Я посажу в тебе сад

Первые два дня в клетке Слава запомнил хорошо, даже слишком хорошо. Остальные — гораздо хуже. Но это было и к лучшему. Когда солнце поднялось к зениту, сидеть на полу стало невозможно, даже если не прикасаться к нему руками. Металл накалялся под солнечными лучами медленно, но неотвратимо, и Слава почему-то упорно думал о старой байке про лягушку, которую варят живьем, а она не выпрыгивает, потому что не понимает, что с ней происходит. Теперь он сполна ощущал себя именно такой вот несчастной тварью: его самого варили живьем, мало-помалу доводили до животного состояния, изо всех сил пытались заставить потерять человеческий облик, потерять самого себя. Это неправда, думал Слава, будто бы он нужен им всем — нет, им нужны только его руки. Если бы можно было их отрубить и использовать отдельно от его тела, ни Ресторатор, ни Забэ, ни любой другой ублюдок не колебались бы ни минуты. Но чем сильнее они на него давили, тем больше в нем нарастало упрямство. Они и так отобрали у него все, кроме последних крох достоинства. И Слава знал, как важно не позволить отнять еще и это. Ужасно важно. И ужасно, адски трудно, когда ты лягушка, которую медленно варят живьем. В буквальном смысле. Прутья клетки тоже нагревались под солнцем, но не так сильно. За них можно было держаться. Проблема в том, что Слава мог это делать только левой рукой: правая, с переломанными пальцами, висела вдоль тела, глухо пульсируя тупой болью, которая при всяком неловком движении превращалась в острую и едва выносимую. Слава упрямо кусал губы, стараясь не стонать, но время от времени сквозь стиснутые зубы все-таки вырывался низкий утробный стон, а пару раз он не выдерживал и кричал, ткнувшись лбом в прутья клетки. И потом всякий раз корил себя за это. Он знал, что Забэ стоит наверху, у окна, и наблюдает за его мучениями. Любуется ими, сука сраная. И Слава очень старался дать ему как можно меньше поводов для радости. К обеду его стала мучить жажда. Он не знал, входит ли это в планы Забэ, является ли еще одной пыткой, а спросить было не у кого. Уже под вечер, когда у Славы совершенно одеревенели ноги, а сломанные пальцы превратились в три непрерывно вопящих сгустка боли, он увидел Аббу, проходящего мимо клетки — с таким равнодушным и будничным видом, что Славу это поразило. А хотя чему удивляться? Тут же такое происходит каждый день. Постоянно. Пора привыкать, да, Славик? — Сережа, — окликнул он проходящего мимо парня, и тот остановился. Славин голос звучал тихо и хрипло, но он очень надеялся, что без мольбы. Абба взглянул на него, потом подошел к клетке и остановился. — Я тебя предупреждал, — с упреком сказал он. Злорадства в его голосе не слышалось, только искреннее негодование, и Слава решил, что у него есть шанс. — Дай мне воды. Пожалуйста, — тихо и смирно попросил он, впрочем, все-таки стараясь, чтобы просьба не звучала как мольба умирающего от жажды. Абба оглянулся на особняк. На третьем этаже, в огромном панорамном окне гостиной, за тюлевой занавеской, угадывалась тень. Слава невольно тоже посмотрел наверх, крепче сжимая прут клетки левой рукой. Он знал, что Забэ на них смотрит. И Абба это тоже знал. — Подожди, — сказал он и быстро ушел в сторону подсобных помещений. Слава с трудом удержал вздох облегчения и закрыл глаза. Ничего. Забэ не конченный идиот. Да, Слава уничтожил его коковую плантацию, пусть и случайно, но ведь он единственный, кто может все исправить. Забэ слишком трясется над своей драгоценной наркотой, не будет он сживать Славу со свету, пока есть шанс все-таки заставить его работать. Абба вернулся, неся в двух руках большую кружку. Слава с трудом сглотнул. Навалился всем телом на прутья клетки, с трудом удерживая равновесие и остро ощущая жар, поднимающийся от металлического пола. Протянул левую руку сквозь прутья, кляня себя за мелко дрожащие пальцы. — Спасибо… — успел проговорить он, когда Абба, подойдя почти вплотную, вдруг перевернул кружку и вылил из нее воду на землю, в какой-то паре сантиметров от Славиных протянутых пальцев. Там было много воды. До краев. Слава смотрел, как она проливается на сухую бесплодную землю и тут же впитывается в нее, оставляя темное влажное пятно. — Ой, — сказал Абба. — Чего это я. Неудачно получилось. Ну, бывает. Слава посмотрел ему в глаза. В них уже не было упрека. Только смех. Искренний смех. Весёлый даже. — За что? — только и смог спросить Слава, и Абба растянул губы в липкой улыбке. — А то ты правда не знаешь? Нечего было целку из себя корчить, — процедил он и ушел. Слава опять прижался лбом к пруту. Облизнул растрескавшиеся губы. Ладно. Потерпит. Он все еще чувствовал на себе взгляд сверху, и у него была слабая надежда, что этот спектакль Абба устроил для Забэ. Хотя в душе он