Я посажу в тебе сад

Второй раз за два дня Оксимирон из поселения «Империум» наносил официальный визит лидеру другого поселения. Второй раз за два дня он делал это с помпой, без малейшего удовольствия и с трудом сдерживая ярость. Пока они подъезжали, Мирону приходилось сидеть, сцепив руки на коленях, потому что пальцы подрагивали от нетерпения. В горле глухо клокотала злость. Пора всё это наконец-то кончать. Его наполняло свирепое, яростное предчувствие, что сегодня всё и закончится — так или иначе. Он слишком часто позволял оставить себя в дураках в последнее время. Хватит. Когда по бокам от дороги зазеленели луга, Мирон еле удержался от того, чтобы приказать водителю остановить машину. Хотелось потрогать эти густые сочные заросли своими руками, удостовериться, убедиться. Хотя все очевидно и так. Еще месяц назад здесь не было ничего, кроме болотистой топи, абсолютно пустынной и неспособной привлечь ничье внимание. Теперь топь зеленела, поросла низким густым ковром сочной травы. Судя по справкам, которые наскоро успел навести Мирон, Чейни проводит какие-то эксперименты по добыче электроэнергии из растений. Неудивительно, что он сманил к себе Славу. Без него у этого ублюдка ни хрена бы не вышло. Поля охранялись, но, насколько мог судить Мирон, армия Чейни пока еще оставалась крайне малочисленной. Он обосновался в заброшенной психушке, которая едва могла вместить сто человек, при этом больше половины поселенцев в «Новом Слове» составляли рабочие. Проблем возникнуть не должно. И все-таки Мирон подсознательно готовился в драке; даже хотел драки. Как будто та вылазка к Забэ, чуть не кончившаяся для него фатально, раззадорила его, растормошила, разбудила то, что спало уже много лет. А может, дело вовсе не в этом. А в Славке. Чертовом Славке. Блядь, Мирон ведь даже фамилии его не знает. Просто Слава. То, что Слава сейчас в руках очередного ублюдка, который выжмет его до капли, используя в своих целях — вот что будило в Мироне эту жажду крови. Ворота в стене вокруг психушки оказались заперты. Вышек не было; над стеной вилась колючая проволока, но она не стала бы преградой, если бы дошло до дела. Мирон вышел из машины, сделав телохранителям знак пока держаться позади, приблизился к воротам и постучал в них сжатым кулаком, гремя железом. — Кто идёт? — крикнули с той стороны. — Оксимирон из поселения «Империум», — отчеканил Мирон, и его голос разливался над заболоченным пустырем, точно эхо над поверхностью воды. — Хочу видеть Дэна Чейни. Коротка пауза. А потом тот же голос из-за стены грубо ответил: — Чейни занят и велел его не отвлекать. Приходите в другой раз. Или ждите. — А, жди-ите, — низко и медленно протянул Мирон. — А-а, значит, в другой раз. Он вернулся к своим машинам. Одной из них был небольшой фургон с просторным кузовом. По знаку Мирона задние дверцы распахнули. Мирон схватил то, что лежало внутри, и потащил на себя. Один из парней попытался помочь ему, забормотав что-то о том, что Мирон же ранен. Но тот так глянул на него, что парень стушевался. Что за херня, в самом деле. Подумаешь, какие-то шесть с половиной килограммов. Мирон поднял гранатомет РПГ-7, закинул на плечо, игнорируя вновь разлившуюся тупую боль в груди и спине. Сделал несколько шагов от машины, припал на одно колено, навел ствол на ворота. От грохота выстрела дрогнули обе машины, колючая проволока над стеной затрепетала, словно листья на ветру. Снаряд промчался над дорогой, врезался в запертые ворота и взорвался, разворотив и сорвав с петель одну створку и оставив огромную вмятину в другой. За воротами кто-то вскрикнул, а потом наступила убийственная тишина. В сером небе высоко над их головами надрывно кричала птица. — Ждите. Или приходите в другой раз, — процедил Мирон сквозь сжатые зубы, бросая гранатомет на землю и беря из фургона автомат. Его парни, тоже вооруженные, уже столпились возле ворот и доламывали их, освобождая проход. Мирон ступил в тесный двор. Какой-то мужчина сидел на земле совсем рядом с