peripheral vision

Пятый Год

      Боггарт хрипит, сотрясая деревянный шкаф, что стоит всего в паре метров от пребывавшего в полном ужасе Чонгука; вытянутая вперёд ивовая палочка трясётся в дрожащей от страха руке. Совершенно внезапно ему на плечо, осторожно поглаживая, ложится ладонь профессора Вэнс, и он подпрыгивает, невольно отстраняясь от прикосновений. — Бояться — это нормально, Чонгук, обычное дело, — мягко говорит она, откидывая густую рыжую чёлку, прикрывающую её сверкающие зелёные глаза. Ей едва-едва перевалило за тридцать, так что улыбка её сочилась оптимизмом и энергией. — Но ты ни в коем случае не должен позволить ему захватить власть над тобой. Ты должен заглянуть ему прямо в глаза и взять всё под контроль, понимаешь? Чонгук кивает, не до конца уверен, что действительно понял слова профессора, ведь в тот момент впереди послышалось ещё одно приглушённое дверцами шкафа рычание боггарта, призывая обратить на себя внимание. Каждая клеточка его тела буквально сочится испугом, а где-то позади стоят Тэхён с Намджуном, тихо бормочущие слова поддержки. — Когда я открою шкаф, я хочу, чтобы направил весь свой страх на боггарта, а после, как придёт время, что ты должен будешь сказать? — Р-Ридикулус, — запнувшись, бубнит Чонгук. — Именно, — подтверждает профессор Вэнс, кивая с ободряющей улыбкой. — Профессор? — сипит Чонгук. — А как... как мне узнать, когда придёт время? Женщина будто светится азартом, а её зелёные кристаллики глаз на секунду вспыхивают. — Ты поймёшь, Чонгук. Это у тебя в крови. Чонгук сглатывает, с опаской наблюдая за тем, как профессор Вэнс направляет палочку на грохочущий шкаф, в следующее мгновение взмахивая ею. Правда заключается в том, что Чонгук боится многого. Например, последней кабинки в общей душевой, того, как она, поглощённая темнотой, скрипела, несмотря на то, что ею никто не пользовался. Он боится коридора в дальневосточном крыле замка на седьмом этаже, да так, что каждый раз, возвращаясь с ужина, всеми способами его избегает. Боится слишком поздно возвращаться с больничного крыла в комнату, ведь от воя и хрипов призраков по коже пробегаются мурашки. Чонгук многого боится, и эта непредсказуемость, что покажется сейчас, хуже всего. Однако, когда дверца шкафа наконец открывается, а наружу, спотыкаясь и пошатываясь, вылезает боггарт в обличье Тэхёна, лицо которого скривилось в болезненном выражении, а сам он хватается за сердце, Чонгук не знает, как в полной мере описать своё удивление. Он замирает, наблюдая за тем, как ненастоящий Тэхён ковыляет к нему с несчастной гримасой на лице, которое искажается в агонии, как вдруг по боггарту проходится водянистая рябь, и заместо Тэ оказывается Намджун. — Чонгук, — слышится за спиной предупреждение профессора Вэнс, которая внимательно наблюдает за мальчишкой. Чонгук невольно делает пару шагов назад, всё так же наблюдая за боггартом, который с искажённым от боли теперь уже лицом Намджуна похлопывает по груди. Тот продолжает приближаться, переваливаясь с ноги на ногу, хлопая губами и тихим скулением умоляя помочь ему, но тут вновь его тело рябит, изменяясь, и... Увидев искажённое страданиями лицо Чимина, Чонгук чувствует, как из самого сердца вырывается стон. На этот раз боггарт падает на колени, измазанный кровью, что вытекает изо рта, а лицо его покрыто багровыми ссадинами, что покрывают щёки и скулы. Трясущимися руками он пытается уцепиться за пол, поднимая голову и встречаясь взглядом с глазами Чонгука. — Чонгук, приготовь палочку, — сурово приказывает профессор Вэнс. Он колеблется, прежде чем неуверенно поднять руку, под бешеный стук сердца, разрывающего грудь, направляя палочку на боггарта, который смотрит на него с неприкрытой мольбой в чужих глазах, в то время как кровь дорожкой стекает с губ на белоснежную кожу подбородка. — Чонгук! — зовёт профессор Вэнс. — Ри... — Чонгук запинается, палочка в руке пуще прежнего начинает трястись, когда он направляет её прямо в Чиминово лицо. — Ридикулус! С конца палочки вылетают пурпурно-розовые искры, выстреливая и осыпаясь на щеках боггарта. Тот тут же отстраняется, чуть откидывая голову, будто от удара, а кожа на местах соприкосновения розовеет, пока и вовсе не начинает полыхать ярко-красным цветом. Вместе с тем из тела начинает исходить свет, оно мерцает словно пластиковая лампа; покрасневшая кожа растягивается, медленно надуваясь, пока боггарт не взлетает, отпрыгивая от деревянного потолка уже в обличье простого воздушного шарика в форме сердца. Весь класс, что стоял за его спиной, взрывается аплодисментами, но не профессор Вэнс — женщина осторожно делает пару шагов к ученику, направляя палочку на воздушный шар, висящий под потолком, возвращая его вниз и загоняя обратно в шкаф. Чонгук чувствует, как её ладони ползут по плечам, цепляя и разворачивая к себе, пока мальчишка не встречается с ней взглядом. Он смотрит на неё глазами, залитыми туманной дымкой, пытаясь сосредоточиться на словах. — Всё в порядке, Чонгук? — шёпот её едва-едва получается расслышать из-за непрекращающихся криков и воплей позади. Чонгук дёргает головой, кивая чересчур небрежно и всеми способами избегая встречи взглядами. Профессор прикусывает губу, не уверенная, что нужно сказать. — И как ты назовёшь то, что было? — начинает она. — Это твой страх? Чонгук сглатывает ком в горле, чувствуя, как то резко пересыхает от вопроса; его тело дрожит, стоит взгляду сначала зацепиться за злосчастный шкаф, а после на короткое мгновение — с глазами профессора Вэнс. — Я-Я не знаю, — слабо сипит он. — Это были мои друзья, я... Они были... Они все были ранены... — Ты готовишься стать целителем, верно? — тихо спрашивает женщина, уводя его в угол, подальше от основной части класса. Чонгук кивает, пытаясь унять дрожь, но безрезультатно. Он чувствует, как трясётся от её прикосновений, как тело содрогается, не поддаваясь контролю. Стоит ему зажмуриться, как в темноте век отчётливо отпечатывается изображение избитого, измазанного в крови лица Чимина. Он тут же открывает глаза, и страшная картинка заменяется профессором Вэнс, которая смотрит на него с явной тревогой. — Ты не сможешь спасти всех, Чонгук, — шепчет она, крепче сжимая ладони, лежащие на его плечах. — Ведь всё, что у тебя для этого есть — лишь две твои руки и палочка. Чонгук ловит себя на том, что автоматически кивает в ответ, совсем не концентрируясь на сказанном. Профессор Вэнс наблюдает за ним с тревогой в потускневших глазах, хмуря