peripheral vision

      Чонгук усаживается за скрипучий деревянный стол, стаскивая с плеча сумку, когда ученики начинают заполнять тёмный класс, готовясь к занятию по Заклинаниям. Вдруг перед ним появляется Тэхён, лицо его перекошено гримасой беспокойства. — Я не видел тебя прошлой ночью, — тихо говорит он. — В общежитии было довольно одиноко без тебя. Чонгук действительно ушёл из Астрономической башни, но лишь для того, чтобы несколько мгновений спустя рухнуть вниз, на одну из ступеней лестницы четвёртого этажа. Он уселся рядом с картиной, что вскоре начала жаловаться, что его плач не даёт ему спать. После всего этого он решил, что лучше всего ему будет улечься на жёлтой велюровой кушетке в общей гостиной Хаффлпаффа. Это казалось легче, намного легче, чем объяснять другим парням, с которыми он делил комнату, почему он вернулся с опухшими красными глазами и полным соплей носом. Проснулся он ранним утром, до восхода солнца, укутанный в мантию, которая всё ещё слишком сильно пахла Чимином. Щёки его заплаканны и стянуты, а на столе стояло желе с начинкой от домового эльфа, который, должно быть, пожалел его, убираясь в гостиной ранним утром. И вот, Чонгук здесь, едва ли способный функционировать без нормального сна, выглядящий словно мертвец. Его чёрные нечёсаные сальные волосы сбиты на один бок, глаза всё ещё чешутся от слёз, что вот-вот да и грозят вырваться наружу, а на уголке губ виднеется засохший след розового желе. Он поднимает на Тэхёна поникшие, покрытые корочкой сна глаза, обращаясь к нему взглядом и сердцем, слишком тяжёлым для его груди. — Ты не пришёл прошлой ночью, — продолжает Тэхён. — И я просто подумал, что ты с… — Нет, — огрызается Чонгук, взгляда не сводя с пыли под ногами. Тэхён отшатывается из-за его тона, взгляд его мечется по сторонам, прежде чем вновь обратиться к Чонгуку. — Он что, что-то тебе сказал? — Ничего, Тэ. И тут вдруг он чувствует это — ту нить, что, казалось, связывала их друг с другом всё это время. Чонгук чувствует раньше, чем видит. Чимин неторопливо входит в класс, сливаясь с толпой учеников, с удивительно призрачно-белым лицом. Тяжёлые, припухшие веки прикрывают его глаза, что будто бы наполнены стеклянными слезами, некоторые из которых, возможно, всё же вышли наружу прошлой ночью. Он шмыгает носом, чуть спотыкаясь на деревянном полу, но быстро обретая равновесие. Крепче сжимает лямку сумки, поднимая глаза и взглядом встречаясь с Чонгуком, и замирает. Тэхён сверкает взглядом между ними и сглатывает слюну, прежде чем подвести итог: — Не похоже на «ничего», Чонгук. Тем временем Чимин вновь наклоняет голову и спешит за другими слизеринцами. Чонгук закрывает лицо руками и стонет, чувствуя тэхёновы руки на своей спине. — Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, — бормочет старший. Профессор Кеттлберн вразвалочку входит в класс, своими большими толстыми руками обхватив шеи двух очень ярких птиц. Чонгук стряхивает со своих плеч чужие руки и качает головой. Он не совсем уверен, что это что-то, чем он мог с кем-либо поделиться…       Чонгук просыпается от стука в окно. Он немного ёрзает, открывая глаза от лунного света, льющегося из улицы на его щеку. Он снова забыл задёрнуть шторы, за что сейчас мысленно проклинает себя. Стук повторяется, и Чонгук поднимает голову, напряжённо всматриваясь в окно, но видит за тем только Хару, белоснежную сову, принадлежащую Чимину, она смотрела прямо в окно своими широко раскрытыми зелёными глазами. Брови Чонгука ползут вверх, когда он приподнимается на локтях, а после подтягивается к окну, начиная медленно открывать то. Тэхён храпит на кровати напротив, и Чонгук замирает, глядя на то, как тот начинает бороться с чем-то во сне, прежде чем, наконец, повернуться, подоткнуть подушку, которую он крепко прижимал к груди, и в конце-концов перевернуться на другой бок. Чонгук разворачивается к окну, продолжая открывать его, пока оно не открывается полностью. Хару ковыляет внутрь, острым коготком постукивая по деревянному подоконнику. Она наклоняется, нежно потираясь макушкой о руку Чонгука, и после протягивает ему лапку. Чонгук отвязывает веточку от лапы и снимает с той крошечный клочок бумаги. Он разорванный, измятый, в наиболее искромсанной стороне бумаги виднеется намёк на красный отпечаток пальца. Чонгук торопливо разворачивает его, замешательство накрывает его с головой, пока он читает записку, на которой в панике выведены каракули Чимина:

«запретный лес, у озера. торопи...».

Остальная часть разорвана в клочья, и Чонгук смотрит на Хару, что перебирает лапками, шурша перьями, и воркует рядом с ним, прежде чем развернуться и улететь обратно в ночное небо. Сердце Чонгука бьётся слишком быстро. Всего на мгновение он хватается за грудь рукой, обнаруживая, что поднимается на ноги ещё до того, как мысленно приказал тем встать. Он хватает мантию, брошенную у ножек кровати, и начинает натягивать её на плечи, как вдруг слышит грубоватый сонный голос Тэхёна. — Куда ты? Чонгук резко замирает, вглядываясь в комнату, где на кровати уже сидит Тэхён, его лавандового цвета волосы взъерошены на голове. — Я, — Чонгук колеблется, натягивая на ноги лоферы, и тянется за палочкой, лежащей на дубовой полке. — Я думаю, Чимин в беде. — В беде? Чонгук, сейчас, — он кидает взгляд на часы, стоящие на их общем комоде. — Чонгук, уже почти три часа ночи, кто может попасть в беду в три часа ночи? — Не знаю, Тэхён, — говорит Чонгук, пихая палочку в карман мантии. — Он только что прислал свою сову к моему окну, и там была записка о запретном лесе, и, думаю, на ней кровь… — Кровь? Чонгук, успокойся… — Не могу, Тэхён, — Чонгук чувствует нервный зуд по своей кожей, направляясь к двери, ведущей в гостиную. — Не знаю, что происходит, но он в беде, Тэ, — он судорожно сглатывает. — Я чувствую это, и я не собираюсь оставлять его там, я не могу. Я… Он мой парень, Тэ. За всё то время, пока они были вместе с Чимином, он ни разу не называл его своим парнем перед кем-то, помимо самого Чимина. Он никогда не скрывал тот факт, что они встречаются, перед друзьями, но вместе с тем он никогда не подтверждал этого. Слишком тяжело, слишком лично. Он знал, что им всё равно. Им всё равно, поэтому он даже не утруждал себя тем, чтобы подтвердить это. И именно поэтому это резкое признание, высказанное вслух, поражает его, что уж говорить о Тэхёне. Он замечает, как тот моргает растерянно и опускает голову. — Чонгук, я… Я не думаю, что это хорошая идея, — низким голосом говорит Тэхён. Он слегка сжимает подушку в своих руках. — Чего бы он ни задумал, это не может быть чем-то хорошим, особенно столь поздней ночью. И запретный лес? Чонгук, пожалуйста, подумай. В том-то и проблема — Чонгук не может думать. Он стоит в дверях их спальни, приоткрыв рот и крепко сжимая в руках палочку, лежащую глубоко в кармане. Тэхён смотрит на него широко раскрытыми умоляющими глазами, пронизанными столь глубокой тревогой, что Чонгук почти с расстояния может услышать, как рушится сердце, осколкам осыпаясь в груди. — Извини, Тэхён, — быстро бросает он, прежде чем выйти из спальни, спускаясь в гостиную.       Он находит Чимина в глубинах Запретного леса, намного дальше, чем думал первоначально. Лес окутан инеем, туман клубится в воздухе, словно свежий хлопок оседая на коже, когда Чонгук пробирается сквозь чащу леса. Он кутается плотнее в мантию, зубы стучат друг от друга от холода. Замёрзшие ветки хрустят под подошвой, эхом проносясь сквозь море изогнутых деревьев. Когда он добирается до Чимина, тот стоит к нему спиной. Слизеринец расхаживает из стороны в сторону, мантия сорвана с плеч и свалена в кучку у берега озера. Он бессвязно бормочет что-то под нос, в одной руке держа палочку, а другой лихорадочно перебирая волосы. Он слышит, как Чонгук подходит к нему, замирает, на мгновение в его глазах читается необузданная паника, и резко направляет на него палочку. И вот теперь уже замирает Чонгук, в знак повиновения поднимая руки. — Чимин, это я, всего лишь я, — испуганно выдыхает он, наблюдая за тем, как чиминова палочка неуклюже дрожит в руке. — Чонгук, — он выдыхает, голос его вздрагивает: высокий, сломанный, пронизанный безумным страхом. Он опускает палочку и делает несколько неуверенных шагов к нему, без той грации, к которой уже привык Чонгук. — Чонгуки… Чонгуки, я облажался. Он делает ещё один шаг к нему, и лунный свет падает на его лицо, являя глазу медовую кожу, окрашенную тёмными полосами яркой свежей крови. Чонгук не сдерживает оха, уже с тревогой разглядывая чиминово лицо. Его щека вся красная, вероятно, из-за того, что Чимин так отчаянно пытался оттереть кровь с лица. В его золотистых волосах виднеются пятнышки тёмной засохшей крови, прилипшей к прядям плотными заставшими кусочками. Но хуже всего — это его трясущиеся руки, с коих стекают густые капли, прямо на ладони, кончики пальцев и после падают на землю. Чимина трясёт, когда он подходит к