воротами, видимо, контуженный выстрелом: он не вырубился, но глаза у него закатились, а из уха сочилась струйка крови. Мирон грубо толкнул его ногой, чтоб не мешался на пути, и пошел вперед, к зданию. После такого громогласного оповещении Дэн Чейни больше не заставил гостя томиться у порога. Он вылетел на крыльцо с побелевшим лицом и блестящим от пота лбом. За ним выбежали еще несколько людей, все вооруженные. Пистолетные дула уставились на группу Мирона. Мирон невозмутимо поднял автомат стволом вверх. — Дэн. Привет, — спокойно сказал он. — Твоя шестерка тут у ворот вякнула, что ты будто бы занят. Так занят, что не найдешь минутку для старого знакомого. Недоразумение, верно? И без того узкие глаза Дэна Чейни превратились в щелки. Он быстро окинул взглядом двор, стремительно оценивая ситуацию. Мирон взял с собой только десять человек, но вряд ли сейчас в доме больше бойцов — часть охраняет луга, часть уехала в вылазку за провизией. К тому же у Мирона есть гранатомет. Ебаный, мать его, гранатомет. Все те пять лет, что он тайно хранился в комнате-сейфе под НИИ, Мирон мечтал из него жахнуть. — Всё в порядке, — отрывисто сказал Чейни, оборачиваясь к своим людям. Те глухо зароптали (Мирон это отметил и запомнил), и Чейни пришлось повысить голос: — Я сказал, все нормально! Возвращайтесь на свои позиции. И кто-нибудь, заберите отсюда Семена. Я потом его осмотрю. Двое бойцов, опасливо поглядывая на вооруженных до зубов солдат «Империума», сбежали по ступенькам крыльца и подняли с земли оглушенного привратника. Мирон, не удостоив их взглядом, без приглашения поднялся на крыльцо. Чейни сухо кивнул ему на дом. Но прежде чем они вошли, он как-то странно, будто украдкой, ухватился одной рукой за другую. Мирон только теперь заметил, что на его руках надеты резиновые медицинские перчатки. Чейни с Мироном прошли в то, что было когда-то кабинетом директора психбольницы, а теперь — приемной лидера общины «Новое Слово». Мирон без приглашения уселся в кресло напротив стола, закинул ногу на ногу и упер ствол автомата в пол. — Чем обязан визиту? — крайне сухо и формально осведомился Чейни, обходя стол и садясь напротив Мирона. Мирон знал его почти так же давно, как Хайда, но далеко не так хорошо. Этот человек появился три года назад, когда Хайд уже построил свое средневековое княжество, и, казалось, совершенно не вписывался в его специфический уклад. Чейни никогда не нравился Мирону, и прошло какое-то время, прежде чем он понял, почему. Он никому не говорил о том, что случайно выяснил от одного из беженцев, пришедших в "Империум". Не настолько уж дружны они были с Хайдом, к тому же Мирон инстинктивно чувствовал, что сведениями такого рода не стоит разбрасываться без крайней необходимости. Потому что однажды может настать день, когда кое-кого потребуется припереть к стенке. И тогда совсем не помешает иметь козырь в рукаве. Целую пачку козырей. Ебаный флэш-рояль. — Слава, — сказал Мирон, покачивая в руке автомат, упирающийся дулом в заплеванный пол с выломанными паркетными досками. — Отдай мне его. И я уйду. Чейни слабо улыбнулся. Мирон сперва не понял, почему его так передернуло от этой усмешки — а потом до него дошло. Уж очень она походила на такую же скупую и издевательскую улыбочку юного ублюдка, который всадил в Мирона две пули в доме Антона Забэ. Того же полета птица. И такая же мразь. — Он не ваша собственность, Мирон Янович, — вежливо проговорил Чейни, не переставая все так же скупо и гнусно улыбаться. — Ты его купил? Нет. Отбил у Забэ? Нет. Он не имущество и не трофей, чтобы ты мог вот так его требовать. — А для тебя он трофей или имущество? — Ни то, ни другое. Слава пришел в «Новое Слово» сам. По своей воле. И ты не имеешь никакого права… — Позови его. — Что? — Чейни осекся, блеклая улыбка окончательно сбежала с тонких губ. — Позови его сюда, — раздельно выговорил Мирон, неотрывно глядя ему в глаза. — Я хочу услышать от него это сам. Пусть подтвердит, что пришел сюда и, главное, все еще остается здесь по