Я посажу в тебе сад

Всё в порядке. Ты в безопасности. Никто не причинит тебе больше вреда, Слава, Славик, Славочка. Теперь всё с тобой будет хорошо. Все они так говорили, все до единого. Вани-Гробовщики перед тем, как запихнули его в ящик. Ресторатор перед тем, как превратил в раба. Забэ перед тем, как напичкал наркотой и подверг пыткам. Дэн Чейни перед тем, как решил его искалечить. Всё будет хорошо, Славочка. Верь. Что, не веришь? А почему? Он был бы конченным кретином, если бы поверил опять, как бы сильно ему ни хотелось. А ведь хотелось, потому он и поддавался им, каждый раз по-разному. Выбора не было никогда, даже если Славе дарили такую иллюзию. В лучшем случае это оказывалась манипуляция, в худшем — дрессура, чтоб еще больше запутать его сознание и сломать его волю. Так что Оксимирону из поселения «Империум» Слава тоже не верил ни на грош. Абсолютно. Когда он осознал, что его опять — в который раз! — продали, сгрузили в машину, как барана, и увезли в какое-то новое место, его охватило такое бешенство, что оно даже вытеснило облегчение. Чейни не искалечил его, как грозился, Славины ноги были целы, следовало радоваться, благодарить Бога и Оксимирона. Но вместо благодарности Слава ощутил к нему такую ненависть, что на несколько минут она свела его с ума. Хватит! Сколько можно?! Почему они просто не оставят его в покое?! Он больше не мог, не хотел, отказывался это выносить! Он бросился на человека, стоящего над кроватью и говорившего успокаивающие лживые слова, которые Слава слышал уже раньше десятки раз от других людей вроде него. Ударил, Оксимирон упал, но не ударил его в ответ и даже не одернул. Это стало последней каплей. Слава врезал ему опять, и опять, и продолжал бить, молотя руками и ногами, даже когда Оксимирон сжался в комок, не пытаясь сопротивляться и закрывая почему-то руками не голову, как инстинктивно сделал бы любой на его месте, а грудь. Слава пинал его, что-то кричал и не мог остановиться. Наверное, он забил бы его до смерти, если бы не заметил краем глаза какое-то дерево в углу комнаты. Дерево вяло на глазах. Гнило. Умирало. Слава его убивал. Он больше не Садовник. Кто он теперь? Это так его потрясло, что он остановился — и только тогда осознал, что наделал. Оксимирон поднялся, и Слава увидел кровавое пятно у него на рубашке. Что за… как такое возможно? У Славы мелькнула чудовищная мысль, что теперь он способен убивать не только растения, но и людей. Что тело Оксимирона, на которое обрушились Славины боль и ненависть, начало разлагаться так же, как и лимонное деревце в кадке. Эта мысль вселила в Славу такой ужас, что он стал задыхаться. По-настоящему задыхаться. — Мне надо выйти отсюда. Я хочу выйти отсюда! И Оксимирон его отпустил. Не мешал, когда Слава вылетел из комнаты, промчался по двору и оказался за воротами. Он боялся оглянуться, боялся проверить, не очередной ли это обман или издевка, не гонится ли уже за ним кто-нибудь. Поэтому просто побрел, спотыкаясь, по дороге, ведущей от поселения в пустошь. Там, где он проходил, умирала трава на обочине. Каждый шаг Славы приносил миру тление и смерть. Он хрипло выдохнул и обнаружил, что вдохнуть уже не может. Упал на колени. Его трясло, он пытался дышать и не мог. И хорошо, мелькнуло у Славы в голове, наконец-то, пусть я умру, я обязан умереть, так лучше для всех. Я чудовище. Они сделали из меня монстра. Кто-то схватил его сзади, но Слава не мог думать, что это значит: его разум жаждал смерти, однако тело ее по-прежнему не хотело и всё не оставляло тщетные попытки вдохнуть. Слава не понял, как и когда хватка на его плечах и груди превратилась в объятие. Он слышал голос, далекий, но ровный и мягкий, журчащий, как