нему. — Я… Я не хотел… блять, Чонгук, я… блять… Чонгук никогда, ещё никогда не видел Чимина в такой панике. Он переступает с ноги на ногу, палочка в конце концов выпадает из его дрожащей руки, приземляясь на истоптанную землю у его ног. Чонгук делает шаг к нему, но Чимин вдруг отшатывается от него. — Чимин, что ты сделал? — тихо спрашивает Чонгук. Чимин качает головой, крепко жмуря глаза. Он резко разворачивается на каблуках и, спотыкаясь, бредёт обратно к сваленной в кучку мантии на берегу озера. — Все они бросили меня, Чонгуки, — вновь бубнит Чимин, поднимая с земли палочку и начиная нервно вертеть ту между пальцев. Он подходит к кучке и замирает, вновь оборачиваясь лицом к Чонгуку. — Я… Я не хотел этого делать, Чонгуки, ты должен поверить мне. Чонгук колеблется, наблюдая за ним и приближаясь к кучке ткани рядом с Чимином. Он бросает взгляд на дрожащего Чимина, каждый мускул его тела содрогается в панике. Взгляд его вспыхивает, встречаясь с чиминовым. — Что ты сделал, Чимин? Чимин качает головой и переводит взгляд на озеро. Чонгук опускается на колени и протягивает руку, ладонь его замирает над чем-то, на чём ворохом лежала чиминова мантия. Ткань её тёмная, пропитанная кровью, и Чонгук ёжится от одного её вида. В конце концов он хватается за неё, холодную и мокрую от крови, и откидывает назад, приоткрывая искалеченное лицо того, в ком Чонгук едва ли может разобрать кентавра. Стоящий рядом Чимин стонет, заливаясь рыданиями. Крики судорожно вырываются из самой груди, когда он смотрит вниз, на тело, и в следующий момент хватается за грудь, сгибаясь в приступе тошноты. По мере того, как Чонгук раскрывает тело, он всё больше и больше хмурится в отвращении. Тело перед ним едва узнаваемое, практически разорванное в клочья и продолжающее истекать кровью, пропитывая землю под собой. Чонгук вновь окидывает взглядом лицо этого «некто» и чувствует, как сердце падает в груди ещё ниже. Из того, что ему удалось собрать — а он едва ли смог собрать многое, так как тело достаточно изуродовано, — кентавру не может быть больше десяти лет. Когда Чонгук снова смотрит на Чимина, тот вытирает уголки рта. — Я… Мы пришли сюда просто напиться и… всё это просто… безумие… Тэян, он начал бросать в них камни… они собирались убить нас, Чонгук… я не хотел… — Успокойся, Чимин, — медленно говорит Чонгук. — Ты должен успокоиться… Чонгук судорожно вздыхает. — Мы просто хотели выпить, Чонгуки. Всё было нормально, пока Тэян не начал бросаться в них камнями. Думаю, каким-то образом мы забрели на их территорию, — Чимин лихорадочно трёт виски. — А потом они начали стрелять в нас из лука, одна из них попала в Чжихё. Я… словно обезумел, Чонгук, я думал, что умру. Я думал, что все мы умрём, поэтому я… Нечто вязкое течёт из тела кентавра, и Чонгук вытягивает голову, пытаясь уловить запах. На туловище кентавра, из того места, куда выстрелил заклинанием Чимин, вздымается чёрный дым прямо в холодный ночной воздух. Чонгук поднимает голову, встречаясь с Чимином взглядом, рот его чуть приоткрыт. — Это тёмная магия, Чимин, — тихо говорит он. — Т-Ты использовал тёмную магию? Чимин сглатывает ком в горле. — Я не хотел этого… Это было первым, что пришло в голову… — Чёрт, Чимин, я, — Чонгук чувствует, как слёзы обжигают глаза, когда он снова смотрит на маленького кентавра. — Он ведь был всего лишь ребёнком, Чимин… — Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? — опустошённый чиминов голос разносится по всей поляне. Глухое эхо отражается от деревьев, возвращаясь к ним. Он снова рыдает, на измазанном кровью лице блестят свежие следы слёз. — Я позвал тебя сюда, потому что знал, что ты не станешь… ты не осудишь меня, Чонгук, — он падает на колени, после рывком притягивая к себе Чонгука, сжимает окровавленными руками его мантию и вдруг дёргается вперёд, в истерике прижимаясь своими солёными губами к чонгуковым. Чонгук замирает от напора его губ, чувствуя, как старший целует его в неком помешательстве, под властью паники двигая влажными подрагивающими губами. Он с жаром выдыхает на кожу, губами скользя по всему, до чего мог дотянуться. Когда он отстраняется, в этот краткий миг Чонгук видит огонёк безумия в его глазах. — Ты мне нужен, Чонгуки, пожалуйста, — хнычет Чимин, целуя его вновь, на этот раз с ещё большей дикостью, безумием, чем до этого. Он разжимает кулаки на мантии Чонгука, в следующее мгновение, вцепляясь в его волосы на затылке, напирая, наваливаясь на младшего, что в шоке отталкивает его от себя. — Ты, блять, совсем с ума сошёл? — выплёвывает Чонгук, голос его словно застрял где-то в горле. Чимин смотрит на него, внезапно затаив дыхание, в глазах его такой шок, что Чонгук не совсем уверен, узнаёт ли тот его. — Чонгук, я… — Прекращай говорить о себе, Чимин, — обрывает его Чонгук, вытирая обслюнявленные губы. Он снова поворачивается к телу, хмурясь. — Мы можем либо сбросить его на дно озера, либо, — он замолкает, чувствуя, как всё сжимается внутри от страха. Он старается не встречаться взглядом с Чимином, говоря следующее: — Мы можем сжечь его. Между ними тянется пауза. Он даже не чувствует, как Чимин движется к нему. — Сжечь? — тихо спрашивает он, на что Чонгук кивает. — Если они найдут тело и обнаружат, что это сделала твоя палочка, что они сделают? Чёрт, Чимин, я, — голос его дрожит. — Это ужасно, Чимин. Словно… Азкабан ужасен. Чимин давится слезами, пряча лицо в руках. — Боже, я такой идиот… — Да, так и есть, — огрызается Чонгук, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к нему лицом. Он роется в сумке, которую так кстати надел перед уходом на плечо, и достаёт свою аптечку. Чимин наблюдает за ним сконфуженно, когда он достаёт оттуда бутылочку спирта для обеззараживания. — Что это? — спрашивает Чимин. Чонгук морщит нос, спиртом поливая тело, стараясь максимально возможно облить каждый кусок. — Маггловское изобретение, — отвечает он, последние капли разбрызгивая на лицо кентавра. — Не то чтобы тебя это и правда волновало. Чимин опускается на корточки, дрожащей рукой проводя по лицу. Чонгук пихает бутылку обратно в сумку и нервно оглядывается. — Что? — спрашивает Чимин. — Я не могу просто… поджечь его: они выследят мою палочку, если найдут его, — говорит Чонгук, поворачиваясь к нему. — Ты что, ничего и никогда не слушаешь в классе? Чимин уже было открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопывает его. В следующий момент он переворачивает палочку в своих руках и протягивает её Чонгуку, глядя на него сквозь блестящие от слёз ресницы. — Используй мою палочку, — глухо говорит он. — Что ты делаешь? — Используй мою палочку, — повторяет Чимин и трясёт палочкой, чтобы Чонгук её взял. — На его теле следы тёмной магии от моей палочки, я просто, — он делает глубокий вдох, губы его дрожат, прежде чем заговорить вновь. — Мне больше нечего терять. Чонгук колеблется, прежде чем всё-таки протянуть руку и забрать чиминову палочку из чужих трясущихся рук. Чонгук быстро осознаёт, насколько странно ощущается это — держать палочку, принадлежащую другому волшебнику. Он с трудом удерживает её в своих руках: чиминова палочка кажется слишком тяжёлой, а дерево — слишком гладким. Он немного взвешивает её в своих пальцах, нервно поглядывая на Чимина, прежде чем, наконец, направить на тело кентавра. Он щурит глаза, рука его дрожит слишком сильно, чтобы сделать прямой выстрел туда, куда он целился — в сердце. Он не знает, почему именно в сердце, и проклинает себя за эту мысль. «Слишком жестоко», — проносится в голове. Он невольно вздыхает, чувствуя, как Чимин подкрадывается к нему и выхватывает палочку из рук. — Я сделаю это, — неожиданно спокойно говорит он. Чонгук не замечал, насколько же сильно его трясло, пока Чимин не забрал свою палочку. Всё его тело дрожит и сейчас, он нервно проводит рукой по волосам, наблюдая за тем, как Чимин направляет палочку на тело и шепчет: — Инсендио. Ярко-красное пламя вырывается из кончика его палочки, поражая кентавра, чьё тело в тот же миг захватывает оранжевое пламя. Чонгук щурится, прикрывая глаза, когда языки пламени начинают разрушать куски тела, поглощая его целиком. Чимин смотрит на огонь опустошёнными глазами, руки его опущены, на пальцах запеклась кровь. Проходит всего пара минут, и огонь гаснет, оставляя после себя кучку серебряного пепла. Чимин вновь направляет палочку, бормоча «Агуаменти» и смывая пепел водой, что выплёскивается из кончика палочки, унося остатки в озеро рядом. Некоторое время они сидят так, пока Чимин молча купается в водах озера, лишь брызги звенят вокруг него, эхом отражаясь от деревьев и возвращаясь на едва-слышных волнах. Взгляд Чонгука прикован к замку, от которого виднеется лишь верхушка Астрономической башни, выглядывающая из-за деревьев над ними, пронзая небосвод. — Я не думал, что ты и правда придёшь, — вдруг говорит Чимин, голос его хриплый от долгого молчания. Чонгук поворачивает к нему лицо, изгибая брови. — Почему