брови. Она в последний раз сжимает его плечи, одаривая лёгкой улыбкой; Чонгук пытается улыбнуться в ответ, но бросает попытки, понимая, что на его лице отображается лишь нечто отдалённо напоминавшее улыбку, как и понимает то, что выглядит изломанно, разбито. Наконец, профессор Вэнс поворачивается к классу. — Думаю, на сегодня достаточно, не так ли? Ученики энергично бубнят что-то в ответ, собирая книги и пихая их в сумки. — Я хочу, чтобы на моём столе было по двенадцать страниц эссе по анатомии боггарта и двенадцати способах использования их навоза к следующей пятнице! — объявляет она, голосом перекрывая гул и топот сбегающих учеников. Чонгук неуверенно делает шаг к основной части класса, но профессор Вэнс осторожно дёргает его за руку, отчего он оборачивается, поднимая глаза и встречаясь с ней взглядом. — Если тебе нужно выговориться кому-то, Чонгук, знай, моя дверь для тебя всегда открыта, хорошо? — голос её отдаёт одновременно как лёгкостью, так и некой тяжестью от намёка на то, чтобы поразмыслить над её словами. Чонгук вновь кивает, оборачиваясь к партам, у которых, очевидно, ожидая его, стоят Тэхён на пару с Намджуном. Тэ уже собрал сумку Чонгука, перебросив её через плечо, и теперь молча ожидает его у двери вместе со старшим. — Спасибо, — Чонгук улыбается, протягивая руку, чтобы забрать свою сумку и уместить её уже на своём плече. Намджун открывает дверь, выходя в коридор; опустив голову, Чонгук уже было следует за ним, как вдруг чувствует ладонь Тэхёна, обхватывающую его запястье. Прикосновение Тэ было очень лёгким и осторожным, но даже так Чонгук вздрагивает, отдёргивая руку. — Мы... Мы просто хотели узнать, всё ли с тобой в порядке, — начинает Тэхён, на щеках его расцветает румянец неловкости. — И хочешь ли ты поговорить о... О чём-нибудь, — заканчивает за него Намджун. Чонгук не может не заметить напряжение в их глазах, что только усилилось, стоило им заговорить. Это восхитительно, думает он: то, как они оба такие смущённые и неуклюжие переминаются с ноги на ногу перед ним. Чонгук даже представить себя не может на их месте, каково это — видеть себя со стороны, корчащегося от боли, избитого и окровавленного. — Мне жаль, что вам пришлось увидеть это, — нервно бубнит Чонгук, невольно дуя губы, глазки опустив к полу и шаркая по нему носками ботинок. — Я... Я не знаю, что это было. Обменявшись тревожным взглядом с Тэхёном, Намджун подаётся вперёд, крепко обнимая Чонгука. На несколько мгновений тот замирает в шоке, так и стоя, лицом уткнувшись в колючий ярко-синий Намджунов свитер, щекой прижимаясь к его груди, пока Намджун совсем не стискивает его в объятиях и нежно чмокает в щёку. — Ты наш друг, Чонгуки, — говорит он, губами уткнувшись в спутанные смолисто-чёрные волосы младшего, после чуть отстраняясь, но не убирая рук с макушки. — Если тебе захочется о чём-то поговорить, то не бойся, хорошо? — Мы можем и хотим тебя выслушать, — подаёт голос Тэхён. — Касаемо всего. Даже если речь идёт о... Его голос стихает к концу, но Чонгук и без этого знает, к чему тот ведёт. Он быстро выпутывается из объятий Намджуна, улыбаясь в ответ. — Спасибо, ребят. Чонгук не узнаёт собственного голоса, что расцарапывает горло, срываясь с губ. Холодный, несвязный — всего лишь призрак того, как на самом деле он звучал раньше. Должно быть, не он один замечает это, ибо в следующий момент Намджун с Тэхёном обмениваются мрачными взглядами. — Наверное, пойду вздремну, честно говоря, я так устал, — тихо говорит Чонгук. И это правда, каждая часть его тела болит и ноет, и единственный способ решить эту проблему, по мнению самого Чонгука, — это просто взять и отключиться на несколько часов. — Увидимся позже? — прощание звучит больше как вопрос, но даже так Чонгук, не дожидаясь ответа, уходит, оставляя друзей где-то позади.       Каким-то неведомым образом Чонгук восстаёт из мёртвых именно тогда, когда у него остаётся ровно час, чтобы успеть поужинать. Он спешно спускается в Большой Зал; его волосы со стороны напоминают гнездо, а на щеке виднеется подсохшая слюна. Большой Зал встречает его в полупустом виде, лишь за одним из столов сидит группка студентов, а по углам разбросаны одиночки. Свечи, парящие в воздухе, немного опустились, создавая мягкую атмосферу интимности, а звёздное небо, заключённое в потолок, сияет, переливаясь пурпурными и тёмно-синими оттенками. Тут Чонгук замечает Чимина, который сидит в дальнем конце Слизеринского стола, с носом уткнувшись в записку; голова его опирается о сжатый кулак, а глаза сощурились в гневе. Чонгук решает подойти к нему, по пути ладошкой проводя по волосам в попытке хоть как-то уложить их, и плюхается на скамейку, хлопая по столу. Чимин вскидывает голову, не сдерживая короткого писка, а его широко распахнутые глаза раскрываются ещё больше, когда письмо выскальзывает из маленьких ладошек и падает перед ним, почти задевая покинутую и забытую золотую миску супа. — Чонгук! — восклицает он, пытаясь отдышаться. — Не делай так больше, Господи, ты до усрачки напугал меня. Младший в ответ лишь усмехается, и это его первая настоящая улыбка за весь день, и некое облегчение от сего факта почти мгновенно собирается на щеках, отдавая теплом. Чимин окидывает взглядом часы, после поворачиваясь и глядя Чонгуку в лицо. — Что ты здесь делаешь так поздно? Чонгук берёт пустую золотую тарелку, стоящую рядом, и начинает накладывать в неё куски индейки. — Просто вздремнул подольше, чем собирался. А вот это уже ложь. Добравшись до общежития после урока Защиты от Тёмных Искусств, Чонгук отключился в пустой комнате, да и общежитии в целом, совершенно не намереваясь просыпаться вообще. Было почти больно открывать глаза и осознавать, что он всё ещё здесь, в этом замке, вынужденный встречать следующий день. Чонгук указывает на письмо, что так и лежит рядом с миской Чимина. — Что это? Следуя за его взглядом, Чимин смотрит на письмо и вздыхает, поднимая его и пальцами пробегаясь по напечатанным красным шрифтом словам. — Наш дорогой любимый сын, — начинает Чимин, тихо зачитывая предложение. — К сожалению, сообщаем тебе, мы не сможем присутствовать дома во время каникул, — его голос стихает на мгновение. — Но тебе всё ещё рады дома, как и твоим друзьям со школы. И всё-таки, как семья, мы, твои отец и мать, не сможем собраться все вместе, так как будем навещать родственников в Корее, — он со злостью отбрасывает письмо, позволяя тому свалиться в картошку. Взгляда не отрывая