знал, что Абба ничем не отличается от Забэ. Вообще ничем. Раб может быть так же жесток, как и его хозяин, а может, даже и более жесток. Ему ведь нечего терять. Единственное облегчение ему принесла ночь. Через час после того, как солнце село, клетка начала остывать. Еще через час Слава осторожно потрогал пол — и с мучительно-облегчённым стоном повалился навзничь. Можно теперь до утра полежать, Господи, счастье-то какое. Он даже забыл про свои сломанные пальцы и распухший от жажды язык. На какое-то время. Поспать ему удалось часа три, не больше. Он проснулся от стылого холода, вгрызающегося в голую спину. Ночи в пустошах холодные, метал отдал накопленное за день тепло ночному воздуху, и теперь лежать на полу голым телом стало почти так же невыносимо, как и днем. Слава с трудом сел, привалился спиной к прутьям клетки. И сидел без сна, слабо моргая, глядя на медленно занимающуюся над домом зарю и слишком хорошо понимая, что она для него принесет. Когда пол стал нагреваться, Слава поднялся. Ноги завопили от возмущения, и он с ужасом осознал, что ему снова предстоит провести на ногах двенадцать часов, если не больше. И, наверное, снова без еды и воды. Да, Забэ не кривил душой, когда говорил, что Слава скоро начнет молить о смерти. К этому все шло. Но он ошибся по крайней мере в одном: все-таки его покормили. Другой раб, не Абба, принес Славе графин с водой и кусок хлеба на плоской тарелке. Сказал, что съесть и выпить нужно все сразу, оставить на день нельзя. Слава поел, попил и сказал «Спасибо». Раб посмотрел на него, как на ненормального, забрал пустую посуду и ушел. В течение дня мимо клетки проходили люди — рабы, охранники. Один раз прошел Забэ, но на Славу он даже не посмотрел. Этот ублюдок умел быть терпеливым. Пройдет пара дней, может, неделя, и вот тогда-то он вытащит Славу из клетки, и они снова обсудят теплицу с грядками коки. И если честно, вот совсем честно, Слава понятия не имел, что ответит на этот раз. Вторую ночь он спал дольше, его не разбудил даже холод, хотя это было плохо — у него и так уже начинался жар. Сломанные пальцы опухли и раздулись, стоило случайно задеть ими что-то, и Слава вскрикивал от боли. Ноги болели почти так же сильно. А еще у него раскалывалась голова. После второй ночи он потерял чувство времени. Он видел, как солнце поднимается и опускается, следил за ним, будто маньяк за своей жертвой, потому что только короткие часы на утренней и вечерней заре дарили недолгое облегчение. И день, и ночь были пыткой — каждый по-своему. Но когда в один из дней Забэ подошел к клетке вплотную и вполголоса спросил: «Ну как? Поумнел?», Славе все-таки хватило сил просунуть левую руку сквозь прутья и показать ему средний палец. Молча. Говорить он не мог: горло распухло от жажды. Забэ не стал беситься, только осклабился и ушел в дом. Времени у него было навалом. Точнее, он так думал. Они оба так думали, и оба ошиблись. Когда раздался взрыв, а потом выстрелы, Слава лежал в углу клетки, свернувшись в комок, и не то чтобы спал, скорее, находился где-то посередине между дремой и забытьем. Поначалу он вздрогнул, вскинулся, но тут же опять уронил голову на пол и закрыл глаза. Кто-то напал на поместье Забэ. Отлично. Или хреново. Для Славы — по-любому без разницы. Он не был уверен, что сам является причиной нападения, хотя исключать это нельзя — может, Ресторатор все-таки передумал и вернулся за тем, что считал своей собственностью. А может, это те бандиты, корешей который Забэ подставил и убил. А может, кто-то еще. По большому счету, для Славы это уже не имело никакого значения. В чьих бы руках он ни оказался, его захотят использовать, а когда поймут, что не выйдет — то просто убьют. Грязная река, по которой его несло, похоже, подошла к своему концу, обрываясь грохочущим водопадом. А внизу — камни, о которые он неминуемо разобьется. Не сегодня, не прямо сейчас — так немного позже. Значит, нет смысла дергаться. И надеяться тоже нет. Был краткий миг, когда Славе показалось, что его кто-то зовет по имени. Это был чистый, сильный, настойчивый голос, в нем звучала требовательность, а еще — тревога, искренняя тревога за него. Этот голос не сказал ничего, кроме его имени, но в нем звучал четкий, внятный приказ, такой ясный, словно его проговорили словами: «Не смей умирать». «Слава, я уже здесь, я рядом. Все почти закончилось, не смей умирать». Это было определенно что-то новенькое. Слава удивленно приподнял голову. Но ничего разобрать не смог: в глазах было мутно, кругом метались тени, гремели выстрелы, кричали люди. Наверное, ему просто померещилось — может, это был голос его отца из могилы, и это значит, что Славе ждать встречи с ним недолго осталось… с ним и с мамой, которой он совсем не помнил. Он наконец понял, что