ты так думал? Чимин трёт руки, оттирая почти чистые руки, уже истёртые до красноты. — Не притворяйся глупым, Чонгук. Младший закатывает глаза. — Ну, ты послал ко мне Хару с привязанным к ноге письмом, испачканным кровью, и после этого думал, что я не приду? — он фыркает. — Ты не можешь так эксплуатировать мои чувства, Чимин. Я не позволю тебе. Чимин крепко жмурит глаза, пальцы его дрожат от очистки, после открывает веки и смотрит на свои руки, лунный свет сияет, отражаясь от водной глади. Они чистые, теперь чистые, после оттирания длительностью в час. Он сгибает пальцы, ярко-красные от махинаций, поворачивая их, а после морщится от боли, бросая Чонгуку через плечо: — Я скучаю по тебе, — тихо говорит Чимин. Голос его оседает над толщей воды, мягкий и беззаботный, словно ветер. Чонгук стонет, снова рукой тормоша волосы. — Боже, Чимин, иди к чёрту. Чимин шипит, вновь начиная оттираться. — Я продолжаю проёбываться, — голос его горький, холодный. Он вновь поворачивается к Чонгуку. — Я плохой человек, не так ли? Чонгук закрывает глаза, опуская голову. Этот вопрос не даёт ему покоя с того самого момента, когда Чимин задал его в Астрономической башне пару недель назад. Он отдаётся болью, уже некоторое время дребезжа в голове. Чонгук медлит, прежде чем начать: — Ты продолжаешь делать подобное. Продолжай делать плохие вещи и в конце концов, — голос его словно опадает глубоко в горле, когда он замечает, что Чимин смотрит на него широко раскрытыми глазами, — если хороший человек продолжает делать плохие вещи, в конце концов таким он и становится, Чимин. Чимин сглатывает слюну, с всплеском пробираясь через воду, пальцами рассекая почерневшую гладь. — Так вот что делает человека плохим, хмм? — говорит Чимин, глядя на озеро перед собой. Смотрит, как звёздный свет отражается от его поверхности. Слушает, как он оборачивается вокруг ног, оплетая их, когда он делает шаг. — Действительно делать плохие вещи. — Ты можешь быть хорошим человеком, Чимин, — отвечает Чонгук. — Я думаю, никто не является неисправимым. Быть хорошим — это выбор. Никто не рождается хорошим, — он делает паузу, мыча под нос, будто обдумывая. — Но ты не можешь просто любить меня и думать, что это делает тебя хорошим. Это так не работает. Чимин не сводит с него взгляда, опустив голову. — Я не какой-то трофей, чтобы хвастаться мной перед другими, мол, какой ты милосердный потому, что любишь меня, — продолжает Чонгук жарким от презрения голосом. — Я не какая-то… вещь, лежащая где-то на периферии твоего зрения, Чимин. Ты не можешь выставлять меня напоказ, а после отбрасывать куда-то в сторону, когда это не соответствует твоим желаниям. После этих слов Чимин выходит на берег. С него стекает вода, и он шипит, как только порыв холодного ветра касается кожи. Он начинает дрожать, замечая, что его одежда была уничтожена в огне. Чонгук смотрит на него пару секунд, после поднимается на ноги и подходит к нему, сдирая со своих плеч мантию и накидывая её на чужие, застёгивая у подбородка. — Не могу допустить, чтобы ты простудился, — говорит он. Он продолжает застёгивать её дальше, а после, закончив, улыбается, любуясь Чимином, одетым в чёрно-золотую мантию Хаффлпаффа, слишком длинную для него, рукавами свисавшую ниже пальцев и подолом волочившуюся по земле. — Думаю, из тебя получился бы очень милый хаффлпаффец, — с короткой улыбкой подводит итог Чонгук. Чимин краснеет от похвалы, склоняя голову и касаясь чонгуковой руки. И этот момент между ними — полный теплоты и любви. Почти как раньше.       Намджун бродит у Чёрного озера, когда к его берегам подбегает Чонгук. Низ его вельветовых штанов цвета бычьей крови закатан до колен, пока старший стоит в водах озера. Его тёмно-каштановая кленовая палочка, толщиной не больше самой обычной, сорванной с ближайшего дерева веточки, вытянута перед ним вместе с наколдованным рыбным крючком. — Привет, Джун, — говорит Чонгук, усаживаясь на каменистый берег. Намджун оборачивается, взгляд его светлеет. — О, привет, Чонгуки, как дела? — Намджун улыбается, слегка шлёпая ногами по водной глади. — Что привело тебя сюда? Чонгук пожимает плечами, и сам не совсем уверенный в причине. Несмотря на свои размеры, порой замок казался слишком душным, слишком заполненным толпами суетящихся людей и блуждающими, почти одинаковыми, призраками. После случившегося он больше не мог приходить в Астрономическую башню; место будто испорченно. И вот каким-то образом ноги привели его сюда, к берегу Чёрного озера, в последней попытке проветрить голову. — Но это я должен спросить, что ты здесь делаешь, — говорит Чонгук. Намджун ухмыляется зубасто. — Я где-то вычитал, что существует особая порода рыб, которые производят самый лучший сорт жаброслей и которые, можешь себе представить, обитают только здесь, в этом озере, — он указывает на воду, помахивая палочкой, прикреплённая к ней леска покачивается вокруг, когда он вновь дёргает палочку. — Я подумал, что было бы интересно за этим понаблюдать, — закончил он, пожимая плечами. Солнце начинает опускаться, словно погружаясь в воды Чёрного озера, окрашивая всё мандариновым цветом. Чонгук чуть сопит, чувствуя, как свежий воздух пощипывает нос, и плотнее укутывается в мантию. — Чем ты занимаешься, когда уезжаешь отсюда, Джун? Джун наклоняет голову набок, взгляда не отрывая от вод. — Магозоологией, знаешь, это наш семейный бизнес, — начинает Намджун. — Это наше дело. Ты не можешь быть пра-пра-правнучатым племянником печально известного Ньюта Саламандера, если не любишь волшебных существ. Так что это у меня в крови, — что-то дёргает его за палочку, и он замирает, но лишь для того, чтобы это нечто в следующее мгновение уплыло. — Думаю, я был послан на Землю, чтобы заботиться о них. О животных. — Как ты узнал это? — настаивает Чонгук, поджимая ноги. — Не знаю, просто чувствовал себя правильно. Я не чувствовал себя так, будто делаю школьные задания, а, — он делает паузу, втягивая воздух, — чувствовалось, будто у меня нет других вариантов, понимаешь? Чонгук задумывается над этим, вновь взгляд устремляя на водную гладь перед собой. Он наблюдает за тем, как тихие волны гуляют по воде, струясь, словно шёлк. — Что насчёт вас… — С Сокджинни? — с кривой улыбкой заканчивает за него Намджун. — Мы разберёмся с этим. Мы ещё всего лишь дети, знаешь. Чонгук вздрагивает, поджимая губы. Он невольно думает о том, что будущее кажется сейчас слишком печальным для него, слишком хрупким. — Мы с Чимином, — он обрывает себя, позволяя словам упасть на гравий под ним и, подхватившись волнами, унестись прочь. — В тот вечер кое-что произошло. Мы рассорились, и он сказал кое-что… К счастью, Намджун не давит на него, просто позволяет словам слететь с его губ настолько органично, насколько это возможно. Чонгук улыбается смущённо, опускает голову, сосредоточив взгляд на искусанных ногтях. — Это та часть, где ты произносишь: «А я говорил». Намджун тихо смеётся. — Я бы никогда тебе так не сказал. Ты любишь его, Чонгук. Так что я ничего не могу тебе сказать, — он замолкает, замечая в своих словах крупицу лёгкой злости, и качает головой. — Не то чтобы это плохо. Я ведь не какой-то там великий мудрец, знающий все тайны этого мира. Мгновение между ними царит тишина, полная тепла. —…Ты хотя бы в порядке? — спрашивает Намджун, голос мягкий, лёгкий, словно окутывающий их ветерок. — Он ведь не сказал ничего такого, что могло бы по-настоящему тебя обидеть, правда? Чонгук не совсем в этом уверен, но и его нерешительности уже достаточно для Намджуна. — Он никогда не называл меня грязнокровкой, ни разу, — тут же возражает Чонгук, но в основном говоря это самому себе. — Даже в ту ночь, когда он был вусмерть пьян. Он никогда не называл меня так. Никогда, — наконец, он решается встретиться взглядом с Намджуном. — Он относится ко мне с такой любовью, Намджун, и это сбивает с толку.       