувствием. — Лечь на пол, — резко сказал он. — Руки за голову. Не двигаться! Дернешься — пристрелю! — Вы же не убиваете рабов, господин Фёдоров, — улыбаясь, сказал парень. — Вы хороший. Но приказ он все-таки выполнил. Мирон убедился в этом и боком отступил к окну, продолжая держать парня на мушке. Бросил взгляд в окно и сначала ничего не увидел, кроме неясных очертаний чего-то крупного, кубической формы внизу, прямо под окном. Именно в этот момент тучи, затягивавшие небо весь день и большую часть ночи, вдруг поползли в стороны. Лунный свет просочился сквозь них и упал прямо на этот предмет и человека, заключенного в нем. Это оказалась клетка. Отсюда сверху она была видна, как на ладони. В углу ее лежал человек, из-за которого Мирон начал всё это безумие. Он лежал в позе зародыша, свернувшись в комок, подтянув колени к самому подбородку. Кажется, он спал, или, скорее, был без сознания, потому что иначе выстрелы и вопли его бы точно разбудили. «А может, он всё слышит, просто ему уже наплевать», — мелькнуло у Мирона, и он с шумом выдохнул воздух сквозь сжатые зубы. Это был он, это совершенно точно был он, Садовник… Слава. Слава. Одна его рука лежала на полу клетки как-то странно, напоминая скорее неровную тень от плоти, чем саму плоть. Мирону потребовалось несколько секунд, чтобы понять, почему так. У него были переломаны пальцы. Облако отошло в сторону еще, света стало больше. Холодное белое сияние высветлило худой голый торс, очертило острые скулы, линию носа и лба, подчеркнуло тени вокруг закрытых глаз. Он лежал там избитый, замученный, еле живой, всеми покинутый… Мирона вдруг пронзило острым, внезапным, но очень четким и абсолютно недвусмысленным чувством, которое поразило его самого, чуть не опрокинуло. Сшибло с ног, потому что ничего подобного он никогда раньше не ощущал. Он пришел сюда, чтобы заполучить этого парня для «Империума», не считаясь с ценой. И сейчас физически ощущал, как это холодное рассудочное желание заполучить сменяется теплым, щемящим, неодолимым желанием спасти и защитить. Не Садовника. Славу. Просто Славу. Мирон не знал, сколько времени стоял там, у окна, и смотрел на человека в клетке, залитого лунным светом. Он понял, что безотчетно протягивает руку и кладет ладонь на стекло — совершенно нелепый жест, но его как будто тянуло магнитом, он не мог ничего с этим поделать. Он приоткрыл рот, чтобы крикнуть: «Слава!» — позвать его, попробовать разбудить, сказать, что всё почти уже закончилось… Но тут что-то мягко толкнуло его в спину, один раз. В позвоночнике, прямо между лопатками, расцвела боль. Алый, буйный, стремительно распускающийся цветок. «Слава не выращивает такие цветы», — глупо подумал Мирон и понял, что оседает вниз. Парень, который привел его сюда, юный раб Антона Забэ, стоял в трех шагах от Мирона с пистолетом в руке. Мирон попытался вскинуть автомат, но тот сразу выпал из отяжелевшей руки. Парень подступил ближе, слегка усмехаясь — небрежно, одними уголками губ. — Я не… — начал Мирон, но договорить не успел. Парень нацелил пистолет ему в грудь и выстрелил во второй раз.