своей воле. Тогда я тут же свалю, и ты меня больше не увидишь. Даю слово. — Это просто глупо, — раздраженно бросил Чейни. — Почему? — Потому что у тебя нет никакого права вламываться в мое поселение и требовать у меня что бы то ни было. Я тебе не вассал и не данник, мы не связаны никакими договорами. Убирайся отсюда, и я сделаю вид, как будто ничего не было. — А иначе что? — теперь пришел черед Мирона ядовито улыбаться, и он постарался, чтобы улыбка вышла максимально отвратительной. — Пошлешь свою могучую армию из тридцати лоботрясов, чтобы разнесли «Империум»? Точнее, уже из двадцати девяти, один вроде выбыл, хотя я стрельнул из моей игрушечки даже не прямо в него. А так, пошутил. Пока я только шутил, Дэн. Ты хочешь, чтобы мы повели разговор всерьёз? Точно хочешь? Чейни сцепил зубы. Он хорошо владел собой, но Мирон умел выбивать людей из колеи, умел выталкивать их за грань привычной модели поведения, вламываться в их зону комфорта. И давить, давить, пока не сдадутся и не отдадут то, что ему надо. Но не передавить. Это было самым сложным и самым тонким моментом. — Позволь, я дам тебе один совет, Денис, — продолжал Мирон, демонстративно не замечая холодного бешенства в глазах своего собеседника. — Как человек, уже более десяти лет правящий собственноручно созданным поселением, я обладаю определенной компетенцией в таких делах. К слову, до того, как ты прилепился к Хайду, как пиявка, я и ему дал несколько консультаций. Можно сказать, что я был консильери у дона Антона, твоего крестного отца. Чейни враждебно молчал. — Ты свое поселение создал всего месяц назад, — спокойно продолжал Мирон. — Это похвально. Любая попытка привнести чуть больше системы и организованности в хаос похвальна. Я это одобряю. Что я не одобряю, так это твои методы. — Ты ничего не знаешь о моих методах, — без выражения сказал Чейни. — Я о них знаю больше, чем ты можешь представить, но до этого мы еще дойдем. Вернемся к совету, который я благосклонно тебе дарю. Суть его в том, что в первый месяц, даже в первый год власть лидера очень хрупка. Особенно если он не занял место предыдущего, а все строит с нуля. Ты можешь даже не осознавать, насколько эта власть хрупкая, Денис, но она как яичная скорлупка. Ты думаешь, что яйцо вареное, а оно сырое — только стукни, и хана. Ты тут затеял большое дело, и отчасти я это даже одобряю. Но один ты ничего не создашь. Поселение — это люди. И если люди начнут от тебя уходить, если усомнятся в тебе — ты всё потеряешь. Всё то, ради чего предал Хайда. — Слишком много слов, Мирон. — Да, как говорил кто-то из австрийских императоров, «слишком много нот». Ты ведь в императоры метишь, не меньше? Ну да все мы туда метим, иначе не было смысла и начинать. Ладно, ближе к делу. Я знаю, кто ты такой и что ты делал в «Паноптикуме». Теперь убеди меня не рассказывать об этом твоим поселенцам. Он откинулся на спинку кресла, приготовившись наслаждаться реакцией. Но на скуластом лице Чейни не дрогнул ни один мускул. Он приподнял брови, изображая вежливое непонимание. Как же дешево, блядь. Мирона это просто-таки оскорбило. — Так значит, хочешь, чтобы я проговорил это вслух, да? Ну хорошо. Ты несколько лет работал в секретной лаборатории поселения «Паноптикум», где проводились эксперименты на людях. Ты калечил и убивал там людей. Не один, вас там была целая шайка ебнутых психопатов, называющих себя врачами. Вы утверждали, будто ищете способ защиты от радиации на генном уровне, но на самом деле занимались там пытками и убийствами. Сначала вы похищали подопытных в других поселениях, потом, когда это стало слишком заметно и вызвало пару нападений с целью мести, перешли на своих собственных граждан. Ваш лидер вас покрывал, уж не знаю, почему — скорее всего, был таким же ебаным психопатом, как и все вы. Но сколько веревочке ни виться, конец будет. Ваши собственные люди подняли бунт, им надоело, что вы их режете, как свиней. Они убили почти всю вашу группу, но паре ублюдков удалось сбежать, и тебе в том