peripheral vision

Седьмой Год

      Чонгук без дела крутился около слизеринской раздевалки, неловко покачивая руками и наблюдая за тем, как игроки выходят оттуда. Несколько человек кидали на него подозрительные взгляды, с их волос всё ещё сбегали капельки после недавнего душа, но после, натянув на плечи сумки, они суетливо проходили мимо, сбегая в горькой спешке из-за болезненного проигрыша. Чонгук медлит, проверяя, все ли вышли, и только после этого быстро скользит внутрь. И первым, что его встречает там, становятся запахи: резкий запах пота, мокрых вещей, грязи и травы. На удивление в тёмной, освещённой лишь свечами палатке слишком влажно для конца сентября; под ней возвышаются ряды деревянных шкафчиков, вдоль которых стоят скамейки и вздымается трава. Чонгук слышит чьё-то шипение из-за шкафчика в дальнем правом углу и, повернувшись, видит Чимина, всё ещё облачённого в свою перепачканную нефритовую мантию и вытирающего окровавленную руку. — Чимин, — выдыхает он и спешит к старшему. Тот резко поднимает голову от удивления, глаза широко раскрыты от беспокойства. — Чонгук… Тебя, — он панически оглядывается вокруг. — Тебя не должно быть здесь. На что Чонгук лишь закатывает глаза. — Никто не видел, как я вошёл, не волнуйся, — бормочет он, опускаясь перед ним на колени, и осторожно берёт его раненную руку. Чимин вновь шипит, болезненно морщась. — Это… Это не так уж и больно, — мучительно выдыхает он. Чонгук поднимает голову, чтобы в следующий момент встретиться взглядом с Чимином, чьё лицо искажается от боли, и хихикает. — Да-да, не так уж и больно, моя ж ты задница, — улыбаясь, Чонгук нежно пальцем ведёт по краю рваной раны, с которой стекает кровь. — Тебе не нужно притворяться сильным передо мной, Чимин. Он наклоняется за своей брошенной рядом сумкой, вытаскивая оттуда тёмно-коричневый кусок ткани и мягко протирая им чужую кожу, после вновь тянется туда, доставая уже маленький белый ящичек и рывком открывая его. Зажимает между пальцами уже пропитанный спиртом ватный тампон и смотрит на Чимина сквозь трепещущие ресницы. — Возможно, будет немножко жечь. Но старший лишь закатывает глаза, ближе пододвигая руку к Чонгуку, который уже занёс над раной ватку. И стоит ему прижать её к коже, как Чимин резко отскакивает назад с криком, невольно вырвавшимся из лёгких. — Что за чёрт, Чонгук! Младший стонет и снова тянется к ранке. — Я бы уже закончил, если бы ты просто-напросто посодействовал… — Ты пытаешься меня убить, — шипит Чимин, массируя руку. — Нужно промыть рану или… — Не могу поверить, что мой собственный парень пытается, чёрт подери, меня прикончить… — Ты не сможешь стать мега-известным игроком квиддича, если останешься без руки, как тебе такое, а? — заявляет Чонгук. — Потому что именно так всё и будет, если ты не позволишь мне промыть твою руку. Чимин внимательно наблюдает за ним, прищурив глаза, пару секунд, прежде чем вновь смиренно и очень медленно протянуть руку, которую тут же весьма не нежно хватает Чонгук, вызывая ещё одну порцию шипения. Как только ранка, наконец, очищена, Чонгук выдавливает на неё, осторожно втирая, прозрачную, но в то же время переливающуюся разными цветами мазь, вырывая полный облегчения стон из груди Чимина. Он откидывается на скамейке, с неким ожесточением покусывая внутреннюю сторону щеки и наблюдая за тем, как заботливо и очень осторожно Чонгук ухаживает за его рукой. Это завораживающе — видеть, как его пальцы нежно водят по ранке. Чимин предчувствует, что ещё чуть-чуть и его сердце взорвётся от такого внимания. — Ты всегда делаешь это так… Как маггл, — бормочет Чимин, с удивлением отмечая, что рана больше не болит, а лишь просто зудит. Чонгук мягко улыбается, его взгляд на мгновение теплеет, когда он поднимает глаза на Чимина, прежде чем вновь обратить внимание на уже чистую ранку. — Есть что-то… интимное в исцелении, — спустя некоторое время говорит Чонгук, поджимая губы и массируя раскрасневшуюся кожу. — Этот контакт: кожа к коже, тела к телу, — продолжает он, вытаскивая из ящичка иглу с ниткой и осторожно протыкая ею кожу Чимина. И так он продолжает зашивать рану, почти безболезненно на самом деле. — Видеть кого-то настолько беззащитным, наблюдать, как он отчаивается, достигая последней стадии человеческой уязвимости, и после… После вылечить его? Своими прикосновениями? — Чонгук заканчивает быстрее, чем Чимин ожидал, привстаёт на корточки, оценивая проделанную работу, и уже после этого поднимает глаза, встречаясь со старшим взглядом. — Эта близость, когда касаешься рук кого-либо другого, забота, сосредоточенная в этих руках, — с улыбкой перечисляет он, — это совершенно другой вид магии. Чимин вздыхает, глядя на руку, и сгибает её, чувствуя лёгкий намёк на боль, но и та вскоре слабеет. — Что ж, полагаю, ты станешь важной секси-шишкой в больнице Святого Мунго, когда мы свалим отсюда, да? — спрашивает он. Чонгук пожимает плечами, убирая ящичек обратно в сумку. — Посмотрим, куда ветер меня занесёт. Он берёт старшего за руки, легко сжимая их. Ему всегда нравится держаться с Чимином за руки, нравится, какие мягкие его ладони, хотя и должны вроде как быть мозолистыми от игры в Квиддич. Ему нравится, как он закрывает Чимина всего, словно поглощая его, когда сжимает в объятиях. Нравится, как они в такие моменты соединяются меж собой, словно кусочки паззла, да так, что кажется, будто это их предназначение. Чонгук крепче сжимает ладонь Чимина. — А теперь, — начинает он. — Поцелуйчик, чтобы быстрее зажило, — и наклоняется, мягко прижимаясь губами к ранке, слыша, как Чимин хихикает над ним. Взглядом метнувшись наверх, он видит, как на лице Чимина расцветает та широкая зубастая улыбка, которую он так любит. И в этот момент Чонгук чувствует такую любовь, которую ещё не чувствовал никогда, любовь, что переполняет его, по артериям стекая прямо к сердцу, и её столь много, что, он уверен, ещё чуть-чуть и сердце его разорвётся. Приподнимается, встречая гладкие тёплые губы Чимина, пробегая своими ловкими пальцами по линии челюсти, направляя чужое лицо навстречу к себе. Чимин откидывается назад, головой ударяясь о шкафчик позади, и раздвигает ноги, обрамляя фигуру Чонгука, что скользнул между ними. Руки младшего находят своё место на стройной талии Чимина, с нежностью поглаживая того по бокам, и лишь после одна из них поднимается выше, к волосам старшего, путаясь в золотистых прядках и оттягивая их назад. Чимин охает, тяжело дыша, когда дыхание Чонгука опаляет губы. Младший мажет по ним языком пару мгновений, прежде чем скользнуть между, и в этот момент из груди вырывается воодушевлённый стон. Руки Чимина скользят по его плечам, небрежно скидывая с них мантию. И вот тогда Чонгук чуть отстраняется, наклонив голову и внимательно изучая лицо старшего. — Собираешься трахнуть меня прямо здесь, Чимин? Тот наклоняется вперёд, захватывая чужие губы своими, тем самым поддразнивая Чонгука, после слегка посасывая его язык, выстанывая прямо в рот и с нежностью скользя рукой к шее, поглаживая её, останавливается и отстраняется, глядя на младшего с жадностью в глазах. — Может быть. И бросается вперёд, обхватывая талию Чонгука, пока тот седлает его бёдра. Чимин вновь откидывает голову, тяжело дыша. — Я знал, что ты пытаешься меня убить. — Может, в этом и есть какой-то смы… И стоит им услышать, как кто-то входит внутрь, как Чимин сталкивает Чонгука со своих колен. Тот неуклюже заваливается назад, ногами цепляясь за скамью и спотыкаясь, пока старший оттирает мокрые от слюны губы и одёргивает взъерошенную мантию. Тем, кто вошёл, оказывается Ли Тэян, тот самый уже семикурсник и загонщик слизеринской команды, но, войдя, он тут же замирает на месте, переводя подозрительный взгляд с одного на другого. Чонгук в этот момент поднимается с земли, выпрямляясь и рукой проводя по раскрасневшимся от поцелуев искусанным губам. — Я… Извините, — бубнит Тэян. — Я просто… Я кое-что забыл, — и спешно ковыляет мимо Чонгука к своему шкафчику, рывком открывая его. Чонгук