вода в спокойной реке. Слава так давно не видел рек. Особенно чистых рек, не несущих с собой мусор и грязь. И эта река, журчание которой донеслось до него теперь, была именно такой — чистой. Она текла в направлении, противоположном тому, куда его беспощадно несло до сих пор. Слава внезапно осознал, что этот тот самый голос, который он слышал в клетке у Забэ, в ночь нападения на поместье. Тот самый голос, который тогда без слов запретил ему умирать. Он и теперь это запрещал. И в этом голосе было столько властности и столько… столько доброты, что Слава ему подчинился. Они вернулись в «Империум» вместе, прошли в лазарет. Там на Оксимирона сразу же набросилась пара медиков, мужчина и женщина. Славу они при этом бесцеремонно оттолкнули. — Ему плохо, — запротестовал Оксимирон, пока рослый врач и толстуха-медсестра чуть ли не силой волокли его к койке. — Осмотрите его! — Осмотрю, — непререкаемым тоном пообещал врач, бросив на Славу холодный взгляд. — Как только остановлю у вас кровотечение, Мирон Янович. Слава неловко отступил в угол. Медсестра оглянулась на него, нахмурилась, но, наверное, умирающим он не выглядел, так что она решила, что он подождет. И это правда было так — жуткий приступ удушья отпустил Славу еще за воротами, теперь он чувствовал себя вполне нормально, и со смешанным чувством недовольства и вины наблюдал, как с Оксимирона стягивают рубашку и разматывают широкую бинтовую повязку на его груди. Там действительно была рана, судя по виду, не очень свежая, но из нее густо сочилась кровь. Врач взял скальпель и принялся прочищать рану, и Оксимирон глухо взвыл: — Блядь, хоть бы водки сначала дал! — Так потерпите, — резко бросил ему врач. — Аня, горячую воду, спирт и бинты. — Сейчас, Олег Евгеньевич. За дверью лазарета раздался топот. В комнату вломились двое мужчин — один взъерошенный, другой — с выпачканными в земле руками, как будто он только что возился в огороде. Оба кинулись к койке, на которой, скрипя зубами, сидел Оксимирон. — Ну что опять?! — воскликнул человек с грязными руками. — Во что опять влип? — Ни во что. Угомонись ты! Какого хера вы вообще приперлись? Ян, уведи его! — Такого хера, что там все поселение на ушах, говорят, ты весь в крови по двору тащился! Блядь, ну… Он вдруг замолчал и обернулся, наконец заметив Славу. Второй мужчина — Ян — обернулся тоже. Только врач продолжал, не обещая на Славу внимания, обрабатывать открывшуюся рану своего пациента. — Это он, да? — спросил человек с грязными руками. — Он тебя избил? — Илья, я тебя попросил угомониться. Мне и так хуево сейчас… твою ж мать, — охнул Оксимирон, когда врач бесцеремонно воткнул хирургическую иглу в оттянутый край раны. — Ты это сделал, да? — мужчина подступил к Славе и сгреб его за воротник. — Его подстрелили из-за тебя. Он начал ебаную войну с половиной пустоши, чтобы тебя вытащить! А ты, сука, избил его так, что у него открылась рана? — Илья! Голос Оксимирона прогремел на весь лазарет, звеня сталью. Илья застыл. Выпустил рубашку Славы и отступил на шаг. — Ну ты и мразь, — выплюнул он, и тут его схватил за плечо другой мужчина. — Пойдем, Илья. Мы тут лишние. С Мироном все будет нормально. — Ага, нормально, блядь, нормальнее не бывало, — огрызнулся Илья, но все-таки позволил себя увести. Они оба вышли; Ян напоследок бросил на Мирона ободряющий взгляд, и тот ответил усталым кивком. Они понимали друг друга, кажется, без слов. Слава привалился спиной к стене. У него вдруг резко ослабли ноги, как будто проклятый Дэн Чейни все-таки перерезал в них сухожилия, как обещал. Медсестра это заметила и подошла к нему. — Здравствуйте, я Аня. А вы Слава, да? Как вы себя чувствуете? Вам плохо? Идите, сядьте сюда, я