бредит, раздраженно вздохнул и опустил голову на пол. Кто-то потянул его, и он закричал от боли, а может, крик раздался только в его затуманенной голове. Его вытащили из клетки и понесли, потом куда-то положили, укрыли сверху чем-то вроде одеяла. Даже связывать не стали. Хотя видят же, что он чуть живой, решили, наверное, что смысла нет. Машина тронулась, снова увозя его куда-то — без его ведома, против его воли. Слава закрыл глаза и уснул. Он очнулся, лежа на кровати. Было прохладно, но не холодно — скорее приятно, чем нет. Слава пошевелился, глухо застонал, попытался отнять от постели руки — левая поддалась, а правая нет. Он нехотя открыл глаза и скосил на нее взгляд. Его правая рука лежала поверх одеяла, вытянутая вдоль тела. От запястья до кончиков пальцев ее покрывал гипс. — Где я? — спросил Слава. Он даже не знал, есть ли у кого спрашивать, или он тут один — вопрос вырвался сам собой. Рядом раздалось какое-то движение, Слава с трудом повернул голову на одеревеневшей шее. И увидел человека, незнакомого (или знакомого?.. всё уже в голове перемешалось), который подошел к нему и положил ладонь ему на лоб. — Ты в безопасности, — сказал человек. — Жар наконец-то спал. Ты долго был без сознания. Слава не стал спрашивать, насколько долго — значения это не имело. Он опустил ресницы, попытался вздохнуть, но в горле стоял ком. — Что с моей рукой? — Ничего особенно плохого. Тебе сломали три пальца в четырех местах, сильнее всего пострадал мизинец. Не могу гарантировать, что он полностью восстановит чувствительность. Но, может, тебе повезет. — Больно… очень. Пальцы и правда болели как будто еще сильнее, чем раньше, хотя, казалось бы, куда уж сильнее. — Это потому, что мне пришлось их тебе вправить. Иначе бы нормально не срослись. Тебе повезло, что ты был в отключке. Сильно болит? — Да, — сказал Слава, моргая и изо всех сил пытаясь удержать слезы, которые вдруг решили, что пора бы им вылезти на свет божий — ну вот подобрали момент, ничего не скажешь. Мужчина куда-то отвернулся, а потом наклонился к Славе, поднося к его лицу склянку с мутной жидкостью. — Выпей. — Что это? — Просто пей. Слава выпил. Вкус оказался мерзкий, но отчего-то он инстинктивно доверял этому человеку. Может, потому, что он был первым за долгое время, кто не пытался причинить ему боль, а скорее наоборот. — Так все-таки, что это? — Лауданум. Настойка опиума на спирту. Вообще-то наркотики у нас запрещены, но у меня есть небольшой запас, строго для медицинских целей. Слава с трудом сфокусировал взгляд на лице говорящего. Настойка начала действовать, боль притупилась, но он словно куда-то уплывал, и было очень тяжело концентрироваться на происходящем. — У нас — это где? — В поселении «Слово». — Меня отвезли в поселение «Слово»? Что вы хотите? — Пока ничего. Просто отдыхай. У тебя была сильная лихорадка, вызванная болевым шоком, солнечными ожогами и обезвоживанием. Повезло, что не началось заражение крови. Отлеживайся пока. И успокойся, тебе тут вреда никто не причинит. — Вы все так говорите. Поначалу, — прошептал Слава и закрыл глаза. Человек ничего не ответил. Слава судорожно пытался вспомнить, где же видел его лицо, но воспоминание было слишком зыбким, ускользало, как вода сквозь пальцы. — Меня зовут Дэн. Я врач. Буду присматривать за тобой, заходить пару раз в день. Лежи, не вставай, я скажу, когда можно будет. Ты не голоден? — Н-нет. — Тут возле кровати бутылка с водой стоит, чтобы ты мог дотянуться. Вот стакан. Тебе надо много пить. Когда есть захочешь, сразу скажи. — Почему ты мне помогаешь? Дэн не ответил. У него было спокойное, малоподвижное лицо, вытянутое, несколько напряженное и в то же время совершенно непроницаемое. То ли этот человек был совершенно уверен в себе и своих действиях, то ли умело таковым прикидывался. — Ты знаешь, кто я? — спросил Слава. — Знаешь, что… Он замолчал. Говорить было больно. Он вдруг понял, что у него ободрано горло. Неужели он так много кричал? Он совсем этого не помнил. — Конечно, знаю. Потом об этом поговорим, Слава. Сейчас тебе нужно как можно больше отдыхать. Он вышел из комнаты, и Слава услышал, как снаружи запирают дверь. Слава лежал пластом следующие две недели. Ел, пил, спал и больше ничего. Только к концу этого срока в нем снова проснулся хоть какой-то интерес к окружающему миру. Слава стал оглядываться и осознал, что лежит не в комнате, а в доме — крошечном, на одно маленькое помещение. Стены были глинобитными, как и пол, и потолок; единственное окно не было застеклено, только занавешено грубо сплетенной тканью с огромными просветами между волокнами. Такая занавеска не пропускала зной и насекомых, и в то же время позволяла воздуху проникать внутрь. Основание кровати было сложено из обожженного камня, внутри каркаса