чувствует, как невольно сжимается в его присутствии, и внезапно медовое золото Хаффлпаффской мантии прожигает дыры на его коже. — А ты знаешь, что его не должно быть здесь, — присвистывает Тэян, бездумно роясь в шкафчике. Чонгук замечает, как Чимин застывает от этих слов, медленно вытягивая ноги и выпячивая грудь. — Я даже и не знал, что мы вообще пускаем сюда таких, как он, — продолжает Тэян, наконец, вытаскивая сумку и бросая её на скамью рядом. — Каких? Хаффлпаффцев? — с горькой надменностью спрашивает Чимин. Тэян вдруг поворачивается к Чонгуку, взглядом пристально разглядывая его, словно следящий за своей жертвой хищник, наклоняет голову и резко втягивая воздух, столь же холодный и ледяной, как и его глаза. — Ага. Хаффлпаффцев, — и вновь отворачивается к шкафчику, перебирая его содержимое, и Чонгук чувствует, как закипает рядом с ним Чимин. — Не мог бы ты уже свалить? — наконец, выплёвывает Чимин, взора не сводя с Тэяна, всё так же медленно крутящегося у своего шкафчика. Услышав это, Тэян разворачивается на пятках, щурясь и пронзая Чонгука сердитым взглядом. — Зачем? — с толикой яда в голосе спрашивает он. — Неужели я помешал тебе трахать твоего грязнокровного мальчишку? Чимин тут же вскакивает на ноги и несётся к Тэяну, параллельно вытаскивая палочку и вытягивая руку с ней перед собой. — Чимин, — зовёт Чонгук, также бросаясь вперёд, но натыкается на твёрдо выставленную ладонь Чимина, что отталкивает его. Тэян же заливается хохотом, рукой зарываясь в мантию и вытаскивая свою палочку из кармана брюк, после чего направляет её в ответ на Чимина, кончиком упираясь в чужое плечо. — Думаешь, мы тупые или что? Думаешь, мы не знаем, что происходит между тобой и твоим маленьким… Чимин сильнее нажимает палочкой на щеку Тэяна. — Не смей, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Чимин, думаю, нам пора… — Просто подожди, пока до твоего отца не дойдёт, что его драгоценный сыночек трахается не только с грязнокровкой, но ещё и с грязнокровкой с членом в качестве вишенки на то… Чимин грубо толкает его, наступая, но Чонгук хватает старшего за руку, оттаскивая назад, притягивая к себе и пытаясь поймать его взгляд. — Чимин… Чимин, малыш, остановись… Глаза старшего горят ярко-красным огнём, когда он ещё сильнее вдавливает палочку в кожу Тэяна, который, кажется, лишь подзадоривает его взглядом ещё больше, словно провоцируя на дальнейшие действия. Заклинание повисает тяжёлым грузом на языке Чимина, покалывая пространство от пальцев до кончика его палочки из красного дуба. Раскалённый добела ток пробегает по ней снова и снова, будто бы умоляя проклясть Тэяна. Он физически ощущает присутствие Чонгука рядом с собой и даже может слышать его голос, приглушённо правда, сквозь шум в ушах, но всё, что он может видеть — это отвращение, мелькнувшее в чужом взгляде, когда он смотрел на Тэяна остекленевшими от ненависти глазами. — Чимин, хватит, — повторяет Чонгук, тряся его. И каким-то образом Чимин выходит из оцепенения, встречаясь с встревоженным взглядом Чонгука, что словно обрушивается на него. Тэян делает шаг назад и с громким сопением поправляет мантию. Он бросает полный презрения взгляд сначала на Чонгука и после вновь на Чимина. — Иди ты нахуй, Пак. Чимин на это лишь закатывает глаза, наблюдая за Тэяном, который шаркающей походкой направляется к выходу из раздевалки. Только после того, как тот уходит, он вздыхает, трясясь от переполняющего гнева, и поворачивается к Чонгуку, который всё с тем же беспокойством наблюдает за ним. Чимин даже не замечал, что всё это время стоял, затаив дыхание, пока не почувствовал тепло рук младшего, обвивших его талию. И проходит немного времени, прежде чем кто-либо из них начинает говорить. — Ты не должен позволять людям так на тебя влиять, — наконец, шепчет Чонгук, зарывшись носом в волосы старшего. Он чувствует, как дрожит Чимин в его объятиях, и крепче прижимает его к себе. — Я… Я знаю, — бубнит Чимин и, облизнув губы, мягко прижимается ими к шее Чонгука. — Я просто… Мне не нравится, когда люди так отзываются о тебе передо мной. Ты — это нечто большее, чем статус твоей крови, Чонгук. Чонгук слегка отстраняется, глядя на Чимина, прежде чем прижаться губами к его лбу, и Чимин вздыхает, опаляя шею младшего горячим дыханием. — И ты — больше, чем твой, Чимин. Мне не нужно, чтобы ты постоянно меня защищал. Иногда мне кажется, что ты испытываешь даже больше неуверенности из-за моего статуса магглорождённого, чем я. — Я ни в чём не не уверен, — выдыхает Чимин, отстраняясь. Но в его словах слышится нечто такое, чего Чонгук не может понять, некая неуверенность, холодком проскользнувшая в голосе. Чонгук качает головой. — Намджун хочет потусить в лодочном домике, дабы отпраздновать победу Равенкло, — начинает он. — Знаю, это значит праздновать твой проигрыш, но, честно говоря, я не могу представить, что тебя не будет там рядом со мной. Улыбка Чимина располагает к себе, расцветая на лице, а щёки словно загораются, когда он обнимает Чонгука за шею.       Тэхён аппетитно жуёт пироженое-котелок в тот момент, когда прилетают совы. Чонгук же лениво пережёвывает яйца, чувствуя, как тормошит волосы, слегка стукая по голове, крыло Синпы, когда она приземляется подле него. Сова смотрит на него широко распахнутыми глазами, протягивая лапку. И вот тогда Чонгук поворачивается к ней лицом и ласково проводит по её серебристому оперению на спинке. — Привет, дорогая Синпа, — нежно тянет он, развязывая верёвку с кучей бумажек, привязанных к лапке. — Есть хорошие новости для меня сегодня? Синпа смотрит на него, мигая своими широко раскрытыми чёрными глазами. Чонгук улыбается ей, тянется через стол и, взяв подсолнечное семечко из золотой чаши, полной их, подкармливает её. Синпа щебечет немного, ластясь своей головкой о плечо Чонгука, прежде чем взлететь и упорхнуть, теряясь в огромной куче сов, стремящихся обратно к окну, в сторону совятни. — А вот мне никогда не приходит почта, — ноет Тэхён, потягивая тыквенный сок. — Большинство из них от моей мамы, — говорит Чонгук, пожимая плечами. Он перебирает несколько писем, среди которых находится и смятый «Ежедневный пророк». — Она присылает мне новости о состоянии отца. — Ему становится хоть немного лучше? Чонгук быстро пробегает взглядом по написанному от руки письму, по красивому почерку его матери. После он вновь переводит взгляд на Тэхёна, который всё это время сидел, не сводя с него пристального взгляда. — Она говорит, что он в порядке, — отвечает он, пихая письмо обратно в конверт. — Хотя осталось ещё несколько операций, которые он должен пройти. Но, судя по её словам, врачи считают, что с ним будет всё хорошо, — тихо заканчивает он. Он вздыхает, складывая листочек и засовывая его обратно в конверт, как вдруг чувствует, как Тэхён тянется через стол. — Мне очень, очень жаль твоего отца, — мягко говорит он. Помимо Чимина, Чонгук мало кому рассказывал о своих отношениях с отцом. Но искренность в глазах Тэхёна так удивительна, из-за чего он выдавливает вежливую улыбку. — Спасибо, — говорит он, закидывая конверт в сумку. — Можно почитать? — спрашивает Тэхён, беря газету со стола. Чонгук кивает, не глядя, возвращаясь к учебнику заклинаний и пережёвыванию яиц. Спустя несколько минут чтения Тэхён вдруг замирает напротив него. Взгляд его удивлённо приподнимается над газетой к Чонгуку, прежде чем вернуться к пропечатанным словам, и так несколько раз мечется между ними. — Перестань так делать, — говорит Чонгук, не отрываясь от книги. — Я чувствую, как ты на меня смотришь. Стоит ему поднять голову, как он натыкается на блестящие тревогой глаза Тэхёна. Он нервно покусывает внутреннюю сторону щеки, откладывает газету на мгновение, чуть складывая её, прежде чем в конечном итоге положить поверх учебника Чонгука. Газету, где чёрным по белому крупным шрифтом выведены слова: «ГЛАВА ВИЗЕНГАМОТА, ПАК ДЖИХУН, ВЫСТУПАЕТ ПРОТИВ РЕГИСТРАЦИИ ПАЛОЧЕК ДЛЯ МАГГЛОРОЖДЁННЫХ В МИНИСТЕРСТВЕ». Чонгук чувствует, как всё переворачивается