от супа, он бездумно водит по его поверхности ложкой, прежде чем вновь начинает говорить. — Они даже не потрудились написать это сами, — с горечью говорит он, невольно надувая розовые от покусываний губы. — Это сделал наш секретарь. Как и всегда. Чонгук молча наблюдает, как Чимин вновь опускает глаза на зелёный суп и как взгляд его постепенно становится ещё жёстче и холоднее. Не раздумывая ни секунды, Чонгук тянется через весь стол, хватая старшего за руку и зарабатывая от него удивлённый взгляд. — Хочешь, я останусь с тобой? — в мгновение севшим голосом спрашивает он. Чонгук пальцами наворачивает круги, оглаживая костяшки пальцев Чимина, и это... Личное. Слишком личное, чтобы показывать остальным. Но в тот момент Чимин лишь закрывает глаза и улыбается, наслаждаясь прикосновениями. — У тебя есть семья, Чонгуки, — мягко говорит старший. — И я не хочу отрывать тебя от них. — Ты тоже моя семья, — отвечает Чонгук, замечая, как от этих слов начинают сиять глаза Чимина. — Ты мой лучший друг, парень, да и, кроме того, — он затихает, глаз не сводя с шоколадных глаз Чимина, что смотрят на него с любовью и теплотой. — Никому не разрешено встречать Рождество в одиночестве. Улыбка расцветает на лице Чимина, растёт, расползаясь по губам, пока не приоткрывает зубы, блеснувшие в мягком свечении. И Чонгук не может сдержать тёплой улыбки, чувствуя, как что-то горячее приятно воспламеняется в груди. Может, это любовь, а может, обожание, он не до конца уверен в этом. И в то же время целиком и полностью — в том, что он счастлив. — Чимин, не думаю, что это хорошая идея, — скулит Чонгук, натягивая на себя чёрно-изумрудную мантию. Та принадлежит Чимину, оттого и коротковата для него: подол доходит лишь до лодыжки, едва пряча голени, а рукава заканчиваются где-то над запястьями, болтаясь на предплечьях. — Хватит ныть, — говорит Чимин, сворачивая за угол, прямо к огромной каменной кругловатой арке. — Либо я заворачиваю тебя в одну из своих мантий, либо уменьшаю и проношу в кармане... — Заклинание, на которое ты даже не знаешь контрзаклинания, — тут же вставляет Чонгук. — Именно, — прерывает его Чимин, отбрасывая чёлку с глаз. — Ну так что, который из этих вариантов лучше? Чонгук лишь закатывает глаза, наблюдая за Чимином, который подходит к каменной двери и шепчет «Чистокровка», а после за тем, как дверь, тихо скрипнув, открывается. Оглянувшись, Чимин с улыбкой протягивает младшему руку, за которую Чонгук с радостью хватается, и тянет его в открытую дверь, заводя в покрытую мраком гостиную. Слизеринская гостиная сильно отличается от гостиной Хаффлапаффа: необычайно большая, с мигающими зелёными огоньками, что свисают с украшавших потолок люстр цвета оникса, а мраморные и местами каменные стены покрыты изящно вырезанными на них змеями. В дальнем правом углу время от времени потрескивает разыгравшееся пламя, заключённое в искусно выложенном из сверкающего гранита камине. Чонгук замечает, как Чимин поворачивается к нему на мгновение, широко распахнув глаза, но уже в следующий разворачивается на каблуках к гостиной. — Есть кто? — кричит он, надрывая голос. Общежитие оглушает тишиной, и единственным звуком, что служит ответом, становятся порывы холодного зимнего ветра, хлещущего по стенам снаружи замка. — Эй?! — вновь вопит он, но в ответ лишь эхо заполняет комнату. Он оборачивается к Чонгуку с горящими глазами, обнимает его за шею и, наклонившись, утыкается в изгиб шеи младшего. — Видишь? — бубнит он, осыпая поцелуями шею. — Здесь только мы, клянусь. Чонгук сглатывает нервно, носом зарываясь в макушку старшего и вздыхая. — Но что если кто-то... — Все с факультета разъехались по домам, чтобы провести рождественские каникулы вместе со своими семьями, — выдыхает Чимин, всё ещё прижимаясь губами к шее Чонгука. — Здесь только огонь, — говорит он, медленно притягивая младшего к себе. — Диван, — руками скользнув к бокам Чонгука и ухватившись за них, он толкает его на велюровый диван оливкового цвета и тут же забирается сверху, седлая бёдра младшего, ладошкой зарываясь в волосы на затылке, оттягивая их, а после дёргая, наклоняя голову Чонгука к себе. — И мы. Только мы, Чонгуки. Чимин и Чонгук. Всего на какую-то миллисекунду он почти невесомо касается губ Чонгука своими, в следующий момент мягко прижимаясь к ним. Огонь неподалёку от них полыхает, жарой облизывая и без того горячую кожу. Поцелуй томный, губы с некой ленцой скользят по полыхающей коже и блестящим от слюны губам. Чонгук не в состоянии контролировать руки, что беспорядочно шарят по талии Чимина, а пальцы теребят подол свитера, щекоча кожу. Чимин стонет, и звук этот срывается между губ, в следующий момент прижимающихся друг к другу ещё сильнее, а сам он бесстыдно трётся о промежность, пальцами перебирая волосы Чонгука и путаясь в них. Он чувствует, как твердеет под ним Чонгук, и улыбается в поцелуй, продолжая покачивать бёдрами и пальцами скользя по острой линии челюсти младшего. Чонгук отстраняется, грудь его тяжело вздымается, пытаясь восстановить дыхание, пока сам Чон взглядом мажет по лицу Чимина. — Блять, — выдыхает Чонгук, будто от боли щуря глаза и откидывая голову на спинку дивана. — Ты станешь причиной моей смерти, Чимин. Чимин лишь сияет в ответ, пальцами расчёсывая непослушные прядки младшего и заправляя их за ухо. Глаза пробегаются по каждому миллиметру лица Чонгука, прежде чем зацепиться за маленькую родинку под нижней губой, и он наклоняется, прижимаясь к ней лёгким чмоком и после отстраняясь. — И хорошо. И он вновь затягивает младшего в поцелуй, на этот раз страстный, выдавая свои намерения, — тем временем жар возбуждения скапливается внизу живота, обжигая изнутри. Его губы в яростном танце сталкиваются с губами Чонгука, всхлипы вырываются изнутри, оседая на блестящих губах младшего, полностью открывая своё желание младшему. И Чонгук каждым сантиметром кожи чувствует его, полыхая огнём, бёдрами поддаваясь навстречу Чимину, а руками скользя вниз по плавной линии позвоночника, к чужой заднице, мягко массируя упругие ягодицы. Он отстраняется под быстрый такт сердца, что бьётся о рёбра. — Я готов, — тихо бормочет Чонгук, жадно глотая воздух. — О чём ты? — спрашивает Чимин, ладонями обхватив лицо младшего и осыпая его поцелуями. — Я… Ты знаешь, — он чувствует, как начинают гореть щёки. — Готов. Теперь и сам Чимин отстраняется, все ещё удерживая в нежном плену лицо Чонгука, который своими словами выбил всё из головы. Его глаза расширяются в осознании, руки невольно падают, а плечи опускаются. — Чонгуки… — Я думал об этом некоторое время, — продолжает Чонгук, ладонями бегая вверх и вниз по узкой Чиминовой спине, скрытой за свитером. — Я просто… Просто подумал, — он сглатывает, взглядом встречаясь со старшим. — Если я хочу отдать свой первый раз… То я хочу сделать это с тем человеком, которого я… Он не успевает закончить, губы Чимина вдруг запечатывают его собственные, затыкая страстным поцелуем. И всего через какое-то мгновение старший отстраняется, широко улыбаясь и своим кривоватым зубиком цепляя нижнюю губу. — Думаю, я тоже готов.       