вам давление померяю. Слава был так ошарашен всем этим — вот просто всем, — что безропотно позволил себя усадить. К тому времени, когда медсестра измерила ему давление, пульс и проверила реакцию зрачков, хирург уже освободился и тоже подошел осмотреть Славу. — Он задыхался, — кинул ему в спину Оксимирон. — Там, в пустоши. Упал, не мог двигаться и дышать. Я его кое-как успокоил и… — Что вас беспокоит, молодой человек? — спокойно и строго спросил врач. Блядь, как же всё это было странно. Как… странно. В конечном итоге Слава получил заключение: нервный срыв и паническая атака на фоне общего психического истощения. Рекомендации: здоровое питание, обильное питье, свежий воздух и побольше отдыхать. — И не избивать людей с огнестрельными ранениями, по возможности, — сухо добавил доктор, и тут Оксимирон встал с кровати. — Так. А ну все отвалили от него быстро. Еще и ты, Олег, ну хватит уже! Он имел все основания так поступить. — Вам виднее, Мирон Янович. — Да, именно что мне виднее. Они опять остались одни. Слава сидел на стуле в углу лазарета, Мирон стоял рядом с койкой в паре шагов от него. Потом он спросил: — Тебе лучше? Слава не ответил. Ему было… сложно. И стыдно, и страшно, но в то же время он понимал, что эта вина вполне может быть навязанной. Это он здесь жертва. Он, а вовсе не лидер поселения «Империум». — Не обращай внимания на Илью, — сказал Мирон, так и не дождавшись ответа. — Он вечно жалуется и впадает в панику. И вообще изначально был против того, чтобы я тебя сюда привез. — Может, стоило его послушать. — Думаешь? То есть лучше было бы оставить тебя на столе у Чейни и позволить ему закончить дело? — Для тебя — может, и лучше, — тихо сказал Слава. Мирон тяжело вздохнул. Провел ладонью по бритому черепу. Слава заметил татуировки на его пальцах и шее. Бритый, в татухах… это о нем рассказывал Славе Ресторатор. И Чейни. Славу вдруг ударило воспоминанием, таким ярким, что он увидел все как наяву, ярче, чем тогда в зале заброшенного завода. Этот человек сидел за столом прямо перед ним и рассматривал его с жадным удивлением, а потом… потом он Славе улыбнулся. После того, как написал на листке бумаги ставку за его шкуру. Улыбнулся мягко и как будто слегка виновато. И развел руками — не взыщи, парень, так уж вышло, что ты товар, а я покупатель. Всякое в жизни бывает… Тогда Слава не до конца осознавал, что это значит — к чему приводит такое отношение к людям. Но теперь он это знал слишком хорошо. Всякое в жизни бывает, да уж. Так какого хера ему теперь чувствовать стыд за то, что он при первой возможности начистил рожу этому бритому ублюдку? Они квиты. Как ты ко мне, так и я к тебе. Мирон как будто заметил какую-то перемену в его взгляде и слегка нахмурился. — Олег сказал, тебе надо отдыхать. Хочешь? — Нет, — отрывисто сказал Слава. — А чего ты хочешь, Слава? — Уйти отсюда. — Ты уже уходил. Хочешь попытаться еще раз? Трава, чернеющая там, где он пробегал. Грудь, разрывающаяся от невозможности вдохнуть. Серая пелена дороги, а вокруг — пустошь, где остались люди, которые его мучили и от которых он спасся чудом… — Ты должен понять одну вещь, — сказал Мирон. — Ты здесь не в плену. Да, я торговался за тебя на аукционе. Я организовал нападение на Забэ. Я пригрозил Чейни войной, чтобы отнять тебя у него. Я все это делал, и кое-что из этого выглядит, как первосортный сволочизм. Но тут, в «Империуме», ты не пленник и не раб. Ты свободный человек, Слава. Хочешь уйти — уходи. — Мне некуда, — вырвалось у Славы. Оксимирон глубоко вздохнул. Как будто именно это и хотел услышать, и был невероятно рад, что не пришлось это Славе объяснять и доказывать. — Давай подумаем. Вместе. Вот ты уйдешь сейчас. Я