в животе, и бросает взгляд на Тэхёна, чьё лицо искажено беспокойством. — Я, — начинает Чонгук, слова теряются на языке, прилипая к нёбу. — Эт-то его отец, он не имеет к нему никакого отношения… — Ты действительно думаешь, что это не имеет к нему никакого отношения? — говорит Тэхён, укладывая бумажку обратно перед собой. — Ты действительно думаешь, что Чимин не согласен с этим… — Не согласен, — непоколебимо настаивает Чонгук. Он качает головой, чувствуя, как пухнет мозг. — Ты ведь не веришь всему, что делают твои родители? Тэхён открывает рот, готовясь что-то сказать, но лишь затем, чтобы тут же закрыть его. Он опускает голову, на секунду возвращаясь взглядом к статье, прежде чем вновь посмотреть на Чонгука. В этот раз в его глазах плещется жалость. — Это значит нечто намного большее, чем ты и Чимин, — осторожно говорит Тэхён. — Просто… скажи что-нибудь. Просто упомяни об этом, ладно? Разочарование тяжко закипает в груди Чонгука, он вскакивает с места, закатывая глаза. — Куда ты? — восклицает Тэхён, глядя на младшего. — Я знаю, что вы, ребята, реально ненавидите тот факт, что я счастлив с кем-то, кто вам совсем не нравится, — с горькой усмешкой говорит Чонгук, небрежно забрасывая вещи в сумку. Что-то внутри него бурлит, закипая. — И так уже много лет, с тех самых пор, как я его встретил… — Чонгук, я просто не хочу, чтобы ты страдал… — Единственный человек, кто сейчас причиняет мне боль, это ты, Тэ, — Чонгук замолкает, чувствуя, как глаза застилает отчаянием. Его грудь горит, отдавая неприятной пустотой, когда он смотрит на своего друга умоляющим взглядом. — Почему ты просто не можешь… почему ты не можешь просто принять тот факт, что я счастлив, Тэхён… — Я не говорил, что не хочу, чтобы ты был счастлив… — Тогда в чём дело?! — огрызается Чонгук. Голос его эхом разносится по всему залу, заставляя студентов вокруг в любопытстве обернуться в их сторону. Тэхён съёживается от столь пристального внимания, щёки его заливает румянцем, когда он наклоняется к Чонгуку, который стоит, дрожа, перед ним. — Чимин был воспитан очень невежественными людьми. Он говорил вещи, чертовски обидные для других, других, которые, оказывается, совсем как ты. И только из-за того, что ты грёбаное исключение, — Тэхён закрывает глаза, на мгновение охваченный гневом. Он тихо выдыхает через нос, после вдыхая, и уже вновь спокойно открывает глаза. — Это только вопрос времени — когда он разобьёт тебе сердце, сказав нечто действительно ублюдское. И вот тогда уже не жди, что я стану собирать его осколки, Чонгук. Чонгук молча бесится перед ним, сгорая от переполняющих его гнева и разочарования. Он стискивает зубы, прежде чем наклониться, перекидывая сумку через плечо. — Пока, Тэхён, — выплёвывает он. — Мы, — Тэхён запинается, после исправляясь, — ты же всё равно придёшь в лодочный домик сегодняшним вечером? Чонгук разворачивается на пятках, вкладывая в это действие всю свою злость, и врезается взглядом в Тэхёна. — Ну, я собирался взять с собой своего чистокровного парня, так что уже не знаю, только если вам не будет с ним чересчур некомфортно. Тэхён смотрит на него, на мгновение опускает голову, после вновь поднимая её и встречаясь взглядом с Чонгуком. — Тогда увидимся. С вами двоими, Чонгуки.       К тому моменту, как Чимин, наконец, добирается до лодочного домика, лицо Чонгука уже становится розовым, совсем как жвачка, после того, как он выпивает две бутылки Огненного виски. — Чиминни, малыш! — вскрикивает Чонгук, бросаясь к Чимину, как только Намджун впускает его в сарайчик. Чонгук обхватывает руками маленькое чиминово тельце, притягивая его ближе к себе, лицом утыкаясь в изгиб шеи. Он вдыхает родной запах, нежно прижимаясь губами, как вдруг Чимин отстраняется от него. — Не знал, что мы занимаемся таким здесь, Чонгуки, — ласково тянет Чимин, рукой нежно проводя по чонгуковым волосам. — Плевать, — невнятно пробубнив, отмахивается от него Чонгук, после нежным поцелуем прижимаясь к щеке старшего. Он чувствует, как Чимин ёрзает от его прикосновений, отстраняясь и переплетая пальцы после. — Пойдём выпьем, как тебе, Чонгуки? — говорит Чимин, поднимая его ладонь и прижимаясь к ней мягким поцелуем.       Чонгук никогда не мог справиться с этим ликёром. Никогда. И поэтому даже сейчас, в данный момент, он опустошает желудок прямо в Чёрное Озеро. Чимин находится рядом с ним, нежно поглаживая спину. — И почему я позволил тебе убедить меня выпить так много? — шепчет Чонгук, чувствуя легкую тошноту. Он наклоняется, после глядя на Чимина, губы его блестят от слюны. Чимин оттягивает рукав своего серого свитера и, поморщившись, вытирает его губы. — Я не контролирую, что ты делаешь, Чонгуки, — сладко говорит он, пальцами массируя шею. — Я здесь лишь для того, чтобы привести тебя в порядок. Улыбка Чонгука искажается в неприятной гримасе, когда его снова рвёт и изо рта выливаются неперевареные куски. Когда он вновь усаживается на пятки, он всё ещё чувствует чиминовы пальцы, перебирающие волосы на затылке. Мягкий кашемировый свитер старшего приятно трётся о кожу. Он делает глубокий хриплый вдох. — Я читал о твоём отце в газете, — внезапно выдаёт Чонгук. Он догадывается, всё дело в Огненном виски — это он делает его столь смелым. Тем временем пальцы Чимина напрягаются, неловким движением спускаясь к шее. — Да, — вот так просто выдаёт он. Когда Чонгук, наконец, решается взглянуть на него, глаза Чимина закрыты. — Он не… Я — это не мой отец, Чонгук, — тихо отвечает Чимин. — Я… Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сделал, моя власть над его действиями… — Ты когда-нибудь упоминал обо мне? — вдруг спрашивает Чонгук. Его слова сейчас не столь невнятные, как тогда, да и язык больше не липнет к нёбу. Он смотрит на Чимина таким твёрдым, полным спокойствия взглядом. — Хоть в каком-то письме, что ты отправляешь семье, ты когда-нибудь упоминал меня? Они знают, кто я? Чимин смотрит на него пустым взглядом, руки его соскальзывают с плеч. — Я… Ты же знаешь, что я не мог, Чонгук. Ты знаешь ведь, какие они. — А моя мама спрашивает о тебе, — говорит Чонгук, вытирая рот. — Иногда и о тех фото, что ты делаешь с нами. Я их в конверты кладу, — он делает паузу, выравнивая дыхание. — Она знает, кто ты, знает, что ты для меня значишь. Она знает, что… я люблю тебя. Чимин щипает, вырывая, влажную траву под ними, взгляд направляя куда угодно, только не на чонгуково лицо. — И независимо от того, что ты думаешь, я не считаю, что ты — это твой отец, Чимин, — говорит Чонгук, ладонь укладывая на живот. Некоторое время Чимин всё так же молчит. — Я не знаю, чего ты от меня хочешь, Чонгук. — Я просто… было бы здорово, если бы ты доказал мою правоту, как это сделал я для тебя. Мои друзья думают, что я брежу, — выдыхает Чонгук. Чимин вдыхает тихо, прежде чем выпустить воздух, выпячив губы. Он наклоняется, быстро чмокая Чонгука в щеку, прежде чем встать, протягивая ему руку. — Давай вернёмся к твоим друзьям, как тебе, Чонгуки? Чонгук не совсем уверен, пытается ли он тем самым избежать этой темы, а если да — то он не знает почему. Но есть кое-что, в чём он действительно уверен, когда берёт чиминову ладонь, потягиваясь вверх, — нет никого, кому он мог бы довериться.       