В намджуновых глазах вспыхивает огонёк противоречия. — Существует много действительно глупых вещей, коим людей учат их семьи, — начинает он тяжёлым голосом. — Дурацким предрассудкам. Глупому соперничеству, не имеющему абсолютно никакого значения в современном мире, — он покусывает щеку, прежде чем продолжить: — Я понял… недавно… мне стоит ещё многому научиться, как союзнику угнетённых. Многое узнать, разговаривая с людьми, которые желают быть услышанными, — он шлёпает по воде, подходя ближе к нему. — Слова стоят недорого, Чонгук. А отношения, содержащие полнейшее пренебрежение к тем, для кого ты должен быть сторонником, стоят ещё меньше, — Намджун опускает палочку. Он тщательно подбирает слова, и Чонгук не знает, как его отблагодарить. — По моему не столь скромному мнению, людям позволено лажать. Не все рождаются со знаниями о достойном поведении. Чонгук глаз с него не сводит, наблюдая за тем, как заходящее солнце отбрасывает на него жёлто-оранжевые блики. — Однако я не тот, кто мог бы его простить, — Намджун переступает с ноги на ногу, облизывая губы. Он подходит ближе к Чонгуку, прежде чем окончательно выйти на берег. С ног его капает вода, и он присаживается перед ним на корточки, вытягивая руки и хватаясь за чонгуковы, сжимая его ладони. Чонгук отрывает взгляд от Намджуна, как только чувствует, как первые слёзы щиплют глаза. Намджун крепче стискивает пальцы. — Твои чувства обоснованы, Чонгук. Если ты никогда больше не захочешь с ним разговаривать, что ж, это справедливо. Если ты захочешь говорить с ним снова, и на это есть основания, — Намджун опускает глаза, вновь встречаясь с Чонгуком взглядом. — Только ты можешь решать это, Чонгуки. И ни одно из решений не будет неверным. Чонгук не хочет принимать решение. Это давит на него, слишком сильно давит, и он ненавидит это. Он избегает взгляда старшего, но тот лишь понимающе кивает. — Он просто сбивает меня с толку, Джун, — тихо говорит Чонгук. — Как можно любить того, кого ненавидишь? Намджун вновь покусывает щеку, прежде чем заговорить: — Когда ты любишь кого-то, на многое закрываешь глаза, — начинает он. — На предрассудки. Заблуждения. Чонгук чувствует, как вновь щиплет в глазах, но игнорирует это, поворачиваясь к озеру. — Спасибо, Джуни, — бормочет он, и Намджун улыбается ему, похлопывая по руке. — В любое время, — в ответ улыбается он, чмокая чонгукову руку. — Ты должен рассказать побольше мне про эти жабросли, прежде чем я начну плакать, — говорит Чонгук, стирая предательские слёзы. Намджун улыбается и возвращается в воду, чтобы начать свой монолог.       Он находит его в библиотеке: перед ним лежит открытая книга, но взгляд устремлён в окно; он сидит, рукой подперев голову, отчего чуть надулись щёки — Чонгук думает, что парень выглядит очаровательно. Когда он подходит к короткому деревянному столу, тот, должно быть, чувствует его присутствие, ибо в следующий миг оборачивается и замечает его, в удивлении широко распахивая глаза. — Чонгук, — шумно выдыхает он, подпрыгивая на месте. — Что… Что ты здесь делаешь? Чонгук и сам не знает, что здесь делает. Та самая невидимая нить, что связывает их друг с другом, уже некоторое время тянет его к парню. Прошло уже несколько недель с того момента, как они в последний раз разговаривали, и он ненавидит это. Ненавидит зависимость, что сам и взрастил в себе. Он весь горит в нетерпении, тело ноет от желания протянуть руку и дотронуться до парня. Чимин нужен ему, как необходим воздух — чтобы дышать, и он никогда ещё не чувствовал себя настолько жалким. — Я… Я просто подумал, что мы могли бы поговорить, — выдыхает Чонгук. Чимин смотрит на него удивлёно, прежде чем отложить книгу в сторону и указать на стул перед собой. И Чонгук неуклюже садится на предложенное место. Здесь, в его присутствии, он чувствует себя неловко. Но что ещё более неловко, так это чувствовать вынуждено созданное расстояние между собой и тем, кто в своих руках удерживает частичку его сердца. Чимин закрывает книгу, застенчиво улыбаясь младшему, который тут же столь робко улыбается в ответ. Мучительно долгая минута тянется между ними, прежде чем Чонгук всё же набирается смелости заговорить. — Всё в порядке? Ты внезапно исчез на некоторое время после… — Отец всё уладил, — обрывает Чимин. — Эм… Всё должно быть в порядке, — и, несмотря на слова парня, голос его намекает на обратное, но Чонгук решает не настаивать; он замечает, как на чиминовом лице мелькает выражение некого дискомфорта, неприязни. — Ненавижу, что скучаю по тебе, Чимин, — шепчет Чонгук. Взгляд старшего мутнеет, сам он резко втягивает воздух, покручивая пальцем по столу. — То, что ты сказал, то, что ты сделал, Чимин, это непростительно. Не думаю, что когда-либо смогу найти в себе силы простить тебя, — говорит Чонгук. Он уже давно репетировал этот разговор у себя в мыслях, прокручивая в голове разнообразные экстравагантные слова, однако в глубине души зная, что у него никогда не хватит смелости сказать это вслух. Но теперь, когда он здесь, когда он видит перед собой парня, коему отдал своё сердце, чтобы по итогу сломаться перед ним, невостребованные слова начинают пузыриться внутри, поднимаясь, словно дым, и выходя из-под контроля. Душа его истекает кровью, словно истерзанная свежими ранами. Кажется, Чимин всегда так на него влияет. — Я общался с некоторым людьми с тех пор, как это произошло. Хотел разобраться в происходящем, — тихо продолжает Чонгук. — И, думаю, я узнал о тебе гораздо больше, чем изначально думал. Чимин смотрит на него со слезами, застывшими в остекленевших глазах, покусывая внутреннюю сторону щеки, как обычно делает это, когда нервничает. — Я независим от тебя, Чимин. И ты не делаешь одолжения, уделяя мне своё время, — сурово продолжает младший. — Я не трофей, который можно выставить напоказ, дабы показать остальным, какой ты хороший, — он медлит, капли дождя яро хлещут по окну, разбиваясь о стекло. Сердце его стучит где-то в горле, и Чонгук судорожно сглатывает, загоняя его обратно на своё место. — Я человек, и я люблю тебя. И любовь эта, она словно адское пламя, Чимин, и мне кажется… Я чувствую, как тону в этом. Чонгук первым ударяется в слёзы, чувствуя на горячих щеках влагу. Он с трудом сглатывает слюну, а по ощущением — ком ваты, застрявший в горле, прежде чем заговорить вновь: — Каждому позволено учиться, каждому позволено расти, Чимин, — шепчет Чонгук. Чимин шмыгает носом, вытирает его и, наконец, встречается с Чонгуком взглядом. — Прости меня, Чонгуки… — Не извиняйся, — тут же пылко возражает Чонгук. — Ты должен иметь в виду нечто большее, чем простые извинения, Чимин. Когда Чимин всё же, не выдержав, срывается и плачет, из глаз его словно вырывается лунная пыль, стекая по щекам. Слёзы мерцают, горячие, сверкающие подобно падающие звёзды; кровоточа каждой частичкой своего тела, он обнажает душу перед сидящим напротив него мальчишкой. — Я имею в виду то, что говорил тебе, тогда, на пятом году обучения, — резко выдыхает Чимин сквозь слёзы, вытирая их тыльной стороной ладони и размазывая звёздное сияние по щекам. — Мне нравится, кто я рядом с тобой, всё становится таким лёгким. И мне не нужно задумываться, говорю я что-то глупое или нет. Чонгук не знает, что сказать, поэтому он молчит, плотно сжав губы и слушая, как дождь барабанит по стеклу, замедляя его терзания. В конце концов, Чимин осмеливается и перегибается через стол, впервые за долгое время беря младшего за руку. И снова, как и всегда, это кажется чем-то правильным, будто пара потерянных кусочков головоломки, наконец, сложены вместе, словно были потеряны друг другом на всю жизнь. — Это не прощение, Чимин, — наконец, бормочет Чонгук. После этих слов Чимин опускает голову, крепче вцепляясь пальцами в чужую ладонь, словно боясь, что тот вот-вот и исчезнет вместе с каплями дождя. — Но прощение не является привратником перемен, — спустя секунду продолжает младший. — Тебе не нужно прощение, чтобы доказать, что все ошибаются. Чимин давится воздухом, после запрокидывая голову, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Чонгук смотрит на него с непроницаемым выражением лица, но даже в этом Чимин находит хоть какой-то, но хороший знак. Он сжимает его ладонь, пальцы такие тёплые, но это по большей части от чонгуковых прикосновений, источающих тепло. — Иногда я слишком пользуюсь твоим милосердием, Чонгук, — тихо говорит Чимин. — Я не заслуживаю этого. Никогда не заслуживал. Чонгук всегда тёплый, и кожа почти горячая, словно прикасаешься к свежеиспечённому хлебу. Чимин чувствует себя так хорошо рядом с ним, греясь под таким знакомым и близким сиянием. — Я собираюсь поехать домой перед выпуском, ненадолго, — внезапно начинает он. — Всего-то на день-два после экзаменов. Конечно же, моих родителей не будет дома, но, — на мгновение его голос падает куда-то вниз, сочась неуверенностью. — Ты можешь поехать со мной. Чонгук смотрит пристально в его глаза в поисках нерешительности, но, в конце концов, терпит неудачу. На его губах мелькает намёк на улыбку, и он замечает, как это отражается в чиминовых глазах. Он наклоняет голову, внезапно ливень прекращается, превращаясь в обычный мелкий дождик. Чимин смотрит на него с болезненным страхом в глазах, так, будто уже был отвержен. — Ты уверен в этом? — спрашивает Чонгук. Если он вновь собирается прыгать вперёд с головой, то в этот раз он должен быть уверен. Неопределённость и сомнения больше не смогут ему помочь. Чимин кивает, честно отвечая: — Больше всего на свете.       