числе. Да, господин Чудиновский? Это ведь твое настоящее имя? Хотя дело не в именах, но о докторе Чудиновском слава идет немногим меньшая, чем о Садовнике. Доктор Менгеле постапокалиптической эпохи, так вроде тебя прозвали? Чейни неспешно поднялся со стула. Одну руку он держал за спиной, нарочито небрежно, и Мирон мгновенно понял, что в ней зажат скальпель. — А вот этого не советую, — бросил он. — Во-первых, я на редкость живучая тварь. Говорят, все жиды такие, не зря нацисты вроде тебя нас сравнивают с тараканами — мол, только они да мы в состоянии выжить и приспособиться после ядерной войны. И в этом что-то есть, верно, Дэн? Я хитрожопый жид, и ты же не думаешь, что я пришел бы и вывали тебе это все, не подстраховавшись? Не только я знаю о твоих подвигах. Если я не выйду из этой комнаты через десять минут, мои ребята сядут в машину и покатят прямиком к Хайду. И расскажут ему, какую змею он пригрел на груди. Когда Хайд узнает о том, что в его идеальном непорочном мирке три года жил убийца и преступник, которого он слушал, как родного папочку, и покорно следовал всем его советам — как думаешь, сильно он разозлится? Достаточно сильно, чтобы стереть в порошок твой дивный новый мир? А ведь люди из «Империума» ему в этом помогут. Им тоже будет за кого мстить. Что-то глухо звякнуло о дощатый пол. Мирону не нужно было опускать взгляд, чтобы знать, что это скальпель, выпавший из холодных умелых пальцев Дениса Чудиновского. Ни за что на свете Мирон не отвел бы сейчас глаза от его неподвижного лица. Он заклинал змею. — Просто отдай мне Славу, Дэн, — вполголоса сказал он, уже безо всякой враждебности, даже мягко. — Ты мне отвратителен, но на самом деле мне насрать. что ты делал в прошлом, если ты правильно поведешь себя в будущем. Без Славы тебе придется тяжело, но если ты не уступишь сейчас, это будет означать войну. Не между «Империумом» и «Новым Словом», между мной и тобой. Поверь, ты не захочешь такой войны. Скорее всего, ты ее проиграешь. Чейни какое-то время стоял напротив него. Его руки до странного безвольно висели вдоль тела. В действительности он не лидер, подумал Мирон. Он ученый, реформатор, дерзкий естествоиспытатель — таким он видит сам себя, окруженного романтичным ореолом просвещения. Все во имя торжества науки в диком обществе, где правят животные инстинкты и темное мракобесие. В каком-то смысле он тоже пытается изменить мир — как умеет. «С чего я взял, будто лучше него? — подумал Мирон. — Только потому, что я не резал живых людей? Но я убивал. Тоже убивал, хотя иначе и по другим причинам. И если я считаю свои причины более благородными, то это же совсем не значит, что так и есть». — Отведи меня к нему. Чейни молча прошел мимо его кресла. Мирон поднялся, закинул на плечо автомат. Раны ныли теперь еще сильнее, особенно та, что на груди, но он проигнорировал это и пошел за Дэном по пыльным темным коридорам психушки. У него мелькнула мысль, что Чейни вот-вот заманит его в какую-нибудь камеру и запрет там. Но Чейни далеко не дурак. Даже если Мирон блефовал — а он не блефовал на этот раз, — риск потерять все был слишком велик. Мирон прав: новорожденные общины — слишком хрупкая вещь. Как распускающийся цветок. Строить общество в этом безумном мире не легче, чем растить цветы. А может, и сложнее. По-своему. И Чейни это понимает не хуже Мирона. Он толкнул дверь в комнату без окон, освещенную тусклым светом засиженной мухами люминесцентной лампы, подключенной к генератору. Это была операционная. На столе лежал Слава. Одетый, привязанный к столу ремнями за руки и ноги. Без сознания. Мирон еще никогда не видел его так близко. Даже на торгах. Он круто повернулся к Чейни, который начал было что-то говорить, но Мирон пресек эту попытку. Едва соображая, что делает, он бросил автомат на пол и сомкнул пальцы на горле Чейни. — Что ты с ним сделал? Уебок сраный, говори, что ты с ним сделал, тварь?! Ты и до него дотянулся, психопат ебаный?! Убью! Он кричал, но кричал хрипло, а потому чуть слышно. В