Чонгук всегда легко поддавался чувствам, и Чимин ненавидит это. Казалось, каждая частичка его тела сочится бесконечной любовью, которую Чимин никогда не мог до конца понять. Он тёплый в местах, до которых Чимин не мог дотронуться, мягок там, где он не мог почувствовать, и это очаровывает его. На данный момент Чимин слоняется по коридору перед входом в больничное крыло. Кажется, Мадам Помфри не очень его любит: всякий раз, когда он решается зайти внутрь, она прогоняет его, плотно сжав губы и прихлопывая руками по его спине, при этом бубня под нос нечто похожее на «мешаешь моему ученику». Но Чимин ждёт, палочку вертя меж пальцев и наблюдая за тем, как Чонгук ухаживает за девчонкой из Гриффиндора со сломанной лодыжкой. Он втирает мазь в её ступню, широко улыбаясь, пока та бормочет о чём-то восторженно, о чём-то, что, по мнению Чимина, не особо было интересно Чонгуку. Но глаза его говорят об обратном. Тёплые шоколадно-карие глаза искрятся осторожностью и беспокойством, пока он ухаживает за её ногой, теперь обхватывая лодыжку с той самой ласковой заботой, что научился любить Чимин. Чонгук всегда легко поддавался чувствам, и это пугало его. Каким-то напряженным жестом он одёргивает воротник белоснежной рубашки. Когда он вновь заглядывает в проём снова, то видит, как Чонгук уже наливает девушке тыквенный сок в стакан, стоящий на столике подле кровати. Она улыбается Чонгуку с любовью, глазки её полны обожания. Чонгук же усмехается в ответ, приоткрывая передние, похожие на кроличьи, зубы и морщит нос, а после бросает случайный взгляд на дверь и замирает. Чимин смотрит на него широко распахнутыми глазами, прежде чем отпрыгнуть от двери и выругаться про себя. Вскоре он слышит, как Чонгук выходит из Больничного крыла, и оборачивается, глядя на него застенчиво. — Чимин? — спрашивает Чонгук, полотенцем вытирая руки. Чимин улыбается, всё так же стесняясь. — Знаю, это выглядит жутко… Но Чонгук прерывает его с улыбкой: — Нет, мне это кажется милым, — говорит он, перекидывая полотенце через плечо. — Ты никогда не навещаешь меня в Больничном крыле. — Всё потому, что эта старая карга всегда выгоняет меня прежде, чем я успеваю хотя бы порог переступить! — вскрикивает Чимин. — Хэй, не называй Мадам Помфри старой каргой, она чудесная женщина, — говорит Чонгук, скрещивая руки на груди. — И кроме того, сегодня её здесь нет, — и кивает головой в сторону двери. — Я уже заканчиваю, хочешь присоединиться? — Я? Ох… Я… — Это займёт максимум минут пятнадцать, клянусь, Чимин, — говорит Чонгук. — Ну или ты можешь продолжать прятаться снаружи, словно маньяк, дело твоё. Чимин сомневается несколько мгновений, прежде чем кивнуть, наконец-то, и пойти вслед за Чонгуком в Больничное крыло. К счастью, за всё то время, пока он учится в Хогвартсе, у Чимина никогда не было особой необходимости и причин приходить в Больничное крыло. И всё же ему всегда казалось очаровательным то, что в свободное время Чонгук всегда наведывался сюда, чтобы помочь с чем-то. И он никогда не задавался вопросом, почему Чонгук в Хаффлпаффе, ибо это всегда казалось ему чем-то правильным. — Мне нужно проверить каждого из учеников в последний раз, а затем написать конечный отчёт для Мадам Помфри на вечер. Это займёт всего-то… — Не торопись, Чонгуки, — с усмешкой прерывает его Чимин, плюхаясь за металлический стол в передней части зала, где Чонгук уже собрал свои вещи. Чонгук улыбнулся ему и, развернувшись на пятках, побрёл к девушке из Слизерина, которая, должно быть, случайно умудрилась заколдовать собственную кожу, отчего та приобрела волшебный фиолетовый оттенок. Чимин ёрзает неловко на скрипучем стуле, взглядом обводя огромный просторный зал. Стены расписаны в неуютный цвет яичной скорлупы и испещрены большими картинами, на коих изображены перешёптывающиеся врачи и медсёстры в старых одеждах Викторианской эпохи. Они бродят меж картин, переступая через рамы и заглядывая вниз на больных учеников. Чимин чувствует запах, исходящий из открытого окна. Запах осенней свежести и лёгкого землистого ветерка. Он наблюдает за тем, как Чонгук вытирает лоб фиолетовой девушки и вдруг шепчет что-то, что заставляет её хихикнуть. И Чимин понимает, это его, Чонгука, стихия. Ему просто необходимо заботиться о других. От него исходит та самая доброта: необычная, тёплая, понимающая. Чонгук добрый, с золотым сердцем, слишком тяжёлым для его груди, сердцем, сочащимся чистейшей позолотой, и Чимин не может завидовать ему ещё больше. Он опускает взгляд вниз, к плохо освещённому столу, к кучке бумаг. Должно быть, Чонгук заканчивал здесь своё эссе по Феликс Фелицису — вот что предполагает Чимин, как вдруг замечает светло-голубой конверт, выглядывающий из-под бумаг. Быстро подняв глаза и увидев Чонгука, поправляющего подушки под головой какого-то хаффлпаффца, он берёт конверт со стола и, вновь обернувшись, вскрывает его. Взгляд его быстро скользит по бумаге, читая, когда он слышит тихие шаги Чонгука, который приближается к нему. — Я всё сделал! И если мы поторопимся, думаю, у нас останется время, чтобы поужи… — Почему ты не сказал, что тебе предложили работу в больнице Святого Мунго? — тихо задаёт вопрос Чимин, поворачиваясь к нему лицом. Чонгук замирает на месте, глаз не сводя с голубого конверта в руках Чимина. — Ты читал моё письмо, Чимин? — Ты собираешься его принять? — спрашивает Чимин, не обратив внимания на сказанное. Голос его чуть ломается, когда он кладёт конверт перед собой. — Я, — Чонгук смотрит на него, приоткрыв рот, прежде чем сглотнуть ком в горле, — я не знаю, что мне делать, Чимин. Чимин чувствует, как щиплет глаза от слёз, грозящих вот-вот вырваться наружу, и резко отворачивается от Чонгука. — Поздравляю, Чонгуки. Я горжусь тобой. Чонгук наблюдает за ним молча, после всё же делая несколько осторожных шагов в его сторону. — Что-то не так, Чимин? Чимин качает головой, но покрасневшие глаза выдают его с головой. Он быстро утирает влагу с уголков глаз. — Нет, конечно, нет, я горжусь тобой. Тебе стоит принять это предложение, ты очень много работал ради этого. Чонгук чуть щурит глаза, глядя на него. Ещё несколько тихих шагов, и он опускается перед ним на колени, беря за руки. Чиминовы ладони, как обычно, холодные, почти ледяные на ощупь. Он мягко прижимает их к своим губам, глаз не сводя с Чимина, который, напротив, избегает взглядом его лица. — Не ври мне, что-то не так, — шепчет Чонгук, глядя Чимину прямо в глаза. Когда Чимин, наконец, открывает глаза, те полны слёз. Он грубо кусает щёки изнутри. — Сейчас то самое время, когда все уже знают, чем хотят заняться. Время, когда они получают стажировки, предложения… — У тебя были стажировки. Летом ты… — Это не по-настоящему, Чонгук, — воет Чимин. — Всё, что было — это ложь, фарс, созданный для меня лишь из-за того, кем является мой отец, — губы его слегка подрагивают. — Каждый получает то, ради чего он старался, работал, а ещё есть я. Я — ужасный волшебник, которому вручают на блюдечке дерьмо, на которое мне попросту наплевать… — Чимин, не все работают в одном темпе… — Ли Тэян получил предложение от японской команды по квиддичу. От Тоёхаси Тэнгу, — голос Чимина звучит монотонно, пусто. Глаза его устремлены на Чонгука, но смотрят они так, будто не видят его — в них заключено нечто неуверенное, нерешительное, нечто, что Чонгук не может уловить. Но оно закипает внутри старшего, тяжёлое, тёмное. — Вероятно, он соберёт команду, начнёт играть на профессиональном уровне, — и вот сейчас голос его совсем тускнеет, обрываясь со всхлипом. Когда он поднимает голову, встречаясь взглядом с Чонгуком, в глазах его мелькает ещё кое-что, нечто такое, чего Чонгук опять же не может понять. Он лихорадочно всматривается в них, пытаясь разобрать, но отчего-то в глубине души понимая, что упустил шанс. Вдруг Чимин качает головой. — Чёрт, извини, Гуки, мы ведь сейчас о тебе, — он улыбается как-то пусто. — Я горжусь тобой, милый. Ты станешь великим целителем, — наклоняется, оставляя на щеке Чонгука нежный поцелуй, прежде чем сжать его ладони в своих. — Мы ещё можем успеть на ужин, если поторопишься. Некоторое время Чонгук смотрит внимательно на Чимина, прежде чем подняться на ноги. Чимин же складывает вещи младшего в его сумку, но Чонгук чувствует, что что-то изменилось в нём. Что-то тёмное, безрассудное, и когда старший оборачивается — глаза его пусты. Он перекидывает чонгукову сумку через плечо и хватает того за запястье. — Быстрее, я слышал, у них есть шахматный пирог, — тихо бросает Чимин, таща Чонгука за собой через тяжёлые металлические двери больничного крыла, не совсем осознавая, что там, позади, оставил часть себя. — Пожалуйста, не делай глупостей, — тараторит Чонгук. — Я не захватил с собой свой набор, и если ты поранишься… Они находятся под