Чонгук никогда раньше не бывал в имениях. Роскошная машина везёт их через обширную сельскую местность к огромному, устрашающему всем своим видом дому, что виднеется вдалеке. Взгляд Чонгука скользит по пейзажам за окном, но рукою, что лежит между ними, он чувствует жар чужих пальцев, грозящих вот-вот приблизиться и коснуться него. Осмелившись посмотреть на Чимина, он видит, что тот тоже смотрит в окно, однако глаза его печальные и кажутся тёмными, совсем как нависшее над ними небо. Спустя несколько минут они подъезжают к поместью, машина медленно тормозит на до неприятного выбеленном гравии. Чонгук уже протягивает руку, дабы открыть дверь, однако дверь сама распахивается перед ним — это делает мужчина в тёмном форменном костюме и с подозрительными глазами. Чонгук стеснительно бормочет слова благодарности, вылезая из машины и вдыхая плотный воздух, насыщенный ароматом надвигающегося дождя. Чимин подходит к нему и, схватив за руку, тащит к высокой входной двери из чёрного мрамора. — Вещи можете отправить в мою комнату, — кидает он через плечо мужчине, открывая дверь и затягивая Чонгука внутрь. Будучи магглорождённым, Чонгук знаком с экстравагантными старинными домами, благодаря фильмам. Его мама была поклонницей Аббатства Даунтон, так что он знал об их богатстве и видел это десятки раз в старых телевизионных шоу. Но стоит ему переступить порог и войти в просторное фойе чиминова дома, мрачного имения Пак, что стоит посреди пышных холмов и влажного леса, пронзая небо округлыми башнями и роскошным поместьем, Чонгуку приходится сделать резкий вдох, дабы хоть как-то преодолеть всё это великолепие. Имение Пак очень древнее, подмечает Чонгук, судя по элегантным чёрно-белым плиткам, поскрипывающим под подошвой кроссовок, и старым стонущим чёрным ступеням, пока Чимин тащит его наверх. Здесь даже пахнет стариной, когда они проходят мимо влажной паутины, свисающей с потолка и касающейся их рук, пока Чимин ведёт их по тёмным коридорам. Чонгук замечает маленького розового домового эльфа, выскабливающего пол ванной, мельком, ведь Чимин торопливо тащит его мимо. Они вдруг останавливаются перед большой серебряной дверью, и Чимин торопливо роется в карманах. Чонгук пользуется моментом, бросая взгляд на стену, полную старых фотографий Чимина в младенчестве, на одной из которых он с улыбкой стоит у большого пианино. Чонгук не может сдержать улыбку, расползающуюся на губах. — Должно быть, они очень гордятся тобой, Чимин, — тихо говорит он, разглядывая фотографии. Чимин пожимает плечами и, наконец, найдя ключ, пихает тот в скважину. — Можно и так сказать, — бормочет он, поворачивая ключ. — А может, они просто гордятся моим образом. Тем, кого хотят видеть во мне, — он распахивает дверь и затаскивает Чонгука внутрь. Парень захлопывает за ними дверь, глубоко вздыхая, прорезая гремящую вокруг них тишину. Он закрывает глаза и, открыв их, видит Чонгука, что разглядывает комнату широко распахнутыми удивлёнными глазами. В центре комнаты стоит большая кровать с балдахином медового цвета и массивными коричневыми колоннами. Стены усыпаны старыми фото, которые Чимин точно сделал сам, они прекрасны, а большинство двигаются даже. Несколько с покачивающимися ветками во время грозы, несколько с морскими волнами, разбивающимися на берегу; если Чонгук сделает ещё пару шагов, он увидит себя, хихикающего на камеру. Где-то он бездумно читает книгу, но где-то — фото, вроде как, сделано перед тем, как парень проснулся, ранним утром, — его голая спина и волосы, в беспорядке лежащие на простынях в чиминовой спальне общежития. Чимин же отходит к кровати, растягиваясь на ней и вдыхая запах. Чонгук идёт за ним, усаживаясь на краешек, взглядом всё ещё прочёсывая комнату. — Поразительно, Чимин, не могу поверить, что ты действительно вырос здесь, — поражённо выдыхает он. Взгляд его падает на огромное окно рядом с кроватью, из которого льётся свет. — Ненавижу это место, — невнятно бубнит Чимин в подушку. Чонгук тут же разворачивается к старшему, щурясь от света. — Оно никогда не было мне домом, Чонгук, — мрачно говорит тот, после проводя рукой по шёлковой простыне и похлопывая рядом с собой. Чонгук откидывается назад, лицом повернувшись к Чимину. Они лежат в таком положении какое-то время, прислушиваясь к отдалённым раскатам грома. Наслаждаясь тёплой компанией друг друга, не говоря ни слова. Между ними вновь возникает такое знакомое чувство близости. Кто-то внизу готовит жаркое, и живот младшего стонет от этого. Чимин хихикает над ним и, нерешительно протягивая руки, ерошит чонгуковы волосы, совсем как раньше. — Чонгуки, ты голоден? — тихо спрашивает Чимин, сквозь пальцы пропуская чужие пряди. Чонгук кивает, задумчиво бубня: — Думаю, да. И вновь они замолкают; тепло вплетается в их отношения, так легко, как пальцы Чимина, играющие его волосами. Взгляд старшего скользит вниз, к Чонгуку, и после он наклоняется к нему, нежно целуя в лоб. — Скучаю по тому Чонгуку, — шепчет он. Чонгук поднимает глаза и, когда он встречается с ним взглядом, что-то внутри ёкает, подстёгивая на поцелуй. — Думаю, я хочу тебя поцеловать, — как-то глупо говорит он. Чимин хихикает вновь, но на этот раз звонко, ярко. Всегда такой бессильный перед ним Чонгук выгибается, выпячивая губы и прижимаясь к чиминовым в мягком поцелуе. Они осторожны, губы горят, соединяясь вместе, заново исследуя друг друга. Языки сплетались в буйном пламени, но кожа горела ещё сильнее. Чонгук цепляется за чужой голубой воротник, притягивая Чимина ещё ближе к себе, утыкаясь носом в усеянную родинками щеку. Неведомым образом нога старшего оказывается перекинута через чонгукову талию, прижимая мальчишку ближе к Чимину, пока тот перебирает его волосы, оттягивая прядки, и терзает полные губы, красные и побаливающие от отчаянных поцелуев. Запыхавшись, Чонгук отстраняется, грудь вздымается от тяжких вдохов, когда он вновь плывёт взглядом по Чимину. Он поражён молодостью Чимина, широкими просторами в его глазах, когда он отчаянно всматривается в них. Чимин молод, а ещё глуп, ему едва исполнилось семнадцать. Зрелость цепляется к нему злополучным статистическим электричеством, но Чимин всё так же глуп, глуп, как и он сам, и так, так влюблён. Когда Чимин наклоняется к нему и вновь затягивает в поцелуй, поцелуи полны сожалений, Чонгук может прочувствовать их вкус: горький, виноватый. Он прикусывает губу, языком проводя по ней. Чонгук вновь тянет Чимина к себе за рубашку, и тот замирает, останавливая поцелуй, после снимая рубашку и бросая ту в изголовье кровати. Чонгук прерывисто выдыхает, медленно приподнимаясь, усаживаясь на колени и стягивая свитер. Они сидят в таком положении, обмениваясь вздохами, как вдруг Чимин ладонью обхватывает его шею, вновь притягивая его на кровать, в конце концов, обвивая руками шею и позволяя губам в некой дикости блуждать по коже. Тепло в глазах Чимина лечит. Он целует Чонгука, ладонями обхватив челюсть, так быстро, так беспорядочно, будто всего времени этого мира недостаточно для них. Неведомо как, но Чимин расправляется со своими брюками, срывая их и небрежно отбрасывая в сторону. Металлический пояс со стуком падает на деревянный пол. Следуя его примеру, Чонгук освобождает низ от одежды, хихикая из-за щекочущих поцелуев, коими Чимин осыпает его кожу вдоль линии челюсти. Чонгук не знает, в какой момент Чимин достаёт смазку, голова его уже затуманилась от возбуждения, но он всё же замечает это, наблюдая, как старший выдавливает её на дрожащие пальцы. Чонгук раздвигает бёдра, он лежит перед ним обнажённый, чувствуя, как щёки вспыхивают от уязвимости, и Чимин, должно быть, замечает это, ибо в следующий момент останавливается, чтобы наклониться и поцеловать младшего. — Иди сюда, Гуки, — шепчет он в его кожу. Требуется некоторое время, прежде чем он, наконец, расслабляется. Хотя бы от того, как мягкие чиминовы губы касаются нежнейшей кожи внутренней стороны бёдер. Они щекочут его, отчего он хихикает, и, должно быть, это радует Чимина, что улыбается, и в следующий момент, наклонившись между бёдер, прижимает скользкие от смазки пальцы к дырочке. Чонгук дышит мелко, резко, его ярко-красный возбуждённый член подрагивает, прижимаясь к животу. Стоит ему почувствовать, как подушечки чиминовых пальцев впервые нажимают на тугое колечко мышц, Чонгук вдыхает резко и губы его безвольно размякают под напором чужих. Они уже делали это раньше. Десятки раз, нет, даже больше. Но сейчас, в этот раз, всё по-другому, атмосфера между ними меняется. Отчаянная потребность разрушить Чонгука исчезает, а на замену неё приходят нежные руки и ещё более нежные прикосновения, когда Чимин проталкивает палец внутрь. Спустя несколько движений он добавляет ещё один палец, толкаясь в него в такт учащённому сердцебиению и массируя простату. Чонгук под ним мечется, извивается, пальцами цепляясь за спину старшего, как вдруг тот останавливается. Чимин садится на колени, запрокидывая голову назад и жадно глотая воздух, и вытаскивает пальцы из Чонгука, не сдерживая тихого смеха. Когда он, наконец, опускает голову, встречаясь с Чонгуком взглядом, он улыбается ему. Черноволосый парнишка под ним уже вымотан, глаза его стеклянные от возбуждения, а щёки розовые от поцелуев. — Ты… такой волшебный, — с улыбкой выдыхает Чимин и снова тянется за смазкой, открывая и выдавливая пару капель на свой член, прежде чем отбросить в сторону. Тюбик