лежали соломенный матрац и подушка — вот и все, никакой мебели больше не было. Но Славе тут было даже уютно. Дэн приходил к нему несколько раз в день, поначалу чаще, потом реже. Приносил еду (очень простую, вареную фасоль и щавелевый суп), проверял состояние его рук, потом рефлексы. Несколько раз давал настойку опия, но нечасто, а через пару недель и совсем перестал давать. Слава был этому скорее рад — к тому времени боль стала терпимой, переломы заживали. И вообще он понемногу приходил в себя. В один прекрасный день ему даже хватило сил сползти с кровати, подойти к окну и откинуть тряпичную занавеску. Не очень понятно, зачем Дэн запирал дверь — домик был одноэтажным, Слава вполне мог выбраться через окно. Потом ему подумалось, что, может, это было не для предотвращения побега, а чтобы к Славе никто не заглянул ненароком. Из окна был виден просторный двор, а в нем — люди. Только это был очень странный двор и странные люди. Слава видел две глинобитные хижины, точно такие, как его собственная, с маленькими окнами, занавешенными тряпьем. В обоих дворах постоянно велась работа: в одном стоял гончарный круг, за которым сидел седоволосый мужчина, с утра до ночи лепивший какие-то горшки; в другом — ткацкий станок, за которым сидела женщина, продёргивавшая нити через натянутую на станок основу так стремительно, что Слава не успевал следить за мельканием ее пальцев. Женщина поймала его взгляд через окно и улыбнулась, и Слава невольно улыбнулся в ответ — неловко и смущённо, но все-таки. И женщина, и старик выглядели глубоко погруженными в работу и вполне довольными жизнью. Оба они были одеты в домотканую одежду, на женщине была длинная юбка до земли, а в качестве обуви они носили плетеные соломенные лапти. Слава слышал о поселении «Слово», хотя о нем не особо много болтали. Это была крупная община, жившая фактически первобытным строем. Они одевались, как средневековые крестьяне, так же питались, так же работали и торговали, а в качестве транспорта использовали исключительно ослов и лошадей. Только полей у них не было, зато имелась каменоломня, поставлявшая строительные материалы для большинства поселений в пустоши. Вот, собственно, и все, что Слава смог припомнить. Выходит, это люди из «Слова» напали на поместье Забэ. И отбили Славу. Но зачем? Этот парень, Дэн, ничего Славе не объяснил. Только лечил его и дал немного покоя, в котором Слава так отчаянно нуждался. Дал ему передышку. Поистине царский подарок. Может, он лидер этого места? Но нет, вроде бы лидер кто-то другой, Слава слышал где-то его имя, но забыл… Из дома напротив раздался резкий мужской окрик. Женщина, все еще украдкой улыбавшаяся Славе, разом бросила свое рукоделие, вскочила и, подхватив юбку, кинулась в дом. Слава вернулся к своей койке, рухнул в нее и тут же отключился. — Ну, похоже, дела идут неплохо, — сказал Дэн, осмотрев Славину руку. — Через пару дней гипс можно будет снять. — Я тебя вспомнил, — сказал Слава. — Ты был на торгах. Когда меня продавали. Дэн спокойно посмотрел ему в лицо. — Был. Вместе с Хайдом. Это наш лидер. Ты с ним встретишься немного позже. Сейчас я убедил его, что тебе нужен полный покой. — Ну всё, хватит корчить добрячка, — зло сказал Слава, садясь в кровати. Голова сразу закружилась — он был еще довольно слаб, — но какого хера, в конце концов. Его невыносимо, до зубной боли заебало чувство постоянной беспомощности. — А я и не корчу добрячка, Слава. Ты ранен, тебя долго мучили, и в таком состоянии, в котором тебя привезли к нам, ты не мог бы принести никакой пользы. Это очевидно, даже не надо быть врачом, чтобы это понять. — И Хайд тебя послушался? Ты его советник или что? — Я его правая рука, — все так же невозмутимо сказал Дэн. — А теперь дай я проверю твои рефлексы. На несколько минут повисло молчание. Дэн провел уже привычные манипуляции, простукивая его мышцы и сухожилия. Слава выполнял все указания, хоть и без особой охоты. Еще несколько недель назад Дэн сказал, что после болевого шока иногда возникают мозговые повреждения, проявляющиеся отсрочено, и нужно контролировать ситуацию, чтобы вовремя заметить проблему. Тогда он не сказал, почему это важно, но Слава и без пояснений вполне всё понимал. Особенно теперь. — Всё в порядке, — подытожил Дэн. — Неврологически и психически ты здоров. — И значит, смогу делать свою работу, — процедил Слава. Дэн немного помедлил. Потом проговорил: — Ты знаешь, в «Слове» слабо развито сельское хозяйство. У нас есть огороды, но мы их используем только для самообеспечения, чтобы не закупать провизию извне. Торгуем продуктами ремесел, хотя на них спрос небольшой — мало кому нужная домотканая одежда и глиняная посуда. А вот каменоломня процветает. Недавно нам удалось завладеть шахтой с железной рудой. — Сад