расширившихся глазах Чейни плеснулся страх. Что он увидел в лице Мирона в тот миг? Готовность убивать? Возможно. А может, отражение собственной одержимости — только с другой её стороны. — Нич-чего, — просипел он. — Я ниче… п-пусти… Мирон чуть разжал пальцы, давая ему вдохнуть. Он уже и сам видел, что Слава цел, по крайней мере, физически — он был одет, и крови нигде не виднелось. Вспомнились белые резиновые перчатки на руках Чейни, в которых тот, напуганный выстрелом гранатомета, выскочил на крыльцо. Пока он ничего не сделал Славе, да. Но если бы Мирон приехал на час позже… Или хотя бы на полчаса… — Какая же ты все-таки мразь, — сказал он и бросил Чейни на пол. Пока тот кашлял и потирал горло, Мирон повернулся к столу и быстро расстегнул крепко затянутые ремни. Слава спал. Его освобожденная рука безвольно соскользнула со стола, и Мирон машинально перехватил ее, а потом вздрогнул. «Я к нему прикасаюсь. Впервые. Боже. Что же это за хуета творится, а?» — Он под наркозом, — просипел Чейни с пола. — Ничего опасного, просто немного опиума. Тебе… кхе… даже повезло. Будет проще его транспортировать. — Завали ебальник, — не оборачиваясь, сказал Мирон, и Чейни подавленно умолк. Слава был хотя и очень худым, но высоким и крупным. Мирон с сожалением понял, что не сможет нести его на руках. — Позови моих ребят со двора, — бросил он Чейни через плечо. — И чтобы без фокусов. Чейни кое-как поднялся и, не оглядываясь, вышел. Мирон стоял над Славой, все еще держа его за запястье соскользнувшей со стола руки, и рассматривал его лицо. Еще более бледное, заострившееся, чем он помнил по их обрывочным встречам раньше. И еще более красивое. Или его таким сделали все пережитые страдания? Хуета какая-то. Мирон начинает рассуждать, как влюбленная девчонка. Блядь, но он ведь и есть влюбленная девчонка. Какой смысл продолжать это скрывать от себя? Он как ебаный принц, влюбившийся в принцессу в башне, которую пару раз видел издалека в окне ее темницы. И вот наконец-то спас. А принцесса спит. Мирон подавил нелепое, пугающее желание наклониться и поцеловать Славу в губы, прервать этот тяжелый затянувшийся сон. Очень сильно затянувшийся сон. Но теперь все позади, все по-настоящему позади. Наконец-то. — Никто больше тебя не тронет. Никто на свете, — тихо и тяжело проговорил он, безотчетно поглаживая большим пальцем тыльную сторону холодной безвольной ладони. Какие у него красивые и длинные пальцы. В последний раз Мирон видел их поломанными. Уже зажили. Чейни его вылечил. И на том спасибо, хоть какая-то польза от этого душегуба. Дверь снова скрипнула. Мирон круто повернулся, вскинул автомат, но это были двое его ребят, которым Чейни передал его приказ. Похвальное благоразумие. Лучше потерять Садовника, чем жизнь и все шансы построить собственный маленький больной мирок. Парни взяли Славу с двух сторон, осторожно подняли со стола и вынесли во двор. Мирон шел с ними рядом, жалея, что не может нести его сам или хотя бы помочь — в груди ныло все сильнее, надо будет по приезде в «Империум» зайти в лазарет, сменить повязку. Следуя указаниям Мирона, Славу пронесли через двор психушки, мимо примолкших людей Чейни, и положили на заднее сидение машины. Мирон сел с ним рядом, не оглядываясь, захлопнул дверь. Машины тронулись. Мирон положил голову Славы себе на колени. Слава был таким неподвижным, что если бы не слабо поднимавшаяся и опускавшаяся грудь, можно было бы решить, что он мертв. Длинные ресницы ни разу не дрогнули. Сон был очень глубоким. Может, Чейни прав, и это действительно к лучшему. — Едем домой, — сказал Мирон — то ли водителю, то ли Славе, то ли себе. И они поехали. Если честно, распоряжаясь отнести Славу в свои апартаменты в «Империуме» и уложить на кровать в спальне, Мирон чувствовал себя до крайности неуютно. Но куда еще было его девать? В комнаты для поселенцев — точно нет, еще слишком рано. В больничный блок — тоже нет, там полно пациентов и вечно толкутся назойливые медики. Конечно, они осмотрят Славу, когда он