скользит по шёлковой простыне, прежде чем упасть на пол. Чонгук даже не может в себе силы найти, чтобы рассмеяться над этим, слишком уж близок к тому, чтобы вот-вот и взорваться. Ярко-красный член лежит на животе, преэякулят стекает, собираясь в пупке. Каждый дюйм его тела горит, умоляя Чимина вновь прикоснуться к нему. Чимин проводит пару раз по своему члену, прежде чем откинуться назад и подразнивая прижаться ко входу. Он крадёт несколько поцелуев с чонгуковых губ, прежде чем быстрым движением погрузиться в тесный влажный жар. Они стонут в унисон, и младший вышёптывает нечто, больше похожее на какую-то неразборчивую мантру, нежели на слова, в чиминову шею. Он обвивает её руками, не желая отпускать, и с нежностью зацеловывает щёки. Чимин плавно прижимается бёдрами к Чонгуку, подкидывая их обоих вверх по кровати с каждым толчком. Стоны Чонгука срываются с губ синхронно с хрипами, невольно вырывающимися из груди от каждого движения, когда он поддаётся бёдрами навстречу, сталкиваясь с чиминовыми. И во всём этом нет ничего непристойного, грязного: ни в хлюпанье смазки, когда Чимин вбивается в него плавными движениями, ни в рычании Чимина, выдыхаемом в чонгуковы уши, ни в шлепках мокрой кожи, эхом разносящимся по всей комнате, ни в глухих стуках деревянной спинки кровати об стену, и даже ни в гармоничных стонах, срывающихся с губ. Странно-удивительно, похоже на занятие любовью; словно микс из магии и судьбы, опутывающий их тела, и они… сияют. Сияют, словно две умирающие звезды. Никогда ещё не было ничего более волшебного. Чонгук кончает первым: кулаки его сжимают простынь над головой, а на губах замирает звучное имя возлюбленного. Чимин толкается в него ещё несколько раз, прежде чем бёдра его сводит судорогой, а яйца напрягаются, и после он изливается глубоко внутрь Чонгука с изломанным стоном. Чонгук дрожит, когда Чимин, наконец, медленно останавливает движение бёдер. Он замирает на месте, беспокойно моргая сквозь туман в глазах, когда чувствует чонгуковы губы, в поцелуе прижимавшиеся к уху. Он выходит из тела и падает рядом с ним на кровать, грудь всё ещё напряжена. Когда парни приходят в себя, им нечего сказать, лишь обмен дыханием изголодавшихся лёгких, что жадно глотают кислород. На улице, наконец, начинается дождь. Гром гремит, рассекая небо над имением. Чимин ложится на бок, пальцами проводя по чонгуковым волосам, когда глаза непроизвольно начинают закрываться. Он подмечает, что после секса тому всегда хочется спать. — Чимин, я люблю тебя, — едва внятно бубнит Чонгук, чуть надувая щёки, когда сон овладевает им. Чимин улыбается и целует его в щеку, шепча: — И я тебя люблю, Чонгуки, — и для Чимина всего этого более чем достаточно.       Чонгук просыпается один. За стенами дома всё ещё гремит гром, и он сворачивается калачиком, после замечая, что того скольжения больше нет, и, открыв глаза, видит, что вместо шёлковых медовых простыней теперь коричневые хлопковые. Должно быть, Чимин поменял их, пока он спал. Чонгук осматривает себя, замечая, что на нём большой слизеринский свитер и такого же зелёного цвета штаны. Он совсем не помнит, как переодевался, но старается запомнить, что должен поблагодарить старшего за помощь. Он усаживается на кровати и потягивается, тело всё ещё болит от того, как его хорошенько оттрахали до этого. На красно-вишнёвом прикроватном столике лежит его палочка, и Чонгук инстинктивно тянется к ней. Он перекидывает ногу через край кровати, босыми ступнями прижимаясь к холодному деревянному полу. Парень встаёт, снова потягиваясь, и подходит к двери, что с тихим скрипом открывается под его напором. Он высовывает голову в коридор, с облегчением вздыхая, когда тот оказывается пустым. Младший выходит из комнаты, оголёнными ступнями прижимаясь к дереву, что скрипит под пальцами. Он чувствует в основном лишь желание пописать, так что, заприметив в дальнем конце коридора дверь и предположив, что это ванная, ускоряет шаг к ней. Он проходит мимо комнаты, из-под дверей которой льётся тусклый свет, и останавливается. Любопытство цепляется зубами за него, когда он осторожно толкает дверь, открывая вид на большую комнату с оливково-зелёными стенами. Вдоль самой дальней стены растянуто массивное чёрное дерево с искусно разукрашенными толстыми свисающими ветвями с чем-то на них, в чём Чонгук быстро узнаёт человеческие лица. Парень с любопытством разглядывает ветви, ближе подходя к дереву, раскрыв от удивления рот. То, хоть и нарисованное тёмной угольно-чёрной краской, будто дышит; когда он приближается, ветви раскачиваются словно под порывами несуществующего ветра. Над каждым именем нацарапано лицо, что хлопало глазами, замечая его, сами же имена позолотой расписаны на безупречном корейском. Среди них Пак Джихун, Пак Джихён, Пак Чонхён и… когда он видит следующее, невольный вздох срывается с губ. Пак Чимин улыбается Чонгуку с нижней ветви дерева. Чонгук рукой проводит по его лицу, не сдерживая гордой усмешки, расцветающей на губах. — Это моё фамильное дерево, — вдруг за спиной слышится чиминов голос. Чонгук чуть из кожи вон не выпрыгивает и после, обернувшись, видит Чимина, стоящего в дверях с серебряным подносом в руках. Он ставит его на деревянный стол у входа и подходит к Чонгуку, обнимая за талию. — Обычно так делают большинство чистокровных семей, это предмет гордости. Символ сохранения чистоты, — продолжает Чимин, пожимая плечами. — На нём находятся мои деды, прадеды, дяди, тёти, кузены — словом, все, — он затихает, когда взгляд падает на самого себя. В глазах его мелькает что-то такое, нечто, чего Чонгук не совсем может понять. — И вот он я. Последний сын рода Пак, — говорит Чимин хриплым голосом. Чонгук чувствует, как напрягается хватка на его талии. Чимин вырывается из транса, переставая глазеть на дерево, и пусто улыбается Чонгуку. Он указывает на ветку, что находится под его именем. — А вот отсюда должны были пойти ветви моих детей, — тихо говорит он. Чонгук слышит в его голосе печаль, но не совсем может понять откуда она, и поворачивает голову к Чимину. — Должны были? — переспрашивает он. Какое-то время Чимин молчит, сверкая непроницаемым взглядом, прежде чем перевести его на Чонгука, но уже мягкий, нежный, и убирает руки с чужой талии. — Я спустился вниз и попросил кое-кого из персонала приготовить нам перекусить, если всё в порядке, — говорит он, возвращаясь к накрытому подносу. — Я собирался принести тебе завтрак в постель, но… — Я просто искал туалет, — говорит Чонгук, всё ещё терзаемый беспокойством, когда Чимин берёт поднос со стола. — Третья дверь отсюда, — с улыбкой инструктирует Чимин. Чонгук кивает, а Чимин ногой раскрывает дверь пошире, направляясь в комнату. — И поскорее, я хочу показать тебе дом, — кричит он через плечо. Чонгук кивает и идёт в ванную, всё ещё чувствуя бурлящую тревогу в груди.       Чонгук быстро понимает, что имение Пак больше похоже на музей, нежели на жилой дом. После перекуса они быстренько одеваются, и Чимин начинает — как он это называет — «неофициальный ерундовый тур». Сначала он отводит его в сад, полным пышных топиариев и с великолепным алебастровым фонтаном в центре. После они прогуливаются по гигантской библиотеке, до краёв заполненной старинными древними текстами, возраст которых, Чонгук уверен, измеряется столетиями. А вот сейчас они стоят посреди бального зала, пол которого украшен элегантными плитами, а стены — золотом, драгоценными камнями и вычурными портьерами. Над ними висит массивная роскошная люстра, словно прекрасный хрусталь мерцающая в дрожащем свете свечей. Чимин наблюдает за ним сверкающими радостью глазами, пока Чонгук кружится по залу, хохоча до игривых колик в груди. Со смехом он опускается на пол, чувствуя, как в животе всё переворачивается от усталости. — Не могу поверить, что ты действительно вырос во дворце, — тяжело дыша, выдыхает Чонгук с пола. — Это не дворец, а имение, — поправляет Чимин, подходя к нему со скрещенными на груди руками. — Дворец, имение — одно и то же, — отмахивается от его слов Чонгук. — Я вырос в пригороде, где все дома выглядят одинаково. И каждый двор тоже одинаков — с уродливыми топиариями, сломанными пульверизаторами, — он всё ещё тяжело дышит, но Чимин уже ложится рядом, взгляд устремив на люстру, что сияла над ними, словно мириады звёзд. — Даю слово, всё это больше похоже на дом, чем это место, — выдыхает Чимин. Чонгук не уверен, обращался ли Чимин к нему или же просто прошептал самому себе, но слова эти полыхают. Он похлопывает по полу рядом в поисках чиминовой руки и, когда находит её, переплетает пальцы с чужими. — Когда-нибудь у нас будет своё жильё, Чимини, — с нежностью обещает Чонгук. — И где бы оно не оказалось, ты будешь чувствовать себя там как дома. Должно быть, в его словах Чимин находит утешение, ибо в следующий момент сжимает его ладонь так крепко, как только может.       