камней вам вырастить, что ли? — язвительно поинтересовался Слава. Дэн посмотрел на него без улыбки. Он вообще никогда не улыбался, по крайней мере, при Славе. Внезапно он встал. — Пойдем. Тебе пора проветриться и ноги размять. Он протянул Славе руку, но Слава встал сам и, хотя и довольно шатко, вышел из дома на свет — в первый раз за прошедший месяц. Вокруг, сколько хватало взгляда, тянулись одинаковые глинобитные домики с крохотными двориками перед ними. Почти в каждом дворе стоял ремесленный станок или инструмент, кое-где попадались небольшие огороды, в одном дворе Слава заметил амбар, из которого доносилось блеянье козы. Людей на улице не было. — А где все? — На площади, — коротко ответил Дэн и зашагал вперед. Славе ничего не оставалось, как последовать за ним. «Площадью» называлось небольшое пространство между дворами, выстроенными полукругом. Посреди площади стоял врытый в землю каменный столб, и при его виде Слава вздрогнул: уж слишком этот столб напомнил тот, который он видел в поместье Забэ. Хотя к этому столбу сейчас никто не был привязан. Пока. На площади сгрудились люди — человек сто, если не больше. На противоположной стороне стояло кресло, в котором сидел человек с красивыми темными глазами и окладистой бородой. Он был одет точно так же, как и остальные — в домотканую рубаху и штаны, только на ногах у него были сапоги, а не лапти. Слава сразу узнал его: это он был вместе с Дэном на торгах. — Что тут происходит? — тихо спросил Слава. На него не обращали внимания, и это было странно: похоже, никто в поселении вообще не знал, кто оказался среди них. Славе некогда было обдумать, что это значит. — Сейчас увидишь, — так же негромко ответил Дэн. Из толпы вывели двоих, мужчину и женщину. Мужчина мелко дрожал, свесив голову на грудь, женщина глухо рыдала. Обоих подтащили к креслу, на котором восседал Хайд, и бросили перед ним на колени. Хайд поднялся, и глухой гомон, стоящий над толпой, сразу стих. — Эти двое людей, — начал он, — сестра Мария и брат Егор. Они совершили тяжкое преступление, впав в грех прелюбодеяния. Брат Егор, ты признаешь свою вину? — Признаю, — пробубнил мужчина. — Сестра Мария, ты признаешь свою вину? — Признаю! — закричала женщина так громко, что Слава вздрогнул всем телом. — Простите! Смилуйтесь! Смилуйтесь, люди добрые! Попутал бес, не устояла! Пощадите! — Не у меня прощения проси, сестра Мария. У мужа своего и у общины, чью чистоту ты замарала грязью. Каешься? — Каюсь! Люди добрые, простите! Петенька, родненький, любимый мой, прости, век ножки целовать буду, прости грешницу! — Что это за дичь? — чуть слышно проговорил Слава, и Дэн вдруг взял его за левую руку и с силой сжал, заставляя замолчать. Из толпы выступил еще один мужчина — хмурый, небритый здоровяк. Женщина с воем бросилась к его ногам, хватая за лапти. — Прощаешь жену свою, брат Пётр? — осведомился Хайд, и тот процедил: — Прощаю. Что с ней, блядью, поделаешь. Все они одинаковые. — А брата Егора, которого она совратила, прощаешь? — Прощаю. Мразь ты, Егорка, да кто ж перед Машкой устоит, когда она подол задирает. Всегда баба виновата, а человек слаб, — уверенно сказал Пётр. Хайд одобрительно кивнул. Вскинул ладони, призывая толпу к вниманию: — По нашему закону, приговор за прелюбодеяние выносит обманутый муж. Брат Пётр явил милосердие и даровал прощение обоим преступникам. Посему присуждаю наказание: сестра Мария получит двадцать плетей, брат Егор получит тридцать плетей и отправится на каменоломню сроком на один месяц. Да будет на это воля общины. — Да будет на это воля общины, — повторил нестройный хор голосов. Женщину подтащили к столбу и разорвали на ней платье, оголив до пояса, руки вдели в свисающие со столба кандалы. Засвистела плеть, прорывая нежную кожу на спине, кровь брызнула на рубашку палачу, который даже не моргнул, а продолжал размеренно стегать корчащееся и стонущее женское тело. Один из ударов задел оголенную грудь, но этого, кажется, не заметил никто, кроме несчастной жертвы. — Ее же простили, — Слава повернулся к Дэну, который наблюдал за экзекуцией с совершенно каменным лицом. — Их обоих… — Простили. Поэтому они понесут лёгкое наказание. — Лёгкое? А если бы этот Пётр, её муж… если бы не простил? — Ей бы отрезали груди, — спокойно сказал Дэн. — А Егора кастрировали. На каменоломню отправились бы оба, пожизненно. Хотя после таких увечий и без лечения они умерли бы почти сразу. Слава уставился на него. Дэн взглянул Славе в лицо в ответ и пожал плечами. Он не шутил. Мать его, не шутил. Когда женщина получила свои двадцать плетей, её сняли со столба и бросили к ногам мужа. Тот отвернулся и пошел прочь сквозь расступившуюся толпу, а его жена, обнаженная по пояс, истекающая кровью, с трудом прикрывающаяся болтающиеся