И вот десять минут спустя Чонгук оказывается в небольшой комнате слизеринской мужской спальни. Здесь стоят четыре кровати, застеленные шёлковыми простынями изумрудного цвета и большими плотными серебряными одеялами, в центре которых была вышита гигантская зелёная змея. Будто прячась от кого-то, Чонгук лежал под этим одеялом, в то время как Чимин гремел чем-то в ванной, занимаясь бог знает чем, но до ушей доносилось журчание воды. Одно он знает точно: если Чимин сейчас же не выйдет, его сердце от волнения выпрыгнет из груди прямо на это симпатичное одеяло. Но Чимин выходит, без рубашки, с широко распахнутыми от волнения глазами. Он раздвигает шторки оливкового цвета, что окружали кровать, и присаживается на краешек постели. — Извини, мне просто нужно было… Перевести дух… Помыть руки? Не знаю… — Всё хорошо, Чимин, — спокойно говорит Чонгук, несмотря на стук собственного сердца. Старший застенчиво улыбается. — Прости, — тихо бормочет он, взглядом бегая по одеялу. — Просто я и вправду нервничаю. — Я тоже, — с лёгким смешком отвечает Чонгук, поджимая пальцы ног и подцепляя складки на простынях. Он подтягивает колени к груди, всего на мгновение прячась за ними, но в следующий момент чувствует, как кровать прогибается под весом Чимина, который медленно подползает ближе, пока не усаживается рядом. Некоторое время они просто сидят, чувствуя, как жар волнами исходит от кожи, как вдруг, наконец, Чимин поворачивается к нему, протягивая руку и запуская ладонь в его волосы. — Как ты… Как ты хочешь это сделать? — с осторожностью спрашивает он. Чонгук краснеет ещё сильнее, утыкаясь лицом в коленки. — Думаю, что, может, я мог бы… Ну, ты понимаешь. Он не может заставить себя посмотреть Чимину в глаза, больше всего боясь увидеть его выражение лица. Но всё, что он чувствует, так это то, как ласково пальцы старшего массируют его голову. — Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Чимин, наклоняясь и прижимаясь поцелуем к щеке. Чонгук кивает, наконец, решаясь поднять голову и встречаясь взглядом с Чимином. — Да, — говорит он. — Я хочу почувствовать тебя внутри себя. — Блять, — стонет Чимин, прикрывая потемневшие глаза. Он притягивает младшего ближе к себе, тут же прижимаясь своими губами к его, и отстраняется через несколько секунд, сверкая теневой глаз. Чонгук высвобождается из объятий Чимина, неспешно опускаясь на шёлковые простыни и раздвигая ноги, призывно глядя на старшего глазами полными похоти и желания. Чимин резко выдыхает, руками упираясь в постель возле груди Чонгука, когда тот со вдохом откидывается на кровать. — У тебя есть… — В моей сумке, — отвечает Чонгук, указывая на кожаный рюкзак, что он кинул около кровати, когда вошёл в спальню. Наклонившись, Чимин тянется к ней и, немного порывшись, вытаскивает маленький бутылёк смазки и презерватив. — Где ты их взял? — с подозрением спрашивает он, наблюдая за тем, как Чонгук начал расстёгивать свои чёрные брюки. — Думаю, Намджун догадался, что я… Собираюсь предложить тебе… это, — говорит тот, бросая штаны на край кровати. — Вероятнее всего, это Тэхён сунул мне их в чулок перед поездом. Чимин хихикает, открывая пузырёк, на мгновение его взгляд находит Чонгука, и он колеблется, прежде чем сказать: — Я должен подготовить тебя, — бубнит он. — Ох. Да, — Чонгук краснеет и смущается, однако пальцы его цепляются за край боксеров, оттягивая эластичную ткань, прежде чем медленно стянуть их с талии и кинуть на пол рядом с кроватью. Он лежит перед Чимином полностью обнажённый; прохладный воздух щиплет кожу, и он, не сдержавшись, сводит колени вместе, пряча лицо руками, и чувствует, как по щекам пламенем разносится румянец. — Нет, не надо, не делай этого, — ласково говорит Чимин, осторожно раздвигая чужие ноги, оглаживая кожу тёплыми руками. — Я хочу видеть тебя. Чимин целует Чонгука в губы, после медленно опускаясь к его животу. — Ты так прекрасен, Чонгуки, — мурлычет он, утыкаясь в пупок младшего. Чимин обводит его языком, между поцелуями нахваливая младшего, осыпая его комплиментами и лаской. Его губы скользят вниз, едва ощутимо касаясь того места, где Чонгуку больше всего хотелось их почувствовать, горячее дыхание огнём оседает на бёдрах. И когда Чимин, наконец, наклоняется, он чувствует, как надоедливый румянец теплом отдается в груди. — Я начну, ладно? — мягко спрашивает старший. Чонгук кивает, ресницы дрожат в предвкушении. Он слышит щелчок бутылька, слышит, как жидкость льётся на пальцы Чимина, как позже пузырёк с глухим звуком падает на кровать, где-то рядом с ним. А после чувствует тепло, исходящее от тела старшего, когда тот придвигается к нему поближе. — Я собираюсь начать прямо сейчас, хорошо? — вновь спрашивает Чимин, голос его едва громче шёпота. Он нежно ведёт рукой по мягкой коже внутренней стороны бедра младшего. И Чонгук кивает, ещё больше головой вжимаясь в хлопковую подушку и глядя на оливковый балдахин над ними, когда чувствует, как липкие прохладные пальцы Чимина прикасаются к сжатому колечку мышц. — Тебе нужно расслабиться, малыш, — говорит Чимин, наклоняясь к нему и вовлекая его в мокрый поцелуй. Он нежно ведёт второй рукой по талии младшего, губами прижимаясь к щеке, но не целуя, и вновь кругами массируя дырочку. «Здесь только мы вдвоём», — повторяет про себя Чонгук. Два яро бьющихся сердца, застрявшие в этом замке. Тела, охваченные жаром огня, но сердце внутри пылает ярче. Здесь только они вдвоём, лежат, прижавшись друг к другу, на шёлковых простынях цвета изумруда. Чимин и Чонгук. Чимин и Чонгук. Чимин и Чонгук. Чонгук чувствует, как расслабляется при этой мысли, чувствует, как вслед за этим палец старшего осторожно входит в него. Неготовое к этому тело от неожиданности дёргается назад, а на губах замирает приглушённый вскрик. Пальцы Чимина кажутся такими чужими, навязчивыми, но