дам тебе провиант на первое время, спальник и пистолет. Ты умеешь выживать в пустоши, насколько я понимаю. Но как далеко ты уйдешь, прежде чем тебя снова… — Я знаю. Знаю! — выкрикнул Слава, вскакивая на ноги. — Нахуя ты это делаешь? Я в ловушке, некуда идти, остается только сдохнуть, на хрена ты меня в это тычешь мордой?! Оксимирон молча поднял обе ладони. На фоне его белеющего свежей повязкой торса жест выглядел совершенно миролюбивым, почти умоляющим. Слава, задохнувшись, осекся. — Извини, — вырвалось у него. — Не за что извиняться. Тебя довели. Честно, я не знаю, что бы на твоем месте делал. Убивал бы каждого, кто до меня дотянется, наверное. — Я теперь так и делаю. — Да ну, не льсти себе. Меня так просто не прикончить. Многие пробовали, пока ни у кого не вышло. — Ну я же уникум, — съязвил Слава, и Мирон ухмыльнулся: — Это да, но все равно не слишком-то о себе воображай. Они что… шутят? Блядь, похоже на то. Слава не улыбнулся в ответ, но не мог не заметить удивительной легкости, которая сразу возникла между ним и этим человеком, которого он все равно считал своим врагом. Несмотря на то, что, если верить его соратникам, этот человек пошел на многое, чтобы Славе помочь. «Не помочь, — упрямо подумал он. — Не смей снова покупаться на эти сказочки. Ты ему нужен, как и всем остальным, вот и всё. Просто у него другие методы». «Но он же сказал, что я могу уйти…» «Очередной наеб. Уловка. Дрессура. Приспустить поводок и посмотреть, что будет. Если бы ты реально ушел — он бы всех своих собак спустил, чтобы приволочь тебя назад». Два эти голоса — один робкий, другой злобный — спорили у Славы в голове до тех пор, пока у него не стало ломить виски. Слава прижал руку ко лбу. Надо бы поспать. Но когда он заснул в последний раз, то был привязан к столу в процедурной, и теперь ему было страшно снова закрывать глаза. — Так, — сказал Оксимирон. — Вот что я предлагаю. Давай пока просто пройдемся по поселению. Посмотришь, что тут и как. Экскурсию тебе устрою. И тогда решишь, хочешь ты остаться здесь или будешь искать себе другое место. Слава с трудом кивнул. Да, наверное, это лучший вариант сейчас. Если все это очередной обман, выбора у него все равно нет, так ведь? «Империум» отличался от всех поселений, в которых Слава бывал прежде. Его центром и. в буквальном смысле, сердцем, было большое здание, в котором полвека назад находился главный корпус научно-исследовательского института. Само это место чудом уцелело во время войны: сохранился не только НИИ, но и часть города вокруг него — две улицы с несколькими домами, в основном пятиэтажными, и парой небольших построек, где когда-то размещались мелкие организации и магазины. Всё это составило основу поселения «Империум» и было обнесено двухметровой каменной стеной. За стеной были еще дома, построенные уже после того, как Оксимирон с двумя своими ближайшими друзьями основали общину. С восточной стороны от стены тянулись тепличные плантации — абсолютно все растения в «Империуме» выращивалась в искусственных условиях, со строгим соблюдением режимов. Мирон вкратце рассказывал Славе про все это, показывая ему поселение. — Все основные постройки, от которых зависит наше жизнеобеспечение, находятся внутри основной стены, — пояснял он. — Мы сами производим продовольствие и частично его перерабатываем, например, в муку, так что хлебом обеспечены, и овощами тоже. Мясо покупаем на других фермах, у нас не так много полей, чтобы отводить их под кормовые культуры. — Я помню, — неохотно кивнул Слава, — Ресторатор рассказывал. Мирон посмотрел на него как-то странно. Слово хотел сказать: «Могу вообразить, что наплел тебе Ресторатор». Но вслух ничего не возразил. Он вел