очнется, но Мирону казалось, что с ним всё в порядке — Чейни под конец слишком пересрал, чтобы врать. Он действительно просто дал Славе наркоз, который, кстати, понемногу уже начал отходить: укладывая Славу на постель, Мирон заметил, что у него подрагивают ресницы, и, кажется, раз или два беззвучно шевельнулись губы. Он скоро очнется, и Мирон хотел быть рядом, когда это произойдет. Сразу же все ему объяснить, успокоить. Он вполне отдавал себе отчет, насколько это будет трудно. И сидел на стуле в паре шагов от кровати, наклонившись вперед и сцепив руки в замок, напряженно прокручивая в голове тщательно подобранные слова. Еще одни сложные переговоры, Мирош, ну что, явишь опять миру свой дипломатический гений? Хорошо бы. Прошло с полчаса, прежде чем Слава слабо заворочался. Мирон напрягся, подаваясь вперед — и тут же откинулся на спинку стула. Не нужно над ним так нависать, он наверняка испугается. Опять незнакомое место, опять чужие люди. Нужно быть с ним очень осторожным. Если… Тёмные Славины ресницы затрепетали сильнее, как будто он силился открыть глаза и не мог. Из сомкнутых губ вырвался сдавленный, еле различимый звук — то ли хрип, то ли стон. Мирон опять чуть не кинулся к нему, чуть не схватил за бессильно вытянутую поверх одеяла руку. Терпение, Мироша, терпение. Сейчас оно тебе нужно, как никогда. Слава открыл глаза. Некоторое время он совсем не моргал, как будто его парализовало. Просто смотрел в выбеленный потолок над собой, не мигая. Осознал ли, что находится в каком-то новом месте? Сложно сказать. Он наконец моргнул, медленно и тяжело, все так же глядя в потолок странно пустым взглядом. Но Мирон не успел испугаться: прошла еще секунда, и пустота ушла, сменившись ужасом. Таким темным, таким всеобъемлющим, что Мирон почти физически ощутил его, как свой собственный. — Всё хорошо, Слава. Ты… — начал он, и тут Слава резко сел в постели, с громким, рвущим горло выдохом, похожим на вскрик. Не обращая на Мирона ни малейшего внимания, он наклонился вперед и вцепился обеими руками в свои щиколотки. Ухватился за отвороты джинсов, дернулся их вверх, ощупывая свои ноги. Его руки тряслись, его всего трясло, и тут до Мирона дошло наконец. Слава знал, что с ним собираются сделать. Этот сраный уебок Чейни рассказал, как именно намерен его искалечить, прежде чем привязал к операционному столу и усыпил. Слава был уверен, что очнется изуродованным. О Господи боже… — Слава, — слабо выговорил Мирон. Все гладкие, разумные, выверенные фразы., которые он так тщательно готовил для этой первой встречи, начисто вылетели у него из головы. Он только смотрел на парня, испуганного буквально до полусмерти, и ощущал его ужас каждой клеткой тела, как свой собственный. Слава дернул ногами, подтягивая колени к груди. Все еще не обращая внимания на Мирона, сбросил ноги на пол, несмело оперся на них и встал. Он как будто не верил, не мог поверить. К Мирону наконец вернулся дар речи. — Чейни ничего тебе не сделал. Ты цел, — торопливо сказал он, тоже вставая. — Я забрал тебя у него из-под ножа, успел вовремя. Теперь всё в порядке. Ты в безопасности. И тут Слава наконец-то взглянул ему в лицо. Не в первый раз — они уже обменивались взглядом когда-то бесконечно давно, на торгах. С тех пор прошло всего три месяца, но для Мирона промелькнула целая жизнь. Черт, как вышло, что он до такой степени помешался на этом парне, столько наворотил, подверг такому риску и себя, и своих друзей, и тех, за кого он в ответе? И всё это — ради человека, с которым никогда не перекинулся и словом. И который стоит теперь и смотрит на него с такой… такой… Ненавистью. Потому что это была именно ненависть. То, что сменило ужас. — Как же вы меня заебали, — тихо и отчетливо проговорил Слава. — Как же вы все меня заебали! И прежде, чем Мирон успел хоть что-то ответить на это вполне справедливое обвинение, Слава рванулся к нему и изо всех сил врезал ему кулаком в лицо. Мирон от неожиданности пошатнулся, неловко уцепился за спинку стула, но не