голые груди двумя руками, со всхлипами и подвываниями поплелась за ним. Дэн потянул Славу из толпы, отступая назад. — На второго смотреть не стоит, всё то же самое, — процедил он. — Только вдобавок к порке — ссылка на каторгу. Егор парень крепкий, за месяц, может, и не околеет там. Они вернулись в дом, отведенный Славе. Слава сел на кровать. У него снова сильно кружилась голова — и от усталости, и от только что увиденного. — Такие вот у нас законы, — буднично сказал Дэн, прикрыв за ними дверь. — Да, суровые. Но благодаря им преступлений у нас почти нет. За воровство отрубают руку, так что никто не ворует. — А за секс порют и кастрируют, — выдавил Слава, и Дэн пожал плечами. — В этом и была идея Хайда изначально. Создать общество, чистое от порока. Пороки приводят к излишествам, а излишества притупляют инстинкт самосохранения. Хайд считает, что большая война сорок лет назад случилась именно потому, что люди пресытились удовольствиями и утратили страх. И что нынешний мир, который мы получили после ядерной войны — это шанс начать все заново, все исправить. Очистить общество и от излишеств, и от порока. — И ты одобряешь это мракобесие? — Нет. Когда мы начинали, все это выглядело несколько по-другому. Но Хайду понравилось играть в мелкопоместного князька. Он получает большое удовольствие от спектаклей вроде того, который ты сейчас видел. Хотя в остальном он неплохой лидер. Люди идут за ним и верят в то, во что он приказывает им верить. Это не каждому дано. — Если ты его правая рука, почему не повлияешь на него? Почему не скажешь ему, что это, блядь, перебор? Дэн задумчиво взглянул на Славу. — Мы не всегда можем выбирать, где оказываемся и с кем рядом, — сказал он, не ответив на вопрос. — Когда такой выбор все-таки появляется, им надо пользоваться. Ловить тигра за хвост. И не выпускать. Если ты понимаешь, о чем я. Слава не был уверен, что понимает. Тут творилась какая-то дрянь, опять какая-то дрянь, всюду, куда бы он ни попал. Мир сошел с ума, и в нем больше не осталось безопасных мест — вот единственная истина, которую в тебя вколачивает пустошь. — Почему вы напали на Забэ? — спросил Слава. Чёрт, пора уже поговорить по душам, время пришло. — Из-за меня, да? — Мы не нападали на Забэ. Хайд станет все отрицать, если ты ему это скажешь. — Но… — Слава непонимающе заморгал. — Я же слышал выстрелы. И взрыв. Кто-то же вытащил меня из клетки и привез сюда. — На поместье Забэ напал Оксимирон. Лидер поселения «Империум». Слава нахмурился. Он уже слышал это имя, Ресторатор упоминал о нем. Как он сказал тогда… бритый, в татуировках… тоже был на торгах. Все, мать их, были на этих ебаных торгах. — Оксимирон попросил у Хайда людей, чтобы организовать эту операцию, — продолжал Дэн. — Хайд согласился, у него старые счеты с Забэ. Но неофициально. Официально — «Слово» не при делах. Все затеял и провернул «Империум». — Но почему тогда я здесь? — Потому что во время атаки Мирона подстрелили. Я не знаю, жив он или нет. Думаю, что нет, иначе бы за этот месяц уже прислал бы за тобой людей. Наши забрали тебя, потому что Хайд дал им такой приказ: если Мирона убьют или тяжело ранят, ни в коем случае не оставлять тебя там. — Зачем? Я же вам не нужен? — Хайду — нет, не особенно. Но тебя хотят заполучить слишком многие. К тому же там все сожгли, нельзя было просто бросить тебя в клетке. И отпустить тоже нельзя. — Почему? — выдохнул Слава. — Почему нельзя меня просто отпустить?! — Ты сам прекрасно знаешь ответ на этот вопрос. Слава взъерошил волосы надо лбом. Уперся локтем в колено, не глядя на Дэна. Покачал головой. — Мне здесь не нравится, — прошептал он. — Всё это неправильно. Я не могу тут остаться. — Ты и не останешься. Если Оксимирон жив, он точно за тобой придет. Если нет, придут те, кто примет управление «Империумом» после его смерти. Они организовали эту операцию и считают, что ты — их законный трофей. — Ясно, — проговорил Слава. Опять он предмет торга. Вещь, как говорил Абба. Абба… интересно, что с ним стало, пережил ли он атаку на дом Забэ. А хотя похуй, вдруг подумал Слава, вспомнив липкую улыбку, с которой Абба вылил воду на землю перед ним. Похуй. Скатертью дорога, Сереженька, где бы ты ни был. — А если я сбегу? Слова сорвались с языка раньше, чем Слава успел его прикусить. Дэн говорил с ним… странно, слишком прямо, слишком откровенно. А ведь он правая рука Хайда. Только что-то тут не так, не положено себя так вести тому, кто считается главным советником лидера. Между ними какой-то разлад, и это можно использовать в своих интересах. — Этого я тебе не советую, — сказал Дэн все тем же абсолютно невозмутимым тоном. — У нас есть ямы для беглецов. Ничего приятного. Пока что Хайд позволяет держать тебя здесь, потому что я говорю ему, что у тебя