себя, как старательный гид или радушный хозяин, стремящийся представить свою общину в наилучшем свете. Понятно, ему хотелось, чтобы Слава остался, но он вел себя так, как будто это еще не решенный вопрос, как будто у Славы действительно есть выбор. Это раздражало… нет, просто бесило. Но Слава шагал с ним рядом, слушал и подыгрывал. Хотя и безумно устал от таких игр. — А там что? — спросил он, указав на ряд одноэтажных зданий с северной стороны НИИ. — Там мастерские и цеха по переработке. Хочешь посмотреть? Слава пожал плечами. Ему было всё равно. Оксимирон явно понимал это, но всё равно ухватился за его неискренний интерес. Слава видел, как он старается, но не испытывал к нему сочувствуя. Всё равно рано или поздно он скажет, что Слава, если останется, будет обязан что-то для них растить. Просто подводит к этому очень уж издалека, как это делал и Чейни. Все они одинаковые. Оксимирон открывал двери помещений, которые назвал цехами; внутри работали люди, но Слава особо не всматривался в их занятия, а пояснения пропускал мимо ушей. Хотя невольно подумал, что тут и правда все неплохо налажено — организованно, разумно, эффективно, и в то же время люди не выглядели ни измученными, ни запуганными. Хотя они и в «Слове» не выглядели запуганными, даже когда наблюдали за публичной экзекуцией — потому что там такое было в порядке вещей. Кто знает, что окажется в порядке вещей в «Империуме»? — Тот парень в лазарете, — сказал вдруг Слава. — Илья. Это Мамай? — Да, — обернулся Мирон, кажется, обрадовавшись, что Слава задал хоть какой-то вопрос. — А что? — Ничего, — пробормотал Слава, вспомнив, что говорил ему о Мамае Дэн. Может, и соврал, но… может, и нет. — Ты забей на него. Побесится, поорет, но вообще он безобидный. — Конечно, — сказал Слава и улыбнулся. Он знал, что эта улыбка означает, а Оксимирон — нет. И все-таки он как-то странно взглянул на Славу, прищурился, хотел что-то сказать — а потом передумал. И торопливо повернулся к очередному зданию. — Тут у нас гараж. У общины есть два грузовика, шесть легковушек, внедорожник и три мотоцикла. Используем строго подотчетно, потому что не хватает топлива, да и амортизация… Вот этот байк мой, тронешь — прибью. Я серьёзно. Мирон говорил что-то еще, и Слава видел, что у него разгораются глаза — похоже, он любит машины, а может, мотоциклы, а хотя какая Славе нахер разница? Никакой. Его все больше накрывало ощущением нереальности происходящего — и раздраженного нетерпения. Сколько можно прикидываться, как будто все нормально? В то, что Слава здесь не пленник, он не поверил ни на секунду. И все ждал, ждал, когда же Оксимирон сознается, чего хочет, зачем все это. Зачем он столько старался, стольким пожертвовал и рисковал, чтобы заполучить Славу для своей общины… или для себя самого. Он упорно избегал этой темы, говорил о чем угодно, только не о том, что было самым важным. Только не о том, что правда имело значение. В гараже стояло несколько столов с различными инструментами для авторемонта: гаечные ключи, плоскогубцы, отвертки… На одном таком столе Слава увидел молоток. Большой, сантиметров тридцать в длину, с огромной полустершейся головкой. Наверняка очень тяжелой. Если схватить такой молоток и обрушить его на человека, плоть и кости раздробятся в крошево, в труху. И никакой гипс уже не поможет. Оксимирон стоял к Славе спиной и все говорил, когда Слава потянулся и обвил пальцами рукоять молотка. Медленно, осторожно потянул на себя. Сжал в правой руке. Голос Оксимирона журчал, как речная вода, та самая чистая речная вода, что уносила прочь от грохочущего водопада, в спокойное и надежное место… Место, которого нет. Всё обман. Всё — пустыня. Я сам — пустыня, подумал