Они поглощены игрой в Волшебные Шахматы в чиминовой комнате, как вдруг слышат, что внизу скрипит входная дверь. В фойе гудит чей-то голос, и Чимин замирает. Чонгук смотрит на него растерянно, прежде чем Чимин вдруг подскакивает с места и выбегает из комнаты. С нижнего этажа доносится шум, и со своего места Чонгук видит, как Чимин перекидывает через перила верхнюю часть тела. — Отец? — дрожащим голосом говорит Чимин. — Я не думал, что ты вернёшься домой так скоро… — Чхве думает, что сможет обогнать мой отдел? Меня? — орёт некто снизу. Чонгук чувствует, как сжимается желудок, и замирает. Он наблюдает за тем, как Чимин суетится в коридоре. — Отец, ты сказал, что вы с матерью уедете на… — Чимин, пожалуйста, я тут пытаюсь, — голос прерывается на мгновение, прежде чем вновь зареветь, и Чимин сбегает обратно в комнату и захлопывает дверь, опираясь на неё всем телом. Он дышит тяжело, плотно закрыв глаза. Когда он открывает глаза, в них играет необузданная паника; он пытается улыбнуться, но та выходит натянутой. — Мои родители здесь, — спокойно говорит он и, наконец, оторвавшись от двери, подскакивает к Чонгуку, что уже стоит у кровати. Чонгук с тревогой смотрит на Чимина, что крутит палочку меж пальцев. — Я могу уйти, — начинает Чонгук. — Нет! — обрывает его Чимин, накрывая его ладонь своей. — Никуда ты не уйдёшь, — он закрывает глаза и вздыхает, после бросая взгляд на дверь. — Они не станут возражать, что ты здесь, просто… — Я магглорождённый, — заключает Чонгук. Чиминов взгляд извиняющийся, когда он крепче сжимает его ладонь. Взгляд старшего сочится извинениями, и он крепче сжимает чонгукову ладонь в своей. Он придвигается к нему ближе и обвивает руками шею, носом утыкаясь в её изгиб. — Не следовало приводить тебя сюда, я не хочу, чтобы они что-то наговорили тебе… Чонгук целует Чимина нежно, с улыбкой отстраняясь. — Я справлюсь, — обещает он. — Клянусь. — Не в этом дело, — нерешительно говорит Чимин. — Не знаю, справятся ли они с тобой.       Чимин похож на своего отца. Кажется даже, что их лица — фактически копии друг друга, и это даже пугает. В данный момент Пак Джихун смотрит на Чонгука через длинный белый стол, пережёвывая кусок недавно приготовленной тушёной свинины. Глаза его тёмные, пронзительные, очень похожие на глаза Чимина, тверды и окружены паутинкой морщин. Однако лицо, в отличие от чиминова, вечно хмурое, а взгляд — холодный, ледяной, в них совсем нет той теплоты, присущей Чимину. Он берёт со стола кубок и отпивает из него, прежде чем осторожно поставить на стол. Чимин сидит рядом с Чонгуком, до безумного напряжённый, и не без причины. Большую часть времени он играет своей едой, бездумно ковыряя в ней металлическими палочками и гоняя кусочки по тарелке. — Итак, расскажи нам о своём друге, Чиминни, — чиминова мама улыбается, отпивая от своего кубка. — Ты никогда не упоминал о нём раньше. Чонгук едва мог на неё смотреть. Чимин предупреждал его ранее, что его мать происходит из древней линии Вейл, но видеть её вблизи всё равно что смотреть на солнце. Она совершенна, абсолютно восхитительна: мягкая на вид кожа цвета слоновой кости, гладкие чёрные волосы, собранные в тугой пучок на макушке, губы на вид розовые, и это вовсе не от вина, что она попивает. Чимин ёрзает на своём месте, оглядываясь по сторонам, прежде чем вновь остановить взгляд на матери. — Эм, — бормочет он. — Это Чон Чонгук, он… мой лучший друг начиная с первого курса… — Я завёл самых близких мне друзей в Хогвартсе, — заявляет отец Чимина, Джихун, выпячивая грудь. — И некоторые из них, с кем я работаю и по сей день, учились со мной в выпускном классе. Чимин прикусывает губу, не отрывая взгляда от тарелки. — Какой у тебя факультет, сынок? — спрашивает Джихун. В его голосе звучит неподдельное любопытство, и это очень смущает Чонгука. Он откашливается, нащупывая под столом чиминову ладонь. — Хаффлпафф, сэр. Джихун моргает, слегка сбитый с толку, однако удивления не показывает. Он бросает взгляд на Чимина, что всё так же не отрывает взгляда от всё ещё полной тарелки, и кивает, вновь делая глоток из кубка. — Значит, ты скоро оканчиваешь школу, как и Чимин, — продолжает он повелительным тоном. — И чем ты собираешься заняться? — Целительством, — отвечает Чонгук. — Я, эм… Какое-то время я обучался у мадам Помфри. После его слов следует пауза, тяжёлая пауза, и Чонгук чувствует, как Чимин крепче сжимает его ладонь в своей. — Чонгук получил предложение работы в Святом Мунго, — внезапно вмешивается Чимин, светлея лицом и с улыбкой поворачиваясь, чтобы улыбнуться застывшему Чонгуку. — Он действительно много работал для этого, и я очень им горжусь. Мама Чимина, Чжиё, улыбается. — Это потрясающе, — с улыбкой говорит она, голос её лёгкий, воздушный, совсем как у Чимина. — Поздравляю, дорогой. Чонгук вежливо благодарит её и вновь упирается взглядом в тарелку. Некоторое время они ужинают в прохладной тишине, прежде чем Джихун снова начинает разговор. — Я удивлён, что ты не привёл ту девушку, Чжихё, — вдруг говорит он. — Она ведь из Слизерина, я прав? Чимин замирает и отвечает, взгляда от еды не отрывая. — Да, отец. — Она казалась очень милой девушкой, — продолжает Джихун, запихивая в рот очередной кусочек свинины. — Ты сам очень хорошо отзывался о ней в письмах. Лицо Чимина заливается краской. — Она просто моя подруга, отец. — Я работаю с её отцом, ты знаешь, — в голосе Джихуна слышится нечто мрачное; он хриплый, глубокий, в нём чувствуется скрытый гнев. Мужчина отправляет в рот кусочек овощей, но манера его поведения пронизана злостью. — Я разговаривал с ним о вас двоих, и он всё продолжал и продолжал говорить о том, как бы ему хотелось, чтобы его дочь была с таким хорошим молодым человеком, как ты… — Отец… — Она очень красива и умна, и отлично подойдёт для нашей семьи… — Отец! — вскрикивает Чимин. Чонгук резко поворачивается к нему и замечает, как сильно он дрожит. Недолго думая, он наклоняется к нему, с нежностью проводя рукой по спине. — Чимин, — шепчет он. — Успокойся, всё в порядке… — Думаю, тебе стоит послушать своего друга, — с усмешкой добавляет Джихун. Напряжение бурлит, вскипая между ними. Джихун подносит к губам кубок и отпивает, взгляда не отводя от своего сына. Чонгук массирует чиминовы плечи, пока тот не перестаёт дрожать. Чимин улыбается, чуть повернувшись к нему, чтобы прошептать едва слышное «спасибо». И вновь они ужинают в тишине, осторожно пережёвывая еду и царапая металлической посудой, чей звон эхом разносится по большой столовой. — Чон Чонгук, — внезапно произносит Джихун. Чонгук вскидывает голову, услышав своё имя, и замирает под пристальным взглядом мужчины. — Чон… Чонгук, — продолжает тот, взглядом упершись в потолок, словно пытаясь что-то вспомнить. — Всю свою деятельность я провёл в Министерстве Магии, натыкался на несколько Чонов, но ни один из этих людей не упоминал о тебе, — он делает ещё один глоток из кубка, прищуренным взглядом пронзая дрожащего Чонгука. — Ещё раз, скажи, чем занимается твоя семья? И вот оно, приземляется между ними, словно бомба; Чонгук слышит, как Чимин перестаёт дышать рядом с ним. Чонгук осмеливается поднять голову и взглядом встретиться с Джихуном, горько улыбаясь. — Эм, вы и не можете их знать, — дрожащим голосом начинает он. — Почему ты так говоришь? — Наверное, потому что, эм, — голос резко падает вниз, стихая. — Я магглорождённый, сэр. Джихун замирает, но взгляд его меняется. Чжиё тихо выдыхает, палочки выпадают из рук, стукаясь о тарелку. Там, где Чонгук ожидал взрывной гнев, Джихун проявляет только тихую, тёмную, закипающую, бурлящую ярость. Однако в следующий момент мужчина улыбается, отодвигая тарелку и опираясь на локти. Он читает Чонгука с мрачным, непроницаемым выражением лица, взглядом прочёсывая каждый видимый ему дюйм его тела, прежде чем вновь встретиться взглядами. Глаза его холодные, лишённые каких-либо эмоций и тяжёлые от чего-то, слишком близкого к равнодушию, но от этого Чонгука холодит лишь сильнее. — Интересно, — и это всё, что он говорит. Голос ледяной, словно жидкий азот, стекающий по чонгуковой спине. Чимин сжимается рядом с ним, глаза его стекленеют, полные страха и слёз, словно он уже был готов к наказанию. — Ты кажешься мне прекрасным молодым человеком, — вдруг говорит Чжиё и щёлкает пальцами. И сразу после из боковой двери вываливается крошечный розовый домашний эльф; ушки его хлопают, когда он подбегает к столу. — Убери всё это, — с лёгкой усмешкой говорит она. Эльф кланяется и взмахивает руками, отчего тарелки в тот же момент пустеют, и после он топает обратно на кухню под звон кастрюль и сковородок. — Можем ли мы идти? — спрашивает Чимин, отодвигаясь на стуле от стола. — У нас ещё есть десерт, — невинно говорит Джихун, улыбаясь Чимину, однако в его улыбке явно чувствуется нечто зловещее. И вдруг там, где ранее стояли тарелки, внезапно появляется шикарный шоколадный торт, щедро залитый белым кремом. Чимин щурит глаза, быстро опускаясь на своё