удержал равновесие и упал. Пока он пытался приподняться, Слава бросился к нему, и как только Мирон поднял голову, ударил еще раз. Его лицо искажала такая чёрная, такая слепая ненависть, что Мирону самому стало страшно. Через что должен был пройти человек, чтобы в нем поселилось… такое? И можно ли это исправить? Не слишком ли поздно? — Заебали! — выкрикнул Слава еще раз, опять впечатывая кулак Мирону в лицо — а потом, не встречая никакого сопротивления, врезал в живот, сбивая с ног. Мирон опять упал, больше не пытаясь подняться. Он не мог сопротивляться, не имел права. Он сжался, защищая руками грудь, пока Слава пинал его в живот и под ребра, все еще что-то крича, как будто совершенно обезумев. И правильно, думал Мирон, принимая градом сыплющиеся на него удары. Я виноват. Я заслужил. Мы все заслужили. Все одинаковые, и я ничем не лучше других. «Как же он должен меня ненавидеть», — подумалось ему, и от этой мысли было больнее, чем от побоев. Внезапно град ударов иссяк. Мирон приподнял голову, шмыгая разбитым носом. Слава стоял над ним, сжимая кулаки со сбитыми костяшками, замерев и глядя куда-то поверх его головы. Мирон невольно оглянулся — и тоже увидел. В углу спальни у него росло в кадке лимонное дерево. Мирон посадил его из косточки в первые месяцы своего пребывания в «Империуме», когда стало ясно, что они тут и впрямь надолго. Поселение росло, и дерево тоже росло — сейчас оно было в высоту уже полтора метра, с крепкими ветвями и яркими зелеными листьями, хотя никогда не давало плодов. И уже не даст. Дерево засохло. На глазах почернело, листья обвисли и осыпались, словно на них внезапно повеяло морозом. И так оно и было, верно же? Дерево убил ледяной холод. Всё, что осталось в Славиной душе. Остальное выжгли. И ведь Слава к этому дереву даже не прикасался. Мирон услышал его дыхание, тяжелое и частое. Обернулся и увидел, как Слава пятится, отступает, растерянно моргая, будто только теперь окончательно придя в себя от действия наркотика. Его взгляд скользнул по Мирону, и глаза распахнулись, в них снова мелькнул страх. Мирон невольно глянул на свою грудь и беззвучно выругался. На рубашке проступило кровавое пятно: похоже, открылась огнестрельная рана под бинтами. Вот чёрт, как же не вовремя. Мирон кое-как поднялся, поставил стул между Славой и собой, словно барьер — не защищая себя, а создавая у Славы хоть какое-то чувство дистанции. Примирительно выставил перед собой ладонь. — Слава. Прошу тебя. Успокойся. Всё хорошо. Ты имеешь полное право злиться. Я всё объясню. Ты в поселении «Империум», я — его лидер, меня зовут Мирон Фёдоров. Мы… — Мне надо выйти отсюда, — выдавил Слава, совершенно его не слыша. — Я хочу выйти отсюда! Он опять весь дрожал, его бил озноб, по лбу градом катился пот, волосы налипли на глаза, но он даже не попытался их убрать. Мирон, не говоря ни слова, повернулся к двери и открыл ее. Слава метнул на него отчаянный взгляд затравленного животного — и бросился из комнаты прочь. Мирон выждал совсем немного, чтобы у Славы не создалось впечатление погони. Потом торопливо пошел следом. Слава слетел по лестнице вниз и выскочил во двор, расталкивая оказавшихся на пути людей. Увидел ворота — днем они не запирались — и бросился к ним, как будто от этого зависела его жизнь. — Выпустите его! Пусть идёт! — крикнул Мирон вскочившему часовому. Он понятия не имел, что делает, но точно знал одно: попытайся он сейчас удержать Славу, хоть как-то ограничить, и это будет конец. Конец для них обоих. И это еще до того, как хоть что-то успело начаться, Боже. Слава выбежал за ворота, пробежал пару шагов и постепенно остановился. Оглянулся, проверяя, гонятся ли за ним. Мирон стоял на крыльце у входа в здание, глядя поверх голов других людей на Славу и не двигаясь с места. Кто-то что-то ему сказал — кажется, про кровь у него на рубашке, но он отмахнулся. Слава еще немного постоял, потом отвернулся и, спотыкаясь, пошёл по дороге прочь — уже не бегом, но быстрым, прерывистым шагом, удаляясь всё