трибунами на поле для квиддича. Деревянный потолок над ними гудит, сотрясаемый множеством ног возбуждённых студентов, вокруг мерцают пыльные облака. Чимин вдруг делает резкий рывок вперёд, грубо прижимаясь своими губами к чонгуковым, но когда он отстраняется, тот замечает, как остекленели его глаза. — Со мной всё будет в порядке, Чонгуки. Я никогда раньше не получал травм. По крайней мере, серьезных. — Я знаю, просто, — Чонгук медлит, прежде чем продолжить, — я нервничаю каждый раз, когда ты играешь. Это ведь так опасно. Чимин целует его снова, свободной рукой ероша чонгуковы волосы и крепко прижимая его к себе. Он прикусывает язык младшего, проводит языком по нёбу, прежде чем отстраниться, наслаждаясь его словно оттраханым лицом. — Я когда-нибудь говорил тебе, как горячо ты выглядишь в своей форме? — задыхаясь, мурчит Чонгук, затягивая старшего в поцелуй. Чимин улыбается ярко, наслаждаясь объятиями, прежде чем поцеловать его в последний раз. — Увидимся наверху, милый. — Не говори так, — дуется Чонгук. — Звучит так, словно я умираю или что-то такое. Чимин хихикает, чмокая его вот теперь уже точно в последний раз и пихая метлу под мышку. — Удачи, — говорит Чонгук, наблюдая за тем, как он уходит и поднимается по лестнице.       Когда Чонгук находит Тэхёна на трибунах, игра уже идёт полным ходом. Тэхён хлопает по месту рядом с собой, подзывая Чонгука, который протискивается через толпу возбуждённых студентов. Взгляд его скользит к ясно-голубому небу, и он наблюдает за тем, как то разрезается изумрудно-зелёной полосой с всполохами светлых волос позади. Нечто сродни гордости клокочет в груди, когда он видит, как молнией по воздуху несётся Чимин, а позади него развевается мантия, переливаясь, словно шёлк. Это его парень, лучший друг, там, наверху, рассекающий небо так, будто оно принадлежит ему. Чимин словно сам сон — зелёная, словно мох, линия, с быстротой молнии прорезавшая небо. Чимин там, высоко в небе, то самое расплывчатое пятно красок и дерзкой решимости. — Уже забили? — Равенкло — да, Слизерин — ещё нет, — отвечает Тэхён. Чонгук прикусывает губу, наблюдая за Чимином, который резко останавливается, зависая на метле рядом с большими белыми обручами. Он что-то кричит Тэяну, рявкающему на него, и снова Чимин кричит в ответ, с какой-то тревогой кривя лицо, прежде чем метнуться вновь через всё поле. Чонгук не любит вот так наблюдать за ним, повисшим наверху, внутри него закипает беспокойство. Сомнения поедают его, ведь Чимин может упасть с метлы в любой момент. Соскользнуть с неё и полететь вниз по воздуху навстречу смерти. Может оказаться сбитым бладжером, улетая на трибуны. Варианты подобного, жужжащие в чонгуковой голове, словно оголённые нервы, бесконечны. Вздох Тэхёна возвращает его обратно к реальности. Парень вскакивает на ноги прямо перед его носом, хватая и крепко сжимая его руку в своей, дёргая его на себя. — Чон... — задыхаясь, восклицает Тэхён. И опускает взгляд вниз, на Чонгука, смотрящего на него ничего не понимающими глазами. — Чонгук, смотри… Чонгук поднимается на ноги, скользя взглядом по ясному небу, пока не натыкается на Чимина. Чимина, который вытянул ногу, сбивая Амарэ Найтингейл с метлы. Её отбрасывает в сторону, заставляя резко крутануться по направлению к гриффиндорским трибунам, и она дёргает метлу вверх, пытаясь её остановить. На её лице мелькает выражение ужаса. Резкий тормоз сбрасывает её с метлы. Руки её цепляются метлы всего на мгновение, пальцы скользят по деревянной ручке до тех пор, пока её хватка не ослабевает, и она летит вниз, падая с глухим шлепком на траву. Чонгук не замечает, как затаил дыхание. Глаза её распахиваются, когда она падает на землю грудой бесформенных костей, а из груди вырываются леденящие кровь крики. На мгновение Чимин зависает над ней, после делая небольшой круг и осторожно приземляясь на траву рядом с девушкой. Тэхён оборачивается, чтобы что-то сказать Чонгуку, но тот уже исчез, пробиваясь сквозь толпу, чтобы встретиться с Чимином на поле.       А там царит хаос. Чимин стоит на коленях рядом с дико кричащей Амарэ, рукой обхватывающей болезненно прижатую сзади ногу. Чимин тянется к ней, как вдруг слышит приближающиеся шаги, и чья-то рука дёргает его назад, поваливая на траву. Это оказывается Намджун, смотрящий на Чимина с яростью сверху вниз. — В чём, чёрт побери, твоя проблема? Чимин шокировано смотрит на него и пытается подняться на ноги. Когда у него получается, Намджун вновь бросается вперёд, ноздри его раздуты, ярость пронзает его насквозь. — Ты чёртов ублюдок, Пак! — говорит Намджун, гневно прижимаясь к чиминовой груди. Он яростно дышит прямо ему в лицо, выглядя настолько зло, что практически видны искры. Чимин сжимает челюсти, когда его ещё крепче прижимают к чужой груди. — Мне казалось, что она была грёбаным бладжером… — Полная херня! — цедит Намджун, грубо толкая Чимина. — Мы все слышали, как ты выкрикнул «грязнокровка»… — Нет! Я этого не говорил! — кричит Чимин, ударяя по намджуновой руке. — Я бы никогда… — Чонгук не единственный магглорождённый, заслуживающий уважения! — теперь уже орёт Намджун, размахивая рукой в направлении Чимина. Лицо его ярко-красное от злости. — Ты не можешь трахнуть магглорождённого и после думать, что это твой билетик к тому, чтобы быть хорошим… — Не смей, блядь, так о нём говорить! Чимин грубо хватает его за квиддичную мантию царско-голубого цвета, сжимая ткань в кулаках и дёргая ту вниз, в следующий миг отстраняясь от Намджуна, чтобы после ударить его в нос, как вдруг издалека свистит им Мадам Хуч. Они замирают, и, высвободившись, Намджун отталкивает от себя Чимина, когда женщина подходит к ним. За ней семенят Мадам Помфри на пару с Чонгуком. Младший держит палочку вытянутой перед собой, контролируя путь летящей белой каталки, плывущей рядом с ним, когда они спешат на поле. Как только они добираются до троицы, Чонгук колеблется, на мгновение взглядом скользя к Чимину, но после опускает голову и спешит к Амарэ, которая всё так же всхлипывает, лёжа на траве. — Мадам Хуч, мэм. Чимин напал на Амарэ, сбил её с метлы после того, как назвал её грязно... — шипит Намджун, скрещивая руки на груди. — Я не делал... — огрызается Чимин; взгляд его на секунду замирает на Чонгуке, нашёптывающего заклинание на ногу девушки. Чимин сглатывает ком в горле, поворачиваясь к Мадам Хуч, и начинает с явной мольбой в голосе: — Мадам, клянусь, она подлетела ко мне сзади. Я увидел её лишь краем глаза и подумал, что это бладжер, мэм… Мадам Хуч вновь дует в свисток, руки её взлетают, замирая между двумя пререкающимися парнями. — Единственное, что мне сейчас от вас нужно — это тишина, — кричит она, после бросая взгляд на Амарэ, которая с помощью Чонгука забирается на каталку, и спрашивает: — Как она? Мадам Помфри в последний раз взмахивает над Амарэ палочкой, когда Чонгук максимально удобно устраивает девушку на белой простыне. — Несколько сломанных костей, но самое худшее — это нога, — пыхтит Мадам Помфри. Мадам Хуч кивает. — Я поговорю с ней позже, надеюсь, тебе станет лучше, дорогая. Амарэ слабо улыбается, опуская голову на каталку, когда Чонгук вновь поднимает ту в воздух взмахом палочки. Глаза его скользят к Чимину с чем-то странным, чем-то нечитаемым в них, прежде чем он разворачивается и идет обратно по полю. Как только они уходят, Мадам Хуч поворачивается к Чимину. — А что насчёт тебя, Пак, — ты отстранён на всю оставшуюся часть сезона. Чимин чувствует, как сердце его падает, с грохотом оседая где-то внизу живота. — Н-Нет, мэм, пожалуйста… — Нет, Пак. Всё кончено, — говорит она, взмахом палочки заставляя его замолкнуть. — Есть такая штука как порядочность, и я думаю, у тебя-то её не хватает. Чимин едва ли может дышать, нервно проводя рукой по волосам, слыша, как бешено бьётся его сердце в груди. Он пытается сфокусироваться на женщине перед ним, но ему не удаётся, вместо этого нервы раздваивают всё перед его глазами. — Пожалуйста, Мадам Хуч, — голос его слабеет, ломаясь. Чимина охватывает отчаяние, и ему всё равно, выставляет ли он сейчас себя дураком. Он чувствует, как будущее утекает сквозь пальцы, словно песок. — Я… Мне это нужно, я… Это моя карьера, это то, чем я хочу заниматься, вы не можете… — Ну, тебе стоило подумать об этом, прежде чем попытаться пихнуть своего противника на смерть, не так ли? Она резко разворачивается и яростно взмахивает рукой в сторону хранителя очков. Когда стадион взрывается аплодисментами в честь Равенкло, каким-то образом Чимин умудряется убраться с поля. Язык во рту ощущается слишком горьким, глаза влажные от слёз, когда он плетётся по лестнице вниз, к слизеринской раздевалке.       