старший крепче прижимается к нему, глубже проталкивая палец в тугое колечко мышц. Чимин смотрит на него сверху вниз, приоткрыв рот: губы влажные от постоянного облизывания, светлая чёлка рассыпалась по лбу, влажная от пота, что выделяется из-за быстрого сердцебиения. Обычно светлые яркие глаза сейчас потемнели от похоти и желания, умудряясь даже так внимательно следить за каждой эмоцией, каждой реакцией, что мелькала на морщащемся лице Чонгука. Внизу жжётся не так уж болезненно, даже, можно сказать, слабо, но жжётся, и это не только не возбуждает его, но и заставляет чувствовать в основном только дискомфорт. Чимин выходит медленно и так же осторожно толкается пальцем обратно на одну фалангу, что уже неприятно давит на стеночки, отчего Чонгук вздрагивает, заставляя старшего замереть. — Ты в порядке? — спрашивает он, наклоняясь и встречаясь с Чонгуком глазами. Тот быстро кивает. — Да… Да, всё хорошо. Чимин колеблется пару мгновений, однако всё же продолжает медленно массировать вход и через некоторое время останавливается. — Я добавлю ещё один, хорошо? Чонгук сглатывает и кивает, чувствуя, как кожа стала липкой от пота. — Только помедленнее, ладно? — просит он, и в голосе его слышится намного больше ноток паники, чем он ожидал. Взгляд его мечется по оливковому балдахину, низко свисающему с потолка, и Чонгук вновь сглатывает накопившуюся слюну, чувствуя, как Чимин осторожно проталкивает в него ещё один палец. Жжение всё ещё есть, оно никуда не девается, наоборот, растягивается вместе с мышцами, и спина его напрягается, выгибаясь над кроватью. Чимин двигается так медленно, что Чонгук задаётся вопросом, а двигается ли он вообще, и, не сдержав любопытства, опускает глаза, взглядом скользя на вид между его ног, наблюдая, как Чимин мучительно медленно пихает в него пальцы. В какой-то момент в него проскальзывает уже три пальца, и с губ младшего срывается всхлип. Он крепче хватается за плечи Чимина, потягиваясь к нему вверх, губами скользя к уху и впиваясь в него зубами. Чимин смеётся, продолжая медленно двигать пальцами, с особым вниманием и осторожностью растягивая вход. — Ты в порядке? — спрашивает он, обдавая жарким дыхание шею младшего. И снова Чонгук кивает, однако, тело предаёт его, напрягаясь, когда Чимин начинает двигаться быстрее. Чимин нежно проводит другой ладонью по бедру Чонгука, прижимаясь мягким поцелуем к коже. — Думаю… Думаю, я готов, — хрипло выдыхает Чонгук. Чимин оглаживает его лодыжки, а его пальцы по-прежнему двигаются внутри. — Чонгук… — Всё хорошо, Чимин, честно, — говорит младший. — Здесь только мы, ты ведь помнишь? Чимин жмурится и, наконец, вытаскивает пальцы, вытирая руку об штаны, а после, немного отодвигаясь от младшего, снимает их, отбрасывая в сторону. Откинувшись на кровати и чуть отползая в сторону, Чонгук переводит взгляд на старшего именно в тот момент, когда его член шлёпает по животу, красный и блестящий от смазки. Но после он вновь, как и всегда, встречается глазами с Чимином. Младший очарован тем, как их взгляды приковались к друг другу, сплетаясь и притягиваясь под влиянием магнетизма, которого он не чувствовал ранее. Между ними подобно раскалённой лаве протекает напряжение, отчего Чонгук чувствует сильную, как никогда, жажду. Чимин падает на него, ладонями обхватывая его голову и притягивая к себе за поцелуем. — Уверен, что готов? — спрашивает он, отстраняясь, и маленькая нить слюны натягивается между губами. Чонгук кивает, разрывая её, чувствуя, как сильно колотится его сердце, да так, что даже Чимин наверняка слышит этот стук. Чимин закрывает глаза, выстанывая: — Если ты не перестанешь смотреть на меня вот так вот, я кончу прямо сейчас. Чонгук хихикает, смехом щекоча щеку старшего, а после в неё же чмокая. — Так давай, осмелься. — Иди к чёрту, Чон, это не смешно… Чонгук приподнимается, кусая старшего за ушко и зализывая укус, чувствуя, как светловолосого потряхивает от этого. Тот застывает на месте, дрожа всем телом. Спустя мгновение Чимин отстраняется, закатывая глаза и потягиваясь за презервативом. — Вот же засранец, — с усмешкой тянет он, разрывая пакетик и медленно раскатывая резинку по члену. — Знаю, — в ответ усмехается Чонгук. Он внимательно наблюдает за тем, как Чимин сначала, не сдержавшись, толкается в собственный кулак пару раз, прежде чем наконец наклониться к нему, прижимаясь и головкой упираясь в его зад. И Чонгук так резко вдыхает воздух, что у него начинают побаливать лёгкие. — Ты готов? — мурчит Чимин, носом уткнувшись в его шею. Чонгук кивает, крепче обнимая старшего за плечи. И Чимин оставляет последний поцелуй на его губах, прежде чем, наконец, войти. Чонгук замирает под ним, где-то на периферии чувствуя, как Чимин нежно водит руками по талии, яростно зацеловывая, пытаясь отвлечь. Но внизу горит, и горит так сильно, что Чонгук уверен — ему разрывает внутренности. Противные мурашки бегут по коже, неприятный зуд волной распространяется от ладоней до самой груди, вплоть до кончиков пальцев ног, когда он зарывается ступнями в одеяло, а ещё Чонгуку слишком сильно хочется плакать. Его зрение затуманилось, а перед глазами промчались белые и пурпурные полосы, когда он закрыл их, сжимая веки так сильно, как только смог, стискивая зубы, да так, что на секунду ему кажется, будто они раскрошатся от такой силы. — Я делаю тебе больно? — выдыхает Чимин, осмелившись взглянуть на него. Чонгук судорожно выдыхает, пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце, и качает головой, приоткрыв один глаз и видя Чимина, который смотрит на него щенячьим взглядом распахнутых глаз, полных волнения и беспокойства. Чонгук глубоко вздыхает, чувствуя, как нечто хрипит в его лёгких. — Чонгук, тебе больно? — повторяет Чимин. — Я могу остановиться, если это слишком… Чонгук яро качает головой, слегка рыча и цепляясь за руки старшего. — Я в порядке. Я… Там просто… жжётся. Немного… — Жжётся? — поджимает губы Чимин, не обращая внимания на то, как его самого потряхивает. — Чёрт, Чонгук, давай я… Чонгук крепче сжимает руку Чимина. — Нет. Нет, я в порядке, просто… — он вновь вздыхает. — Двигайся медленно… Пожалуйста. Чимин кивает, и застывшие капельки пота поблёскивают на его лбу, когда он предпринимает попытку толкнуться вперёд, ужасно медленно погружая свой член глубже, в крепко обхватывающую теплоту Чонгука. — Ты такой узкий, боже, Чонгук, — и всё тело старшего начинает дрожать, стоит ему войти глубже. — В тебе так хорошо, Чонгуки, ты