Слава. Выжженная земля. Он резко вжал левую ладонь в стол, растопырив пальцы, и, вскинув правую руку с молотком высоко над головой, со всей силы опустил его на свою левую руку, распластанную по столешнице. Молоток со страшным грохотом врезался в дерево, проломив в нем глубокую трещину, и отскочил. Оксимирон, успевший броситься к Славе и оттолкнуть его руку в последний момент, вырвал молоток из его пальцев. Слава неловко отступил на шаг и замер. — Ты совсем охуел? — тяжело дыша, спросил Мирон Фёдоров. — Совсем крыша уже поехала, что ли?! Он стоял напротив Славы, загораживая спиной стол, стискивая отнятый у него молоток в руке так, словно сам собирался вот-вот пустить его в ход. В его взгляде, минуту назад таком заискивающем, теперь полыхала ярость. Оксимирон выматерился и отшвырнул молоток в сторону, далеко, в самый угол гаража. Потом шагнул к Славе, сгреб его за шею и встряхнул. — Что это сейчас было? Твою мать! Да говори же ты! У него были круглые, цепкие, злые глаза. Очень светлые. Большой горбатый нос, тонкие, плотно сжатые губы. Бритый череп отливал синевой пробивающихся волос. Он казался опасным. Он наверняка и был опасен, раз ему удалось построить это место, годами обеспечивать его всем необходимым, да еще и вести войну с другими лидерами пустоши. Да, он был опасным, этот Оксимирон Фёдоров. Но только не для Славы. Интересно, с чего он это взял? — Я просто хотел… — начал Слава и осекся. — Что ты хотел? — Ну… мои пальцы, — объяснил Слава и неловко усмехнулся. Он поднял правую руку и показал ее Мирону, так, как будто тот никогда прежде не видел ничего подобного. — Всё же дело в них. Они всем нужны. Они и тебе нужны, только ты слишком долго ходишь кругами. И меня это так заебало. Я подумал, если у меня не будет пальцев… то, может, вы все оставите меня наконец в покое? Блядь, как же это жалко, как слабо и беспомощно прозвучало. Но Слава не знал, как еще про это сказать. Эта мысль показалась ему такой удачной, прямо-таки спасительной. Как только он увидел молоток. Действительно, всё ведь так просто. Покончить с собой он не сможет, не хватит духу, но если раздробить себе пальцы на руках, на обеих руках, то… Оксимирон отпустил его загривок, коротко замахнулся и влепил Славе пощечину. Слава охнул от неожиданности. Покачнулся, схватился одной рукой на стол, другой за щеку. Его уже мало что могло удивить, правда, но тут он в шоке уставился на человека, который стоял напротив него. Человека, который дал подстрелить себя, спасая Славу от Забэ, и чуть не истек из-за него кровью. Дважды. — Прекрати, — голос Оксимирона хлестал еще жестче и больнее, чем его мозолистая ладонь. — Прекрати это немедленно. Сейчас же! — Ч-что? — Это! Жалеть себя! Ты думаешь, что, самый разнесчастный во всей пустоши? Это не так! Уж мне поверь, я дерьма видел уж точно побольше твоего. Да, тебя мучили, но я уже заебался тебе повторять, что тут тебя никто не тронет. Я знаю, что ты мне не веришь, — резко бросил он, когда Слава попытался что-то сказать, ошеломленный этим градом обвинений. — И не верь, хуй с тобой. Но от того, что ты будешь упиваться своими страданиями, лучше никому не станет. Главное, тебе самому лучше не станет, Слава, блядь, ты разве этого не понимаешь? Ты больше двадцати лет выживал в пустоши. Как же ты это, сука, делал, если ты такой нежный цветочек?! Он кричал Славе в лицо, кажется, готов был вот-вот снова ударить. Потом схватил Славу за руку, стиснув запястье, вздернул перед его лицом. — Ты себя чуть не искалечил сейчас. Соображаешь вообще?! Как можно так себя ненавидеть… — Да легко, — сказал Слава. В нем тоже начала нарастать злость. Он попытался высвободить руку, но хваткие пальцы Оксимирона