проблемы с координацией и частичный паралич мышц после того, как ты неделю простоял на ногах в той клетке. Он мне верит и не ждет от тебя побега. Если ты попытаешься, тебя поймают и накажут. И твоей участи это не изменит всё равно. — Что ты от меня хочешь? — перебил его Слава. — Дэн, твою мать, что ты всё время пытаешься мне сказать? И почему прямо не говоришь? Дэн какое-то время молча смотрел на него. Потом ушел. Но дверь запирать не стал. Слава стал выходить наружу. Внешне он не отличался от поселенцев ничем, кроме гипса на руке (Дэн снабдил его такой же домотканой одеждой, какую тут носили все), и на него почти никто не обращал внимания. Люди приходят, люди уходят… Это было странно. Слава успел от этого отвыкнуть. Было даже приятно бродить узкими улочками неожиданно большого поселения, наблюдать за работающими людьми, болтающими женщинами, играющими и хохочущими детьми. Если бы не жуткая сцена публичной казни, которую Славе пришлось наблюдать недавно, он бы решил, наверное, что тут неплохо. Чем-то это место напоминало ему хутор, где остались Филя с Сашей. Но это же иллюзия. Грёбанный самообман. Безопасности нет нигде, и весь мир — тюрьма. Через три дня Дэн снял гипс с его пальцев. Слава попробовал пошевелить ими, сжать руку в кулак. Пальцы ощущались как чужие, немного немели, но в целом он ими управлял, как и раньше, даже мизинцем, за который Дэн больше всего опасался. «Интересно, получится ли у меня растить», — подумал Слава. Он не делал этого, кажется, целую вечность. И когда пытался в последний раз у Ресторатора, ничего не вышло. А потом плантация коки у Забэ вообще сгнила… Да уж, тут есть о чем подумать. И ведь не проверишь никак — слишком много людей вокруг, Слава постоянно был на виду. В этот раз Дэн вместе с медицинскими инструментами принес небольшую тряпичную сумку, на которую Слава сперва не обратил внимания. И так и застыл, когда Дэн достал то, что в ней было: рубашку, джинсы, куртку, пару крепких ботинок. И пистолет. Всё это он положил на глиняный пол перед Славой. — Ты… меня отпускаешь? — замирая, спросил тот. Дэн сел на пол, подобрав под себя ноги. — Я бы хотел. Такие, как ты, не должны сидеть взаперти. Но это не совсем то, что ты подумал, Слава. Извини. Я мог бы позволить тебе уйти, вот только Хайд сразу узнает об этом. За домом следят. За всеми здесь следят. — Тогда какого хера… — отрывисто начал Слава, и Дэн вскинул ладонь. — Дай мне договорить. Ты спрашивал, почему я не повлияю на Хайда, раз считаю всё тут происходящее неправильным. Так вот: на Хайда нельзя повлиять. Он слишком вошел во вкус, слишком заигрался в бога. Он тянет людей в средневековье и физически, и морально, и интеллектуально, потому что тупым стадом проще управлять. Я не могу повлиять на него. Но я могу уйти. — Ты же говорил, что сбежать отсюда нельзя. — А речь и не идет про побег. Это полноценное отделение. Такое бывает сплошь и рядом — группа людей откалывается от общины и создает собственную. Я давно говорю с людьми, многие пришли сюда от безысходности или случайно, и они согласны, что всё это путь в никуда. Нас достаточно много. Мы построим свою общину, новую, с нашими правилами. Я нашел одно место и… Короче, нам есть куда уйти. — И ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — Да, Слава. Я этого хочу. Вопрос в том, хочешь ли ты. В горле встал ком, мерзкий, густой, стоило большого труда протолкнуть и его и снова начать дышать нормально. Боже, как же давно никто не спрашивал его о том, чего он хочет. Не в том смысле, что бухла или наркотиков, девочку или мальчика в койку. А в том смысле, что он хочет сделать со своей жизнью. Если еще не слишком поздно. — Я тебе для чего-то нужен, — сказал Слава. — Поэтому ты меня вылечил. И Хайда держал от меня подальше. У тебя планы на меня, да, Дэн? — Да. Поэтому я был на торгах. И настаивал, чтобы Хайд хорошо обдумал ставку, но он поскупился. Ему в его примитивном мирке ты не особо нужен. А в том мире, который собираюсь построить я, ты был бы… ну, не то чтобы незаменим, но с тобой все станет намного проще. — Тоже хочешь растить продовольствие? — Нет. Нас пока немного, себя мы прокормим. Речь о другом. Есть человек, не в «Слове», снаружи, который знает, как использовать растения для добычи электроэнергии. Это может перевернуть мир, каким мы его знаем. Мы всё равно это сделаем, с тобой или без тебя, но ты бы нам очень помог. Если бы захотел. — А если я откажусь, вырубишь меня и силой увезешь? — резко спросил Слава, и Дэн покачал головой. — Нет. Я уже сказал, мне нужно, чтобы ты выбрал это сам. Предстоит много работы. Вероятно, тяжелой работы. Ты должен понимать, на что соглашаешься. Но я хочу тебя предупредить еще об одной вещи. Если все-таки Оксимирон выжил, он рано или поздно за тобой