даже не представляешь насколько. Чонгук хмыкает, легко и воздушно, так же, как ощущается сейчас его голова. И спустя мгновение Чимин замирает: бёдра тесно прижимаются к бёдрам младшего, когда он входит в того до упора. Он дрожит так, будто прямо сейчас находится не в этой спальне, а где-то за пределами замка, где-то в замёрзшем озере, и Чонгук догадывается, нет, точно знает, что остановился тот лишь ради того, чтобы не кончить слишком быстро. Это заставляет его хихикнуть, забываясь и отвлекаясь от боли, что пронзает сосуды. — В чём дело? — спрашивает Чимин, всё ещё прижимаясь губами к коже младшего. — Прошло всего две секунды, а ты уже кончаешь, а? — ехидно тянет Чонгук. — Мистер Полувейла не может даже минутку продержаться во мне, не кончив? Чимин улыбается, зубами царапая плечо Чонгука. Он поворачивается к нему лицом, и в глазах его плещется обожание. — Если бы ты видел, как прекрасен ты подо мной, — медленно выдыхает он, поднимаясь на руках, но лишь после того, как, наклонившись, чмокает младшего в лоб. — То тоже бы был готов кончить. От этих слов сердце в груди Чонгука сжимается, а сам он невольно поворачивает голову, обнажая шею, чем пользуется Чимин, наклоняясь и оставляя на ней нежные поцелуи. — Я начну двигаться, хорошо? — шепчет он, на что Чонгук кивает. — Хорошо, только не… — Не волнуйся, — говорит Чимин, вновь целуя, приподнимаясь и нависая над ним. Он прижимает ладонь к груди младшего, двигая бёдрами, выходя, после чего медленно входя обратно. Чонгук вздрагивает, но уже не так сильно, как в первый раз, поэтому Чимин возобновляет движения, толкаясь вновь. От медленного скольжения внутри влажной, безумно влажной и горячей тесноты младшего кружит голову, будто он вновь где-то посреди ледяного океана. Он втягивает воздух, продолжая двигаться, на секунду теряя контроль, отчего бёдра резко толкаются вперёд, и Чонгук вскрикивает. Его спина выгибается, приподнимаясь над кроватью, а по телу расплывается румянец, когда он хватается за предплечье старшего. — Чонгук? — зовёт Чимин, останавливаясь. — Ох, боже мой, ты в по… Чонгук сглатывает слюну, грудь его вздымается, а дыхание хрипами выходит из горла, когда он говорит: — Блять, сделай так ещё раз. Чимин ухмыляется, шире раздвигая его ноги, плотнее прижимаясь к младшему и, не выходя, толкаясь вперёд, отчего Чонгук вновь вскрикивает, хватаясь за простыни, намертво цепляясь пальцами за ткань. Чимин наклоняется, прижимаясь к груди младшего, подобно волнам плавно качая бёдрами. Он чувствует, как извивается под ним Чонгук, мысленно решая, что он всё делает правильно. Чонгук поднимает голову, взглядом встречаясь с горящим будто бы изнутри взглядом Чимина, и на секунду он уверен, что его сердце вот-вот взорвётся. Весь его мир нависает над ним в виде Чимина, чья кожа уже давно покрылась нежно-розовым цветом, чьи золотистые волосы спутались на лбу, чьи мышцы на руках вздулись от того, как тот крепко держал Чонгука за бёдра, в быстром темпе вбиваясь в него. Чимин выглядит как… Как видение. Как мириады звёзд. И Чонгук не может поверить, что он принадлежит ему. — Я так тебя люблю, Чонгук, — на издыхании говорит Чимин. — Я люблю каждую частичку тебя, блять, я так сильно тебя люблю, — и он начинает двигаться ещё быстрее, а в глазах зажигается, быстро набирая обороты, безумная страсть. Он наклоняется, нежно целуя его, в следующий момент захватывая нижнюю губу младшего зубами. — Никогда не думай, что я тебя… Недостаточно сильно, — и он снова затягивает его в поцелуй, безумный, отчаянный. Чонгук чувствует, как глаза наполняются слезами, и его рука тянется вниз, обхватывая собственный член и надрачивая в такт беспорядочным толчкам Чимина, а жалобные стоны неконтролируемо слетают с губ. Чонгук шепчет мольбы и молитвы, заключённые лишь в одном имени «Чимин», и старший чувствует, как огонь собирается в груди, распаляя сердце ещё больше. — Я близко, — выдыхает ему в губы Чимин, жарко и так же отчаянно, языком расчерчивая сомкнутые губы Чонгука в безнадёжной попытке раскрыть их, бёдрами шлёпая о дрожащие бёдра младшего, отчего непристойный звук соприкосновения кожи с кожей эхом разносится по маленькой спальне. Чимин бросает взгляд вниз, туда, где лежит Чонгук, сияя под натиском старшего, кожа его розовая и блестящая, несколько прядок волос спутались на лбу, и Чимин… Чимин ничего не может с собой поделать, потягиваясь и дрожащими пальцами смахивая чёлку с лица младшего, открывая плотно сомкнутые брови, изломанные под натиском экстаза. Чимин никогда ещё не видел ничего более волшебного. Чонгук выстанывает бессвязные цепочки слов, ногтями впиваясь в спину старшего, будто боясь, что потонет в небытии, если отпустит, не будет держаться за него подобно якорю. — Чимин, — стонет он надломленным голосом, выгибая спину от интенсивной стимуляции простаты. Чимин продолжает вплотную прижиматься к нему бёдрами, руки дрожат от того, что он упирается ими по бокам от головы младшего, плотно закрывая глаза и сжимая веки в попытке удержаться, когда он вновь слышит своё имя. — Чимин, — стонет Чонгук, растягивая буквы. Чимин открывает глаза, тут же встречаясь с нежным взглядом Чонгука, что смотрит на него своими блестящими от слёз или чего-то большего полуприкрытыми глазами так, будто старший держит в своих руках весь его мир. Он едва может вдохнуть: сердце стучит внутри, едва ли не разбивая рёбра, так сильно, что, он готов поклясться, кажется, будто ещё пара мгновений — и оно вылетит наружу, покидая тело. — Чи-Чимин-ах, — хнычет Чонгук, его глаза краснеют, наполняясь жгучими слезами, и он всхлипывает, крепче вцепляясь в плечи старшего. — Чимин, я... — он задыхается, слишком задыхается, чтобы сказать что-либо, едва удерживаясь навесу. Он обвивает Чимина, переплетая ноги за его спиной, пятками прижимаясь к пояснице, трясущимися руками цепляясь за нижнюю часть спины и бёдрами поддаваясь навстречу беспорядочным толчкам. И есть что-то особенное в этом моменте, когда он чувствует, как Чонгук рушится под ним, как их тела сливаются воедино, между ними происходит какая-то магия, магия, которая никогда в жизни не чувствовалась ему настолько любимой и настолько мощной. Он не может представить что-либо лучше этого; казалось, во всём мире не существует такой магии, что заставила бы его отказаться от этого. — Понял, — шепчет он на ухо младшему, ускоряя движение до непрекращающегося потока лишённых хоть какого-то ритма влажных толчков. Прижимается губами к