сжимали ее, словно в тисках, и Слава заорал ему в лицо: — Легко могу! Я монстр! Мутант! Я сам как пустыня, от меня только… — Опять себя жалеешь. Не надоело? Жертвой всё время быть не надоело, Слава? Слава открыл рот — и не нашелся, что сказать. Мирон вдруг отпустил его руку. Злость исчезла из его глаз так же внезапно, как появилась там. Он устало провел ладонью по лицу, словно смахивая усталость. — И какой смысл себя калечить, всё равно ты это делаешь не руками, — с горечью добавил он и уже отвернулся, когда Слава еле выговорил: — Что? Недоумение в его голосе заставило Мирона обернуться. — Не руками, — повторил он. — В моей спальне ты заставил завянуть лимонное дерево, но ты же к нему не прикасался. И трава на обочине сгнила… Ты что… не знал? Он в изумлении уставился на Славу. Слава ответил таким же пораженным взглядом. Ошарашенно покачал головой. — Я вообще понятия не имею, как это работает, — выдавил он. — Понятия не имею, что со мной. Просто… всегда так было… я трогал землю руками, и начиналось… я просто… Он замолчал. Открытие его ошеломило. А ведь и правда! Он даже не подумал об этом. Трава, пшеница, цветы росли всегда, когда у него был физический контакт с землей. И даже когда у Забэ сгнила коковая грядка, Слава ведь тоже стоял тогда на коленях на земле, вжимаясь в нее руками… но с тех пор что-то изменилось… или нет? Или он всегда был способен на это, просто не знал? — Я ничего не понимаю, — прошептал он. — Что со мной происходит? Кто я? Мирон снова шагнул к нему. Накрыл его плечи руками. Легко и сильно. — Отличный вопрос. Я дохуя рад, что ты спросил. Знаю, что тебя зовут Слава, а фамилия, отчество? Полное имя? — Карелин, Вячеслав… Валерьевич… — Карелин Вячеслав Валерьевич. Очень, блядь, приятно. Вот кто ты. Только это. Не больше и не меньше. То, что тебя раньше называли Садовником — забудь. Слышишь меня? Забудь нахуй. Ты больше не Садовник. Твои руки, твои пальцы, вот эти пальцы, — Мирон снова схватил их и с силой сжал. — Они такие же, как у всех. Как у меня. Как у Ильи. Ну только красивее, конечно… — Мирон осекся. Потом быстро добавил: — Смотри, это просто пальцы. Ты — просто парень, которого зовут Слава Карелин. Которому крупно не повезло, в рабстве побывал, ну это такое дело, со всяким может случиться. Меня когда-то вообще чуть каннибалы не сожрали. Пустошь — та еще сука, сам знаешь. — Знаю, — прошептал Слава, глядя на него, как завороженный. Мирон нахмурился. Отпустил его руку. — Так ты понял меня? Забудь про то, что ты себе навыдумывал. Если хочешь остаться в «Империуме» — оставайся, как обычный поселенец. Как остаются все. И не надо твоей гребанной магии. А то Илья прав, ты нам еще весь урожай похеришь. — И мне… мне не придется работать? — Придётся, конечно. Иждивенцев мы терпим, только если это дети, старики или инвалиды. Ты ребенок? Старик, инвалид? Нет? Или ты нарочно хотел себя инвалидом сделать, чтобы нахаляву все получить? Слава в изумлении покачал головой. — Ну и отлично. Что ты умеешь? — Я могу растить… — Забудь, я сказал! Кроме этого. Работал руками когда-нибудь? — Конечно. На фермы нанимался сезонным рабочим. В поле работал и со скотом. Разнорабочим на стройках тоже… — Отлично. Грязи, значит, не боишься. Есть одно место, мне как раз недавно жаловались, что там рук не хватает. Пойдём. Он сделал несколько шагов к выходу из гаража. Остановился и оглянулся на Славу. — Так идёшь? Слава стоял неподвижно и молчал очень долго. Бесконечно долго, глядя на силуэт бритоголового мужчины, темнеющий в дверном проеме. Слыша отголосок его бессловесного приказа в своей голове. «Не смей умирать. Не смей жалеть себя. Не смей сдаваться». — Иду, — сказал Слава и шагнул следом за ним.