дальше. Вот так это и закончится? Он просто уйдет? Да, просто уйдет. И ты, Мирон, не имеешь ни малейшего права его удерживать. Хотя все в нем внутри так и клокотало от протеста и негодования. Ведь Мирон слишком хорошо знал, что ждет Славу в пустоши, может быть, за первым же поворотом дороги. И хотелось верить, что и Слава какой-то частью своего измученного рассудка тоже это осознает. Мирон сошел с крыльца и зашагал к воротам. Опять, как тогда в доме Забэ, его словно притягивало магнитом. Он не собирался останавливать Славу, но и не мог просто стоять и ждать, когда тот исчезнет из виду. Мирон вышел за ворота и остановился. Стояли последние дни августа, вдоль обочины редкими клочками росла жухлая, выжженная солнцем трава. Теперь она стала черной. Там, где, спотыкаясь через шаг, брел Слава, трава скукоживалась, умирала и рассыпалась прахом, как будто само его присутствие, само его дыхание убивало ее. Словно он был овеян смертью. «А если он у нас такое же сделает, погубит нам весь урожай, тогда что?» — мелькнуло у Мирона в памяти предостережение Ильи. Илья оказался прав. А Мирон ошибся. Всем рискнул, всё поставил на кон — и проиграл. И никогда за свои двадцать восемь лет не знал такого чудовищного, такого мучительного поражения. Похоже, это и правда конец. Слава вдруг упал на колени. Уперся руками в землю, как тогда на поле у Ресторатора, где Мирон подглядывал за ним в бинокль — словно пытался прорастить траву. Но сейчас он явно не пытался ничего растить. Он наклонился вперед, почти уперевшись лбом в дорогу, обхватил плечи руками. Даже с такого расстояния Мирон видел, что он задыхается и снова дрожит, крупной дрожью, как раненое животное, пойманное в капкан и понимающее, что ему суждено здесь умереть. Мирон больше не мог этого выносить. Просто не мог. Всё. Он не помнил, как сорвался с места, не помнил, как оказался рядом со Славой. Не знал, как сумел — как осмелился — обхватить его со спины за плечи, притянуть к себе и сжать в объятиях так крепко, что, кажется, под руками у него что-то хрустнуло. Он не помнил, что говорил, только поражался тому, как уверенно, ровно и мягко звучит его голос. Слова не имели никакого значения, Слава никогда больше не поверит словам. Но голос Мирона, руки Мирона, его объятия, кажется, все-таки что-то значили. Дрожь, сотрясавшая всё Славино тело, стала понемногу стихать. Мирон всё обнимал его и вжимал в свою грудь спиной, чувствуя, как кровь, просачиваясь через повязку, пропитывает и его рубашку, и футболку Славы. Словно соединяет их. — …клянусь, никто не причинит тебе вред, больше никто, никогда. Он услышал свой голос и замолчал, неприятно пораженный банальностью этих утешений. Но они, кажется, всё же подействовали — а может, дело было в чем-то другом. Слава обмяк. Его страшно напряженное, оцепеневшее тело как будто сдалось. Он сидел на дороге, неловко подогнув ноги под себя, уронив на землю руки и безучастно глядя на пальцы Мирона, стиснутые в замок у него на груди. Чувствуя грудь Мирона своей спиной. Не видя его лица, его глаз, но… кажется, это было не так уж и важно. Важно было то, что Слава опять дышал, медленно, тяжело. Но дышал. Мирон не знал, сколько они так просидели. Наконец Слава пошевелился, высвобождаясь из его хватки. Мирон тут же разжал руки. Слава обернулся к нему. Он выглядел как человек, очнувшийся от бреда во время тяжелейшей лихорадки. В глубоко запавших глазах тоска и тревога мешалась со стыдом, но в них больше не было ужаса. И ненависти тоже. — У тебя кровь, — сказал Слава, и это были первые его слова, обращенные к Мирону, к настоящему Мирону, а не к собирательному образу безжалостного подонка и неумолимого врага, которым тот был для него до сих пор. — Ага, — ответил Мирон. — Кажется, до хрена крови. Мне надо назад. В лазарет. Пойдем? Пожалуйста. Слава с трудом встал, пошатываясь и нетвердо держась на ногах. Посмотрел на Мирона сверху вниз все тем же взглядом, полным тревоги и тоски. И неуверенно протянул ему руку, чтобы помочь подняться.