губам Чонгука и, чувствуя, как тот сжимается вокруг него, видит звёзды, что яркими огнями вспыхивают перед его глазами, сверкают, затуманивая зрение. Оргазм внезапно настигает Чонгука, и он кричит, в следующий же момент стараясь приглушить голос, зубами впиваясь в изгиб шеи Чимина. Ногти, что и до этого довольно глубоко впивались в спину старшего, входят ещё глубже, да так, что, Чимин уверен, скоро выступят капельки крови. Чимин бросает взгляд вниз и, не отрывая глаз, наблюдает за тем, как член Чонгука дёргается и стреляет белыми горячими струями, что размазываются между ними, когда старший продолжает двигаться в нём. — Я люблю тебя, — всхлипывает Чонгук, приподнимаясь, чтобы поймать губы Чимина своими. Чимин целует его, прижимаясь губами крепко-крепко, мысленно отдавая клятву себе же, что никогда не отпустит. — Я люблю тебя сильнее. Он вцепляется в спутанные меж собой чернильно-чёрные волосы Чонгука на затылке, утыкается в горячую шею и начинает двигать бёдрами резче, пытаясь нагнать собственный оргазм. Он чувствует, как младший плавится под ним, податливый, безвольно отдающийся его прикосновениям, слишком измученный, чтобы быть в состоянии сделать что-либо ещё. Бёдра начинают дрожать, и спустя какие-то четыре толчка он кончает со сдавленным стоном, изливаясь в презерватив. Рука всё ещё сжимает волосы младшего, оттягивая пряди, а бёдра неконтролируемо продолжают двигаться, пару раз толкаясь в мальчишку, прежде чем он, наконец, безвольно падает на всё ещё подрагивающего Чонгука. Проходит всего минута-две, когда Чимин вновь приходит в себя, чувствуя, как пальцы Чонгука мягко перебирают его волосы. Он переворачивается, падая на разорванную в какой-то момент и каким-то образом — он этого вовсе не помнит — подушку, утопая в ней, и тянется к младшему, поцелуями осыпая его шею. — Всё хорошо, Минни? — бормочет Чонгук, продолжая ладонью водить по золотистым волосам. Его глаза всё ещё влажные от слёз и от них же заметно покрасневшие. Чимин кивает, смех замирает на его губах, наружу вырываясь хрипом; зрение медленно, но всё же возвращается к норме. — Я собираюсь... — начинает он, но обрывается, снова задыхаясь. — Я вытащу, хорошо? Чонгук сонно кивает, и Чимин медленно и осторожно выходит из мальчишки, отчего шипят оба. Чимин снимает презерватив и, завязав его, кидает в серебряную корзинку для мусора, стоящую рядом с кроватью, а после тянется за палочкой, что всё это время лежала на прикроватной тумбочке, и невнятно бубнит заклинание, наблюдая за тем, как резинка исчезает из мусорки. Выполнив миссию, вновь плюхается в кровать. Он оборачивается к Чонгуку, который смотрит в его глаза с такой любовью и обожанием, что Чимин чувствует, что совсем скоро потеряет сознание, не выдержав этого. Он ёрзает на кровати, бурча: — Эти кровати не предназначены больше чем для одного, да? — говорит он, подтягивая изумрудное одеяло. Чонгук кивает, всё ещё утопая в блаженной неге, пальцами блуждая по телу Чимина, нежно рисуя невидимые миру круги на щеках старшего мягкими подушечками пальцев. — Я должен… Должен вытереть нас, — выдыхает Чимин, нехотя отстраняясь от едва ощутимых прикосновений Чонгука, чьи пальцы продолжали танцевать на скулах. Чонгук опускает взгляд на собственный живот, где собрались полосы подсохшей спермы, и хихикает. — Мх, — шепчет в ответ он. Чимин поднимается с кровати и ковыляет в сторону ванной, спустя некоторое время выходя оттуда с чёрным полотенцем для рук. Вернувшись, он видит Чонгука, который уже свернулся калачиком в одеялах, приоткрыв рот и тихо сопя во сне. Чимин улыбается нежно, тихо подходя к нему и вытирая сперму с живота и бёдер, после отправляя полотенце в корзинку для белья, что также стояла недалеко от кровати. Он взбирается на кровать, укладываясь рядом с Чонгуком, после накрывая их одеялом, медленно опускается на подушки и, не сдержавшись, наклоняется, нежно клюя младшего в лоб. — Люблю тебя, — мямлит Чонгук, укладывая руку на грудь старшего и крепче прижимаясь к Чимину, чья кожа ощущается огнём. В этот раз Чимин целует его в щеку, позволяя себе несколько секунд полежать так, прижимаясь губами к чужой коже, прежде чем отстраниться. — И я тебя люблю, Чонгуки, — шепчет он, проводя рукой по волосам мальчишки.       Чонгук просыпается от лёгких влажных поцелуев в щёку, под головой чувствуя тепло чужой руки. Он смаргивает остатки сна, смущаясь, когда чувствует, как снова мягкие губы нежно целуют его ничем не сокрытую щеку. Чимин прижимается к нему крепко-крепко, ногой обвивает его бёдра, притягивая ближе к своей груди, и вновь одаривая поцелуями, тёплыми и мягкими. — С Рождеством, Чонгуки. Чонгук дёргает уголком губ, всё ещё жмурясь, как вдруг Чимин целует его в нос, оставляя на кончике влажное пятнышко. И тогда он открывает глаза, и перед ними предстаёт настолько неземная картинка, что он мог бы поклясться, что всё ещё спит. Видеть такого Чимина… Чимина, завёрнутого в ласковый свет ране-утреннего солнца, с опухшими губами — это нечто… Нечто, во что он никак не может поверить. Несмотря на растрёпанные немного сальные волосы и корочку в уголках глаз, Чимин буквально испускал свет и внутреннее сияние, глядя на Чонгука глазами, полными такой любви, что тот едва мог дышать. Когда старший наклоняется, чмокая его снова, Чонгук чувствует, как мысли уплывают из головы. Дыхание Чимина щекочет губы, и он хихикает, отстраняясь. — С Рождеством, Чимин, — улыбается Чонгук в ответ. Каждое Рождество Чонгук обычно проводил с семьёй. Ранним утром они вместе с братом под скрип половиц сбегали по лестнице к куче красиво упакованных мамой подарков. Днём он набивал щёки только-только приготовленным рагу, а вечером его притягивали в неловкие и не очень желанные объятия, щекой прижимая к груди тётушек, в то время как дядюшки ограничивались лишь взъерошенными волосами. Но когда он чувствует, как Чимин крепче обнимает его за талию, чувствует жаркое прикосновение чужих губ к подбородку, как неподалёку горящий огонь облизывает его кожу, чувствует запах свежих мятных леденцов, что разносится по трубам и вентиляционным отверстиям по всему замку… Чонгук понимает, что в целом мире нет ни одного такого места, где он хотел бы быть больше, чем здесь. Чимин опускается ниже лишь для того, чтобы уложить голову на грудь младшего, пальцами вырисовывая на ней круги. Чонгук мечтает остаться здесь, где лишь они вдвоём, запертые в своём собственном маленьком раю. Слушать, как потрескивает огонь в