Когда Чонгук входит в Больничное крыло, там горят лишь две лампы. Он всегда чувствует себя как-то странно, когда приходит сюда, так, будто он вернулся домой. И это нечто странное заставляет его чувствовать себя нужным, желанным. Здесь открыто лишь одно окно, впускающее в зал лёгкий прохладный ветер, свежий, смешанный с вечерним дождём. Амарэ лежит на кровати в самом дальнем левом углу. На кончике её палочки мигает свет, сама же девушка расслабленно, даже, может, лениво пишет что-то в облачённом в кожаный переплёт блокноте. Её правая нога, стянутая белым гипсом, лежит на нескольких белых подушках. То самое окно расположено прямо рядом с её кроватью, и порывы ветра путаются в прядях её волос, похожих на вату, ероша их на макушке. Чонгук подходит к ней ближе, и она поднимает на него шоколадно-карие глаза, раскрытые от удивления. — Чонгук, — выдыхает она. — Не ожидала тебя увидеть. Что ты здесь делаешь? Чонгук пожимает плечами, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя как его грызёт тревога. В каком-то нервном жесте он поднимает руку к затылку, почёсывая его. — Ну, хотя бы возьми стул, — говорит она, кивая в сторону серебряных металлических стульев. Чонгук послушно тянется за одним из них, и ножки стула скребут по линолеуму, пока не останавливаются рядом с кроватью, и парень не усаживается на него. Оказывается, Амарэ вовсе не писала, а чиркала каракули, но они настолько профессионально выведены на листе, что их сложно назвать каракулями. — Они замечательны, — тихо выдаёт Чонгук, наклоняясь, чтобы получше их разглядеть. Амарэ пожимает плечами, глядя на нарисованное прищуренными глазами. — Моя мама — художница, она рисует кучу всего для местных газет и всего такого, — в следующий момент она цыкает, карандашом проводя по некоторым линиям. — Это она научила меня всему, что я знаю. Чонгук ярко улыбается ей. — Значит, она должна быть просто удивительной. — Да, думаю, это так, — с широкой улыбкой отвечает Амарэ. Все живет в своем привычном ритме: мягко потрескивает огонёк в лампе рядом с ними, за своим столом сидит Мадам Помфри и тихо насвистывает, складывая свежевыстиранные простыни. Чонгук чувствует себя так уютно здесь, в этой безмятежности. — Тебе не нужно за него извиняться, — наконец, шепчет Амарэ. Чонгук чувствует, как сердце сжимается где-то в горле. Амарэ смотрит на него с такой теплотой, пониманием в глазах, и ему становится не по себе. Он кашляет, стараясь очистить горло как можно лучше; это заставляет Амарэ улыбнуться ещё ярче. — Я не… это не то, что я… Я вовсе не... — бормочет Чонгук. — Всё в порядке, — говорит она, прежде чем протянуть руку, чтобы взять чонгукову. — Ты в ответе только за себя, Чонгук. И ни за кого больше. — Мне всё ещё не по себе, — в ответ ноет он. — Я не знаю, почему… Не думаю, что он имел в виду… — О, он определённо это имел в виду, — со смехом возражает Амарэ, она рукой массирует ногу. — То, как он пнул меня? У этого парня действительно сильные ноги. Чонгук морщится — образ девушки, свисающей с метлы, никогда не станет чем-то таким, что он сможет с лёгкостью стряхнуть с себя. Выражение абсолютного ужаса, промелькнувшее на её лице, навязчиво преследует его. Чонгук сжимается на стуле, подавленный. — Мне очень жаль, Амарэ. Ты не заслужила этого. — Знаю, — язвит она. Чонгук улыбается, низкий глухой смешок вырывается из его груди. Должно быть, Амарэ чувствует его дискомфорт, ибо в следующий момент приподнимается на кровати. — Это очень мило с вашей стороны — навестить меня. Намджун ушёл только за двадцать минут до твоего прихода. Чонгук мычит неопределённо, вновь переводя взгляд на окно рядом с ними. Взгляд его скользит по клубнично-розовому небу, и он ловит языком случайно попавшую на него каплю холодного дождя. — Я до сих пор не знаю, почему он сделал это. Этим утром он казался вполне нормаль… — Пак питает крайнюю ненависть к магглорождённым, Чонгук, — прямо говорит Амарэ. Если до этого Чонгук мог хоть немного, но дышать, то сейчас — всё. Воздух застревает где-то между горлом и лёгкими, это заставляет его чувствовать себя так, словно он вот-вот лопнет. Судя по тому, как он себя чувствует, его лицо становится ярко-красным, и он прячет его на простынях, утыкаясь прямо в крепко сжатые ладони. — Он вырос в семье, где они… где они не считают нас настоящими волшебниками. Считают, что мы не достойны их, — продолжает Амарэ, храбро заглядывая ему в глаза. — Но он не такой, когда рядом со мной, — шепчет Чонгук. — Когда только мы… — Он же не варвар, Чонгук, — говорит девушка. — Невежественный и отсталый, но не варвар. Он всё ещё избегает её взгляда, унижение жжёт его кожу. — Ты не обязан быть образцовым магглорождённым. Не обязан доказывать ему, насколько достойным может быть магглорождённый, — голос Амарэ тихий, но в нём чувствуется сила, коей он не ожидал. — Мы не просто ещё один бладжер в его периферийном зрении, Чонгук, — продолжает она. — Мы люди. С сердцем, костями и душой, — она медлит пару мгновений. — Но ты не обязан доказывать ему это. Или кому-либо ещё, кто думает так же, как он. Её хватка на его ладони усиливается. — Он не видит меня таким, — говорит Чонгук, наконец, осмеливаясь встретиться с ней взглядом. — Я просто Чонгук. Его лучший друг. — Никто не отделяет тебя от того, кто ты есть. Ты — это ты, магглорождённый, кореец, парень. Целитель. Добряк. Всё что угодно, — она улыбается. — Ты — это ты, без каких-либо разделений. Каждый твой дюйм. Каждый волосок. Теперь она выводит линии на чонгуковых пальцах, руки её тёплые, мягкие. — И если он действительно заботится о тебе, как ты говоришь, он будет заботиться о каждой твоей части. Магглорождённой и нет. Между ними вновь воцаряется тишина. Мадам Помфри уже закончила складывать простыни, теперь наполняя кувшины водой — холодная вода льётся по стеклянным стенкам, эхом раздаваясь по всему залу. — Не гаси себя из-за того, что это заставляет других чувствовать себя комфортно. — Я просто… Он просто… — Это легко — отмахнуться от плохого, когда любишь кого-то, — со вздохом соглашается Амарэ. Чонгук смотрит на неё, вытаращив глаза, и Амарэ, не сдержавшись, тихо хихикает. — Моя мама всегда говорила, что у меня меткий взгляд, — усмехается она. — Но вы двое и без этого были довольно очевидны в кое-чём. Чонгуковы щёки вспыхивают румянцем, и он вновь опускает голову. — Но если мой взгляд и правда настолько меток, скажи мне, почему я проваливаю Прорицание. — Никто не хорош в Прорицании, Амарэ, — шутливо отвечает Чонгук. Что-то тёплое расцветает между ними. Тёплое, как лето, свежее, как дождь. Он не особо близок с Амарэ. Вероятно, он разговаривал с ней около двух раз, и оба этих раза Намджун был с ними. Но прямо сейчас он испытывает необыкновенное восхищение этой девушкой. — Ты можешь любить Пака, но не теряй головы. Люби его... осознанно, — добродетель в её голосе очевидна. — Если ты любишь себя больше, чем его, он не сможет причинить тебе настоящую боль. Было в её словах что-то ещё, скрытое, чего Чонгук не может понять. — Намджун поступил очень благородно, заступившись за тебя, — вдруг говорит он. Задевая. Смущая. Амарэ краснеет, её тепло-коричневая кожа покрывается румянцем. — Господи, я знаю, — она вздыхает, голос её лёгкий, воздушный. — Ты видел его? Настолько злого, готового подраться? Чтобы защитить мою честь, — тараторит она, драматично