придет. «Империум» — это научно-исследовательская база. Один из работающих там ученых — Илья Мамай. Он родом из поселения «Паноптикум», известного экспериментами над людьми. Я слышал про этого Мамая много такого, что детям лучше на ночь не рассказывать. Слава, пойми, для всего мира вокруг — ты ходячее чудо и источник прибыли, но для Мамая ты будешь в первую очередь подопытным образцом. Такие, как он, считают твой дар не чудом, а мутацией. Он захочет исследовать этот феномен. И снаружи, и изнутри. Дэн смолк, словно давая Славе время обдумать эту перспективу. Слава вдруг отчетливо увидел себя лежащим на операционном столе, с трубками в венах, с развороченной грудной клеткой. Вивисектированным. А теперь изучим феномен изнутри… Дэн встал. — Мы чаще не выбираем, а просто плывем по течению. Но иногда выбор есть. Сейчас у тебя он есть, Слава. Подумай над этим. Следующим утром, с первыми петухами, Слава встал и натянул одежду, которую принес ему Дэн. Зашнуровывая ботинки, он ощутил смутное удовлетворение: приятно снова ощущать на ногах нормальную обувь, тяжелую, крепкую, такую, в которой можно отшагать сотни километров по пустоши. Славе хотелось снова туда, на волю. Да, там опасно, но там хотя бы есть выбор, есть шанс. Его до смерти заебало быть белкой в крутящемся колесе, крысой в бесконечно петляющем лабиринте. Пальцы слушались отлично, на них даже не осталось шрамов. Дэн превосходно поработал. Слава обязан ему хотя бы за это. Хотя и не только за это. Он сел на кровать, вытащил из-под нее пистолет и положил на колени. Обойма была полна. Некоторое время Слава просто разглядывал ствол, как ребенок игрушку, с которой непонятно, как играть. Потом вдруг, сам не зная, что делает, поднял пистолет, взвел курок и сунул дуло себе в рот. Сталь холодила губы, зубы неприятно стукнули о металл. Слава посидел так с минуту, прикрыв глаза. Потом вытащил пистолет изо рта и неловко усмехнулся. Глупости это всё. Он слишком любит жизнь. В каком-то смысле, время от времени, он и есть жизнь. Наверное, в этом главная проблема. Вскоре снаружи раздались шаги. Дверь в дом распахнулась, Слава увидел незнакомого парня, одетого, как и он, не в домотканое тряпье, а в куртку и джинсы. Парень молча кивнул Славе: идешь? Слава встал и вышел за ним. На площади было не так людно, как в прошлый раз, во время казни — собралось человек тридцать, не больше. Но они все были одеты для путешествиях в пустоши, и все вооружены. Слава встал между ними. Он увидел Дэна, идущего по улице в сопровождении еще нескольких парней (только мужчины, вдруг понял Слава, в группе нет ни одной женщины). Он шагал решительно и твердо, его армейские ботинки выбивали пыль из земли. Люди в домах вокруг выглядывали в окна, выбегали во дворы, недоуменно окликали идущих. Вскоре появился и сам Хайд, в окружении группы людей, вооруженных арбалетами и топорами. Через несколько минут площадь забилась до отказа — тут собрался, наверное, весь город. Слава поднял голову и посмотрел на небо. Оно было безоблачным. Солнце светило ярко, беспощадно, и Славе вспомнилось, как оно было его врагом, пока он сидел в клетке с металлическим полом. — Мы уходим, Антон, — прозвучал над площадью отрывистый голос Дэна. — Я предупреждал тебя много раз. Ты не хотел слушать. Это конец. Хайд оглядел сбившихся в кучу бунтовщиков, каждый из который держал наготове огнестрельное оружие. Он не выглядел слишком удивленным. — Значит, ты все-таки решился. Не думал, что тебе хватит духу. — Ты всех вокруг себя считаешь безвольным дерьмом. В этом одна из твоих проблем. Дай нам уйти, и никто тут сегодня не умрёт. Они могут начать стрелять, подумал Слава. Арбалетчики с одной стороны, люди с пистолетами с другой. Будет много крови. Опять будет много крови. Но хотя бы не из-за него на этот раз. И стоило Славе об этом подумать, как взгляд Хайда упал на него. Бородатое лицо потемнело. Слава встретил это взгляд прямо, неотрывно глядя в лицо еще одного человека, который смотрел на него, как на живой товар. — Ты пожалеешь, — медленно и тяжело проговорил Хайд. Дэн что-то ему ответил, но Славу вдруг продрало ознобом от острого, невесть откуда взявшегося понимания, что эти слова обращены не к предводителю бунтовщиков, а к нему. «Ты пожалеешь, если пойдешь с ним». «А если останусь, пожалею еще больше», — подумал Слава и поднял пистолет, нацеливая его в людей, стоящих напротив его группы… его группы. Тех, кого он выбрал сам. Они ушли без единого выстрела с обеих сторон. Шагали пешком по дороге около часа, пока Дэн не привел их к заброшенным гаражам, где оказались спрятаны пять машин. Они расселись по машинам и поехали дальше. Солнце светило на автоколонну, отбиваясь от стекол, и ему было совершенно плевать, другом его считают люди или врагом.