место. Чонгук сжимает под столом его ладонь, готовясь к долгой, бурной трапезе. — Не думаю, что я нравлюсь ему, — шепчет Чонгук, свернувшись калачиком около Чимина на его кровати. До сего момента Чимин водил вдоль узоров на обоях маленьким светлячком, исходящим из волшебной палочки, тихо напевая под нос, но, услышав его, он вздыхает, опуская руку, и оборачивается к Чонгуку. — Ну, если от этого тебе станет легче, я ему тоже не нравлюсь, — жалуется Чимин. — Всего, что я делаю, ему недостаточно. И никогда не будет достаточно. Чонгук тянется к нему, целуя в губы. — Тебя самого более чем достаточно, Чимин. По крайней мере, для меня. Чимин улыбается, прижимаясь к чужим губам ещё одним поцелуем, прежде чем отстраниться, потягиваясь. — Нам лучше уйти, — говорит он, вставая и подкрадываясь к дорожной сумке, он достаёт оттуда толстовку, после надевая ту через голову. — Мне не нравится, что ты здесь. Не тогда, когда с ними. Это опасно. Чонгук принимает сидячее положение. — Можем мы хотя бы на ночь остаться? — просит он. — Я никогда не ночевал во дворце, дай мне воспользоваться такой возможностью, Чимин. Чимин оборачивается с улыбкой, когда Чонгук поднимается на ноги. — Я пойду почищу зубы, — говорит младший, хватая сумочку с гигиеническими принадлежностями и проскальзывая мимо Чимина к двери. — Вниз по коридору к… — Я знаю, Чимин, — прерывает его Чонгук и, наклонившись, чмокает Чимина в щеку, прежде чем выскользнуть за дверь.       Уже закрыв кран, он слышит первый хлопок. — Я везде прикрывал тебя, ты, маленький кусок дерьма, — слышит он, и далее следует грохот, сквозь который Чонгук слышит вскрик Чимина, прежде чем всё продолжается. — Убил кентавра? Ладно. Сбросил грязнокровку с метлы? Да пожалуйста, — голос Джихуна насквозь пропитан злобой. — Знаешь, где бы ты был, если бы я не подтирал тебе задницу? В Азкабане, тупой мелкий… Едва перебирая ногами, Чонгук выходит из ванной и видит Чимина с его отцом, стоящих друг напротив друга в комнате с семейным древом. Их палочки нацелены прямо друг на друга, а верхняя губа младшего кровоточит. Стоит ему войти в комнату, как они оба тут же поворачиваются к нему лицом. Джихун рычит, взмахивая палочкой и теперь указывая ею на Чонгука, что поднимает руки в защитном жесте. — Ты позоришь нашу семью, ты ведь знаешь это, Чимин? — выплёвывает мужчина, целясь палочкой в чонгукову грудь. — Приводить эту грязнокровку в дом? — Прекрати называть его так! — кричит Чимин и делает шаг по направлению к Чонгуку, но сразу же замирает на месте, как только с конца отцовской палочки сыпятся золотые искры. Мужчина щурит глаза, окидывая взглядом дрожащего Чонгука. — И, вдобавок ко всему, пидораса, — сорвавшись с губ, слова сквозят раскалённым, почти физически ощутимым гневом. Чимин стреляет в него заклинанием, вспыхивающим ярко-красным в руках. Оно отбрасывает Джихуна назад, заставляя того упасть, споткнувшись о ноги. Усевшись, мужчина удивлённо смотрит на своего сына. — Не смей так о нём говорить, — рычит Чимин сквозь стиснутые зубы. Он встаёт перед Чонгуком, закрывая того своим телом, всё ещё целясь палочкой на отца. — Ты, невежественный, отсталый, тупой ублюдок… — Ты мой сын! — кричит Джихун. — Пак Чимин! Ты Пак! У тебя слишком многое впереди, чтобы водиться с каким-то грязно… — Он не грязный! — в ответ ревёт Чимин. — Как и никто из них, ни один, отец, — он посылает ещё одно заклинание, взорвавшееся фонтаном красных искр, отчего тот падает на колени. Когда ему, наконец, удаётся подняться на ноги, Джихун сплёвывает на пол. — Я должен убить вас двоих, прямо сейчас, — вдруг говорит он, отряхивая блейзер и морща лицо, прежде чем вновь посмотреть на сына. Чимин смотрит на него изумлённо. — Что… Отец… — Раз ты предпочитаешь эту мерзкую грязнокровку семье… — Он — моя семья, отец, неужели ты не понимаешь? — чиминовы глаза стекленеют, а сам он дрожит. Стиснув челюсть, Джихун разворачивается на каблуках и пронзает взглядом семейное древо рода Пак. Он поднимает палочку и медлит несколько мгновений, прежде чем направить её на двигающееся лицо Чимина. И в этот момент чиминовы глаза расширяются от осознания. — Отец, не… Но с кончика уже вырываются чёрные искры, взрывающиеся у стены. Лицо Чимина, его имя вспыхивают клубком чёрного дыма, что в следующий момент стекает со стены прямо на деревянный пол. Чимин падает на пол, хватаясь за грудь. Чонгук тут же опускается рядом, заключая старшего в объятия. Когда Джихун оборачивается, лицо его совершенно безэмоционально. Он снова поправляет блейзер и медленно идёт к двери, прежде чем остановиться возле Чимина, что всё ещё сидит, сгибаясь от боли. Он опускается на корточки и цепляет чиминов подбородок, приподнимая его лицо, чтобы заглянуть в глаза. — Ты получил то, что хотел, грязный чистокровный ублюдок, — язвительно рычит Джихун и, с презрением оттолкнув его лицо, поднимается на ноги, вновь направляясь к двери. Но вдруг он останавливается у двери и продолжает: — Вы оба, убирайтесь до восхода солнца. И после этих слов он выходит, хлопнув дверью. Чимин всё так же сидит на полу, крепко сжимая грудь, с лицом, исказившимся от боли. — Чи-Чимин? — Чонгук чувствует, как от страха дыхание застревает где-то в горле. — Чимин, что он сделал? — Он вычеркнул меня, — сквозь боль и стиснутые зубы выдыхает Чимин, с трудом разлепляя веки. — Сбросил с семейного древа. Чонгук тут же переводит взгляд на полотно: на том месте, где ранее находилось имя Чимина, теперь большая зияющая чёрная дыра, от краёв которой всё ещё исходит дым от взрыва. Чимин морщится, хватаясь за сердце, и вздыхает. — Хоть я и не думал, что это будет настолько больно. Чонгук не знает, что он может сейчас сделать, поэтому обнимает Чимина за талию, прижимая к груди. В таком положении они сидят какое-то время: Чимин морщится от неутихающей боли, а Чонгук нежно целует чужую макушку. В какой-то момент Чимина охватывает дрожь, и Чонгук находит в себе силы и мужество, чтобы заговорить вновь: — Что это значит? — Это значит, — начинает Чимин, опустив голову на чужое плечо. — Это значит, что я больше не Пак. Чонгук чувствует, как от этих слов сжимается желудок, и целует Чимина, губами податливо прижимаясь к его. Как только он отстраняется, Чимин замирает, прожигая взглядом зияющую дыру на месте его имени. Чимин чувствует нечто странное, скорбя по имени. — А как тебе Чон? — спрашивает Чонгук. На чиминовом лице расцветает улыбка, такая естественная, правильная, как и волнение, охватившее сердце. Он смотрит на Чонгука, в глазах которого сияет такая ненормальная надежда. — Никогда не слышал ничего лучше.       Они замирают у порога ещё до того, как восходит солнце. Чонгук делает неуверенный шаг к красной входной двери, нерешительно зависая перед ней. Чимин нервно жмётся к его боку, крепко прижимая к груди сумку. В конце улицы тихо, ещё слишком рано для бегунов и спешащих работяг. Наконец, солнце поднимается над линией горизонта, а небо окрашивается в тёмно-сливовый, покрытое рябью оставшихся после вчерашней грозы облаков. Чонгук постукивает по двери и ждёт. Он слышит глухой собачий лай по ту сторону двери, а после — топот босых ног по дереву, что приближаются к порогу. Спустя несколько секунд дверь распахивается, и на пороге появляется миниатюрная женщина средних лет с волосами цвета смеси соли и перца, собранными в неаккуратный пучок на затылке. Она зевает, кутаясь в пушистый жёлтый халат и сонными глазками фокусируясь на парнях, замерших на ступеньках крыльца. Ещё пара секунд и она застывает, широко раскрывая глаза. — Чонгуки? — выдыхает она, удивлённо прижимая ладонь к губам. Застенчивая улыбка расцветает на лице младшего. — Мама? — бормочет он, неуверенно переступая с ноги на ногу. И вдруг женщина светлеет, точно так же, как это бывает у Чонгука, когда тот взволнован. Её большие карие глаза раскрываются, занимая чуть ли не половину лица, когда она улыбается, а лицо словно сияет. — Чонгуки, дорогой! — она обвивает сына руками, заключая в объятия. Как только она отстраняется, то замечает Чимина и тепло улыбается ему. Её взгляд возвращается к Чонгуку в молчаливом понимании, и она улыбается, прежде чем вновь обратить внимание на Чимина. — Я так понимаю, ты Чимин, — с улыбкой говорит мама. — Молодой человек, похитивший сердце моего малыша? Чимин чувствует, как волнуется в груди сердце. — Я бы сказал, это большая честь для меня, мэм. Женщина светится от этих слов и, наклонившись, притягивает Чимина к себе. Чимин замирает от такой смелости, даже наглости, когда она сжимает его в объятиях, но, в конце концов, позволяет себе расслабиться в её руках. Такая тёплая, она буквально излучает любовь, отчего у него сводит пальцы. — Ну, заходите-заходите, — щебечет она, подталкивая парней к двери. — Давайте я заварю вам, мальчики, чаю, приготовлю завтрак или ещё что-нибудь, — она оставляет нежный поцелуй на лице Чонгука, а затем наклоняется и чмокает Чимина. — Добро пожаловать домой.