приложив руку к сердцу. И, наконец, в чонгуковой голове что-то щёлкает, и лицо его словно светлеет от пришедшей мысли. — Амарэ? Ты… Девушка закатывает глаза, на губах её всё ещё играет улыбка. — Думаешь, вы с Паком здесь единственная парочка очевидных людей? — она вновь посмеивается. — Я в этого парня с первого курса влюбилась. Но уже тогда он положил глаз на кое-какого грифиндорца. Чонгук вспоминает, как светится намджуново лицо всякий раз, когда Сокджин рядом, как он наклоняется к нему, хватаясь за руку и смеясь. Это было настолько очевидно, что он не понимает, как умудрился не заметь этого раньше. — Извини, — тихо говорит Чонгук. Но Амарэ только отмахивается от него. — Он мой лучший друг, — отвечает она. — И я вовсе не расстроена. Всё, чего я хочу, так это того, чтобы он был счастлив. И тут Мадам Помфри подходит к ним с кувшином в руках. — Я закрываюсь, Чонгук, дорогой, — говорит она, ставя кувшин рядом с прикроватным столиком. — Мне ждать тебя завтра? — Ровно в три, — отвечает Чонгук, поднимаясь на ноги, и вдруг чувствует, как Амарэ сжимает его ладонь. — Помни, что я сказала тебе, хаффлпаффец, — девушка ухмыляется, прежде чем продолжить: — Кроме того, спасибо, что навестил, это было очень любезно с твоей стороны. Чонгук кланяется, после наклоняясь к ней и нежно целуя руку. — В любое время.       Чонгук чувствует жгучий аромат корицы, исходящий от Огненного Виски, ещё до того, как видит бутылку. Дверь в Астрономическую башню чуть приоткрыта, и стоит ему подойти к ней, от её чёрных металлических петель веет этим запахом. Он не знает, что его привело сюда; какая-то его часть всегда была излишне привязана к Чимину. Жажда быть рядом, хотя бы рядом, с ним столько, сколько он может. Может, это привязанность. Может, одержимость. А может быть и любовь. Он уже не так уверен, что именно. Но он уверен в том, что парень здесь, отсиживается в Астрономической башне, как и в большинство ночей. Однако первое, что он слышит, проскользнув в комнату, это шмыганье, мокрое и переполненное. Чимин сидит, свесив ноги из окна, бутылка Огненного Виски свободно болтается в его руке. Златовласая макушка прижата к холодному камню подоконника, а сам парень бездумно вертит палочку меж пальцев. Чонгук нервно приближается к нему, вытянув одну руку, в другой же наготове крепко держа собственную палочку. — Чимин, малыш... — начинает он. Чимин не вздрагивает даже. Он делает ещё один глоток из бутылки, прежде чем она заваливается на бок. — Знаешь, — начинает он, слова его жвачкой размазываются по языку. — Это ведь то самое место, где Северус Снейп убил Альбуса Дамблдора, — невнятно тянет он, играясь янтарной жидкостью в прозрачной бутылке. — Он убил его. Прямо здесь, — подмечает он, указывая на место рядом с собой, а после поднимает палочку и направляет её на звезду над головой. — Он посмотрел этому ублюдку прямо в глаза, направил на него палочку и... — всполохи мерцающего жёлтого света вырываются из кончика бордовой палочки, падая из окна, словно дождь, — убил его. На месте, — тяжело выдыхает он, голос его дрожит. — И всё потому что им нужно было сохранить свой образ. Это было так… ожидаемо. Чимин сглатывает, делая ещё один глоток виски. Тот загорается во рту, он морщится, всё же проглатывая его, и стонет. — Чимин, малыш, слезай, — говорит Чонгук, всё так же вытянув руку, и начинает медленно приближаться к нему. Взгляд старшего всё ещё прикован к бутылке, он снова шмыгает носом. — Я плохой человек, Чонгук? Чонгук замирает, делая глубокий вдох. — Нет, конечно, нет, малыш, а теперь тебе нужно слезть… Чимин вдруг покачивается, ёрзая на месте, и Чонгук чувствует волну неуверенности в устойчивости старшего. — Нет, я плохой человек, — Чимин смазано качает головой. — Я мог, блять, её убить… — Но ты этого не сделал, Чимин, — выдыхает Чонгук. — Не сделал. — Я пнул её со всей силой, что у меня была, — бурчит старший, дуя губы. — Думаю, я хотел убить её. Чонгук замирает на своём месте, руки его начинают дрожать, когда он смотрит на своего обезумевшего от горя парня. Чимин сейчас подобен оголённому проводу, тело его гудит от переполняющих сомнений, он знает, что любой маленький знак, слово, что угодно может заставить его выпрыгнуть в окно, рассекая ледяной воздух. — В этом нет никакого смысла, — говорит Чимин, и эта фраза будто бы обращена к Чонгуку, но он не уверен, что так и есть. — Все эти грязнокровки… все они лучшие волшебники по сравнению со мной, лучше, чем я. И вот теперь Чонгук замирает в одном положении, чужие слова льдом скользят по костям. Он выпрямляется. — Не говори так, Минни. — Это я вырос в этом, это в моих венах течёт магия. У моей семьи есть имя, сила, а я даже блядское водное заклинание наколдовать не могу, — он давится, чуть покачиваясь на сидении. — И эта чёртова грязнокровка собиралась обыграть меня в моей игре. — Прекрати это говорить, Чимин, — умоляет Чонгук, жмуря глаза. — Что? Грязнокровка? — спрашивает Чимин. Он медленно поднимается на ноги, чуть покачиваясь на каменном подоконнике распахнутого настежь окна. Бутылка выскальзывает из рук, разбиваясь у ног, носки чёрных лоферов намокают от выплеснувшейся жидкости. — Да, прекрати это говорить, — огрызается Чонгук, взгляда не сводя с Чимина, который продолжает пьяно покачиваться перед ним. — Не знаю, что на тебя нашло, но ты должен прекратить. — Почему? — дрожащим голосом спрашивает Чимин, но ноги его начинают дрожать ещё сильнее. Под стуком каблуков хлюпает алкоголь, и он слегка поскальзывается, но удерживается на подоконнике. — Потому что это — я, — говорит Чонгук, слова режут горло. — Я, Чонгук. Твой Чонгук. Вечно твой мальчик. Перестань говорить… — Угх, — Чимин давится, чувствуя, как переворачивается желудок. Внезапно он, наконец, оборачивается, неловко морща лицо, опускается на корточки и, лицом уткнувшись в ладони, громко стонет. Вновь чуть покачивается, равновесия в его действиях становится ещё меньше теперь, когда он уселся на корточки. — Почему ты настолько лучше меня? — голос его приглушён трясущимися ладонями. Но после он убирает их от лица, являя покрасневшие глаза, покрывшееся пятнами и соплями лицо. — Как ты и все грязнокровки в этой грёбанной школе настолько лучше меня… — Прекрати, блять, это говорить! — прорывает Чонгука. Чимин смотрит на него шокировано, рот безвольно открывается, когда он пялится на него. — Я никогда, никогда не видел в тебе никого, кроме Чимина, моего лучшего друга, моего парня, — Чонгук тяжко выдыхает. Он не может остановить слёзы, в какой-то момент брызнувшие из глаз, они, горячие и солёные, неудержимо льются, стекая с его лица. — Ты — это нечто большее, намного большее, чем просто чистокровка. Последнее слово приземляется между ними каплей такого яда, что Чимин невольно отшатывается, когда оно всё же озвучивается. Лицо его вытягивается, а щёки пылают ярко-красным румянцем. — Не знаю, я не знаю, почему ты не можешь видеть во мне больше, чем мою кровь, Чимин, — с отчаянием в голосе говорит Чонгук. — Почему ты не можешь в каждом из нас видеть больше, чем… — И что мне теперь делать, а? — выплёвывает Чимин, вновь вскакивая на ноги, хоть и чуть пошатнувшись. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Я не знаю! — срывается на крик Чонгук, голос его хрипит. Это правда — он не знает, и именно это грызёт его изнутри. Единственный, кто мог бы изменить чиминово сердце, сейчас стоит на подоконнике, пьяно шатаясь, совершенно растеряв чувство равновесия. Впервые с тех самых пор, как Чимин подсел к нему в купе, между ними возникает неуверенность. Тяжёлая, ненормальная, и Чонгуку это не нравится. Это словно не они. Постоянная потребность Чонгука исправить его, исцелить засоряет мозг, заставляя собственную голову чувствоваться как-то странно, смехотворно. Это что-то другое, что-то, что магия не способна исправить. — Я не знаю, Чимин, — отмирает он, повторяя тихим голосом. Отчаянно вытирает лицо и вздыхает с тяжестью в груди. — Но можешь начать с того, что спустишься с окна. Чимин стонет, колеблясь. Некоторое время он молча смотрит на небо, пошатываясь на ногах. Он запинается, взмахивая руками и глядя на Чонгука тяжёлым взглядом. В конце концов он пихает палочку в карман мантии и делает неуверенный шаг вперёд, как вдруг его кожаная туфля поскальзывается на пролитом огненном виски. — Чимин, — выдыхает Чонгук, делая шаг вперёд и протягивая руку. Чиминов взгляд вдруг летит к Чонгуку в дикой панике, когда он оступается, пытаясь снова обрести равновесие. Яростно взмахивает руками, пальцами скользя по камню, пытаясь отыскать, за что зацепиться. — Чонгуки! Чонгуки, я! — взвизгивает Чимин. Безумие в его глазах осязаемо, раскалённое добела. Он пытается удержаться, но ноги скользят в луже спиртного под ним, ослабляя устойчивость. А затем он падает спиной назад. Ноги подкашиваются, и он ныряет в холодное ночное небо прямо из окна Астрономической башни. Чонгук чувствует, как ноги его движутся к окну быстрее, чем он успевает подумать. Он подбегает к окну, наполовину вываливаясь наружу. Его пальцы едва успевают зацепиться за голую лодыжку Чимина. Скользкие пальцы обвиваются вокруг лодыжки, и сердце стремительно падает вниз, когда он видит Чимина, что игрушкой болтается под ним. Мантия свисает с его тела, развеваясь на полуночном ветру. — Поймал! — вскрикивает Чонгук. Он начинает тащить его вверх, и каждый мускул в его теле напрягается, когда он вдруг дёргает его вверх так резко, как только может. Лицо старшего теряет все краски, как только Чонгук обнимает его за талию; он сидит на подоконнике, глядя на хаффлпаффца с глубоко вздымающейся грудью. Его остекленевшие красные глаза безумно бегают взглядом по Чонгуку, упиваясь каждой его частичкой. — Ты чертовски туп, Пак, — говорит Чонгук, дуя подрагивающие губы. Его дыхание так же затрудненно, он ласково проводит ладонью по чужой щеке. — О чём ты, блять, думал, забираясь наверх и напиваясь до чёртиков — ты ведь мог умереть! Чимин всё так же стоит перед ним, бледный, с широко раскрытыми глазами. Он смотрит на Чонгука, будто тот привидение — зрачки расширены дико, а дыхание прерывисто. — Чимин? — зовёт Чонгук, крепче сжимая его талию, притягивая ближе и дрожащей рукой проводя по волосам. — Чимин, малыш… Горячие слёзы брызгают из чиминовых глаз, и Чонгук может физически увидеть, как внутри него что-то ломается. Он видит, как что-то сдвигается внутри него, щёлкая перед глазами, чувствует, как Чимин, дрожа от страха, утыкается лицом в его шею. — Я плохой человек, Чонгук, — кричит в его шею Чимин приглушённым сиплым голосом. Рука Чонгука неуклюже задерживается на спине старшего, пока тот рушится в его объятиях. Происходящее кажется неестественным, неловким. Он чувствует, как чиминовы слёзы капают на его рубашку, ткань начинает прилипать к груди. — Чимин, ты не жертва. Чимин приподнимается, опираясь на чужое плечо, сопли вытекают из его носа. — Что… О чём ты говоришь? Чонгук отстраняется от его прикосновений, однако продолжая удерживать руку на его бедре. — Ты продолжаешь говорить так и говорить, но сейчас речь не о тебе, Чимин. Ты не та жертва, которой хочешь быть… — Я только что выпал из этого проклятого окна! — кричит старший, краска, наконец, возвращается к его лицу. — И ты думаешь, что я не жертва? Чонгук окончательно отодвигается от Чимина, прижимая к ушам руки и начиная шагами мерить Башню. Когда он, наконец, решается повернуться к Чимину, лицо его пылает, а в груди, словно обезумевшее, яростно колотится сердце. — И ты продолжаешь это говорить. Речь не о тебе, Чимин, — задыхаясь, говорит Чонгук. — Ты не можешь просто взять и перевернуть всю ситуацию, потому что тебе стало себя жаль после того, как ты сегодня попытался кого-то убить. — Я не… — Ты считаешь себя лучше всех нас. Ты считаешь себя лучше меня, лучше Амарэ и всех остальных магглорождённых, — в его голосе слышится тихая паника. — Я не могу… Ты... — он чувствует, как нечто близкое к хаосу расцветает в груди, и не совсем уверен, сможет ли он заставить то перестать расти. Он проглатывает вдох, закрывая глаза. Когда он вновь открывает их, то встречается с испуганным взглядом Чимина, прикрашенным той же неуверенностью, что и раньше. — Не знаю, сможем ли мы после этого быть вместе, — монотонно бормочет Чонгук. Чимин тут же подскакивает на месте и бросается к нему. — Что? Чонгуки, мне жаль. — Нет, блять, тебе не жаль, Чимин, — говорит Чонгук, по большей части для себя же. Он чувствует, как чиминовы руки лихорадочно скользят по его телу, но ему удаётся отключить все эмоции, так что они кажутся не более чем призраком маниакальных пальцев, цепляющихся за чувства. — Что? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Мне жаль, Чонгуки, прости меня. За то, что я сказал раньше, извини... — тараторит Чимин голосом, пронизанным истерикой. — Пожалуйста, прости меня, Чонгуки, пожалуйста… — Дело не в прощении, Чимин, разве ты не понимаешь? — всё тем же тихим голосом говорит Чонгук. — А в чём тогда? В чём дело? — спрашивает Чимин. Динамика в их отношениях смещается, физически сбиваясь с толку, когда Чонгук смотрит на него сверху вниз прохладным взглядом. Он мягким поцелуем прижимается ко лбу старшего, холодным и влажным — к его губам. Когда он отстраняется от Чимина, тот смотрит на него широко раскрытыми, полными отчаяния глазами. — В твоих глазах жалость иногда, когда ты смотришь на меня, — мрачно говорит Чонгук, голос его холодный, отстранённый. Чиминовы брови тут же взлетают вверх. — Будто… Будто со мной что-то не так. Не думаю, что ты замечаешь, когда так делаешь, — тем временем продолжает младший. — Но я замечаю. Чимин обхватывает ладонями его лицо, поцелуями покрывай каждый дюйм открытой кожи, до которого может дотянуться. — Я рос любимым, счастливым, — голос его вздрагивает, когда Чонгук говорит это. — У меня была мама, что обожала меня, старший брат, который заботился обо мне, отец... — голос его теряется где-то в горле. Мысли возвращаются к отцу, и сердце вздрагивает вновь. — Я никогда не чувствовал себя ужасно. Никогда. Он вырывается из рук светловолосого, глядя на то, как жалостно его руки опускаются перед ним. — Чонгуки, извини меня, — умоляет Чимин, голос его пропитан искренностью. — Прости, если я когда-либо заставлял тебя чувствовать себя так… — Ты ненавидишь меня, Чимин? — вдруг спрашивает Чонгук. — Что? Нет. Я никогда бы не смог! Я люблю тебя, Чонгук, — тут же отвечает Чимин. — Ты ненавидишь магглорождённых? И в следующий момент в Башне воцаряется тишина. Чимин кусает изнутри щеку, покачиваясь на каблуках; он смотрит сначала на ноги, после поднимая голову и встречаясь взглядом с Чонгуком. — Я не думаю о тебе как о магглорождённом, Чонгуки. Ты мой Чонгуки. Я люблю… — Но это то, кто я есть! — не выдержав, кричит Чонгук. Щёки его горят, когда он смотрит на старшего с горьким презрением. Он чувствует, как дрожит его тело, как натягивается на костях кожа. — Я не просто твой Чонгук, я — это я. Я Чонгук, я магглорождённый, чего ещё ты хочешь? — он чувствует, как захватывает дыхание, а голова идёт кругом. Но Чимин всё ещё смотрит на него своими огромными карими глазами, и это лезвием проходится по сердцу. Он разворачивается на пятках и подходит к противоположному окну, глядя на молочно-белую луну, тяжело вздыхает, тело его гудит изнутри. — Я — это каждая часть того, кто я есть, — тихо говорит Чонгук, взглядом скользя по звёздам. — Во мне течёт маггловская кровь, нравится тебе это или нет. Чимин продолжает смотреть на него широко раскрытыми глазами, он делает шаг вперёд, но Чонгук останавливает его, качая головой. — Я больше не понимаю, кто я для тебя, Чимин. На мгновение у Чимина открывается рот от шока. Он выпрямляет спину. — Увидимся позже, Чимин, — сдержанно говорит Чонгук. Он вытаскивает палочку из кармана мантии и шепчет «Люмос», после чего на её кончике загорается светлячок. Он дарит Чимину последнюю улыбку, полную сожаления, прежде чем проскользнуть за дверь из Астрономической башни, оставляя Чимина дрожащим в одиночестве.