камине напротив, как скрипят камни, заключённые в стены. Если бы Чонгук был волен сам выбирать свой жизненный путь, он бы никогда не сдвинулся с этого места, оставаясь здесь, с Чимином, навсегда. — Ты в порядке? — вдруг спрашивает Чимин, приподнимаясь на плече. — Сильно болит? После этих слов Чонгук резко вспоминает об острой и в то же время ноющей боли в заднице, морщась. — Всё хорошо, — бурчит он. — В следующий раз будет легче, так что… Всё нормально. — Будет легче? — с ухмылкой тянет Чимин. — Кто сказал, что я когда-нибудь ещё захочу прикоснуться к твоей заднице, а? Чонгук толкает его, но Чимин успевает увернуться, в следующий момент прыгая на него. Они немного борются меж собой, сплетаясь обнажёнными конечностями и тихо хихикая. В конце концов, Чимин хватает младшего за запястья, дёргая их вверх, тем самым сцепляя руки над головой, и смотрит на Чонгука голодным взглядом. Чонгук глядит на него в ответ своими блестящими глазками, часто хлопая ресницами и жалобно дуя губы. Какое-то время они просто лежат так, тяжело дыша и соприкасаясь грудью. Чимин с жадностью разглядывает Чонгука, крепко сжимая запястья и всё так же удерживая их над головой. Дыхание замедляется, а на губах расцветает лёгкая улыбка, прежде чем по ним быстрым движением проходится язык. — Ты такой милашка, — посмеивается Чимин, наклоняясь и захватывая губы Чонгука своими. Он приподнимается, выдыхая и усаживаясь на бёдра младшего, отчего тот охает, но уже в следующий момент цепляется за чужие бёдра, и наступает уже очередь Чимина ахнуть от удивления. — Мы не можем трахаться в Рождество, — говорит Чимин, щёки его покраснели, а уголки губ опустились в наигранной невинности. — Это против правил. — Кто так сказал? — спрашивает Чонгук, чуть крепче прижимаясь к старшему, отчего его и без того розовые щёки вспыхивают ещё ярче. — Не знаю, может, Папа Римский? — выдыхает Чимин, когда Чонгук наклоняется к его шее, целуя нежную кожу. — Или, может, в Библии так сказано, не зна-ох! Чонгук засасывает кожу на его шее, покусывая, заставляя Чимина пискнуть от удивления. — Не думаю, что видел нечто такое в Библии, — мурчит Чонгук, языком пробегая вдоль кадыка старшего, рукой проводя по его шее, чувствуя, как тот дрожит. Увлекаемый лаской Чимин наклоняет шею, в которую Чонгук тут же утыкается носом. — Честно говоря, я тоже, — с улыбкой признаётся Чимин, прежде чем затянуть Чонгука в поцелуй.       Как оказалось, трахаться в Рождество можно, особенно если вы вдвоём в очень большом и абсолютно пустом общежитии. И они делали это. Сначала вновь на кровати, после на большом дубовом столе у камина — это место особенно понравилось Чимину, ибо вид Чонгука, разложенного под ним на гладком коричневом дереве, с ласковым светом от огня, что зацеловывал и облизывал мальчишечью кожу, подобен сошедшей из грёз мечты. А вот сейчас они делают это на том самом велюровом диване оливкового цвета, что стоит в гостиной. Чимин только что излился в презерватив, после падая на спину младшего. Его грудь, блестящая и влажная от пота, скользит по коже Чонгука, когда он пытается отдышаться, часто моргая, пытаясь избавиться от звёзд в глазах. Наконец, придя в себя, он наклоняется, мягко целуя спину младшего. — Я выйду, хорошо? — с придыханием спрашивает он. Чонгук кивает, и только после этого Чимин медленно выходит из него, после падая на диван рядом с младшим. Несколько мгновений слышится лишь симфония тяжёлого, местами свистящего дыхания. Чонгук слепо водит рукой в поисках ладони Чимина, после переплетая пальцы, взгляда не сводя с потолка, покрытого изумрудным и серебряным шёлком. Висящая над ними люстра с чёрными мраморными камнями мерцает, переливаясь, в мягком свете камина. Чонгук чувствует, как Чимин крепче сжимает его ладонь, осторожно прижимая к своей липкой груди. — Чего ты боишься, Чимин? Он не знает, зачем задал этот вопрос. Но он не давал ему покоя с того самого урока с боггартом. Есть что-то… Что-то особое в том, чтобы встретиться лицом к лицу со своими самыми потаёнными и тёмными страхами, что скрывают за собой ту часть тебя, о существовании которой ты даже не подозревал. Всё внутри него метало и бушевало с тех пор, когда он увидел лицо боггарта… Лицо Чимина, искажённое ужасом. Некоторое время Чимин молчит, просто лёжа рядом с ним, а его дыхание, наконец, приходит в норму. Но ладонь Чонгука всё ещё держит его за руку, всё ещё прижимается к груди так, что он может чувствовать биение чужого сердца. — Того, что я… Недостаточно хорош, — отвечает Чимин, поставив точку в своих раздумьях. Он, так же как и младший, смотрит в потолок, взглядом скользя по шёлковой драпировке. — Нет ничего страшнее этого… учитывая то, что от меня ожидают. Чонгук неопределённо мычит в ответ, крепче сжимая ладонь Чимина. Он чувствует, как пульсирует кровь в подушечках пальцев, чувствует жар, исходящий от кожи, и сворачивается калачиком, носом утыкаясь в щеку старшего, пока тот не поворачивается к нему. Глаза Чимина печальные, тёмные от страха, который Чонгук никак не может понять. Единственное, что он может сделать — так это просто поцеловать его, что он и делает. Прижимается губами к его лицу, пока не встречается с чужими, вкладывая в поцелуй сладкие слова, которые никогда не смог бы сказать вслух. Когда он отстраняется, Чимин улыбается. Хоть и сдержанно, но всё же улыбается. — И всё же мне нравится кто я, когда я рядом с тобой, Чонгук, — подрагивающим голосом говорит Чимин. Его уязвимость сейчас так очевидна, судя по стеклянным глазам и пальцам, то и дело запутывающимся в волосах. — Ты заставляешь меня чувствовать себя так, будто я… Будто я нечто большее, чем просто один из Паков, — он сглатывает ком в горле. — И то, что я говорил вчера вечером… Я говорил это искренне. Всё из сказанного. Чонгук чувствует, как на языке вертится целая бравада слов, которые он хотел бы произнести вслух, но никак не мог найти в себе мужества. Или, если быть точнее, он не мог найти именно нужные слова. Они болтаются в его мозгу, налипая друг на друга, словно пластилин, и он проклинает себя и свою так не вовремя подставившую неспособность выражать мысли. Так что он вновь оглаживает ладонью лицо старшего, запоминая каждый его миллиметр. — Тебя всегда и во всём достаточно, — всё же умудряется вымолвить он. И этого, кажется, было достаточно, ибо в следующим миг лицо Чимина озаряется светом, начинает сиять, подобно тысячи солнц. И для косноязычного Чонгука этого более чем достаточно.