О надежде молчи до конца

Не таким. Не таким она представляла себе конец этого дня, когда утром спускалась по лестнице, готовая петь от радости при мысли о том, что Лекса отчитала миссис Норрис ради нее. Не такими она воображала последствия их стрельбы на выгоне, когда, получив сообщение «через десять минут на выгоне», натягивала сапоги и заматывала шарф на шее, а потом бежала, перескакивая через одну ступеньку, представляя себе, как ярко будут сиять зеленые глаза Лексы на фоне белого снега. Все должно было закончиться не так: она не должна была, вернувшись в особняк, трусливо отказываться от обеда и запираться в комнате, чтобы спокойно дождаться Беллами и заодно подумать о произошедшем на выгоне. В голове все время всплывала Лекса, одна только Лекса, ее рука, маленькая, хрупкая, но и сильная одновременно, ее огромные глаза, в которых не было испуга — только нечто бесконечно знакомое, словно Кларк уже видела это выражение сотню, тысячу раз, и знала, что оно появляется лишь тогда, когда Лекса смотрит на неё. После того, как Мэри прервала их с Лексой (нет, не прервала, нечего было прерывать, нечего, нечего… просто Мэри пришла, пока они разговаривали) на выгоне, они больше не оставались наедине и не сказали друг другу ни слова. Кларк отказалась снова стрелять (у нее так тряслись руки, что она бы не попала и в стену амбара), заняла место возле аппарата и в течение получаса следила за тем, как Лекса сбивает летящие тарелки, а Мэри стоит рядом и щебечет всякую ерунду, причём большая часть ее щебетания улетала в никуда, потому что Лекса лишь кивала, но не отвечала ничего вразумительного. После Мэри предложила прогуляться по саду, и Кларк согласилась, просто потому, что ей хотелось ещё немного побыть с Лексой, однако девушка, глядя в сторону, сухо сказала «у меня ещё есть дела», забрала у Кларк пистолет, извинилась и ушла, даже не взглянув в ее сторону. Словно ничего особенного не случилось. Словно полчаса назад они не стояли лицом к лицу на выгоне и не смотрели друг на друга так пристально, что, казалось, невозможно было разорвать эту вдруг протянувшуюся между ними нить. А Кларк, которая так мучительно ждала от Лексы хоть единого намёка на то, что ей не показалось, будто Лекса тоже что-то чувствует, осталась стоять, нервно покусывая губу и глядя в прямую спину уходящей Лексы, слушая невыносимо занудную трескотню Мэри Хартфорд, взявшей ее под руку и потянувшей в сторону аллей. Пришлось битый час бродить по саду с болтливой женой Маркуса, рассказывать о себе, отвечать на глупые вопросы, постоянно бросая взгляды в сторону красной крыши домика Лексы (почему-то, куда бы они ни завернули, этот домик лез в глаза, словно преследуя Кларк), затем — слава богу — настало время обеда, и Кларк, которая абсолютно не хотела есть, смогла, наконец, отвязаться от прилипчивой Мэри и уйти к себе. А ведь ещё предстоял рождественский ужин, на котором Лекса, наверное, будет гораздо более холодна, чем сейчас, а это значило, что Кларк нужно как-то взять себя в руки и подготовиться к тому, что нужно вести себя максимально отстранённо, но, как она ни старалась убедить себя в том, что ничего из ряда вон выходящего не произошло, перед глазами Кларк все время стояло красивое, полное желания лицо Лексы, ее пухлые, слегка приоткрытые губы, манящие глаза, в которых хотелось утонуть, и Кларк все время слышала этот шёпот, от которого все тело пробивала болезненная дрожь. Кларк. Так не говорят с девушкой своего брата, с которой полагается мило шутить во время ежегодных встреч в кругу семьи. Кларк. Так не говорят с теми, кого ты знаешь ничтожно мало и с кем тебя вынужденно свела судьба, поставившая вас, как шахматные фигуры, на доску жизни. Кларк. Она призналась себе, что никогда прежде ее имя, произнесенное другим человеком, не вмещало в себя столько всего сразу: в этом простом слове были собраны все чувства, которые только возможны на этом свете, и у Кларк не было сомнений, что Лекса хотела в тот момент, чтобы Кларк сделала этот шаг. Какой шаг? Она не знала. Знала только, что, когда Лекса оказалась рядом, единственным, что ощущала Кларк, была мучительная потребность прикоснуться. Как угодно прикоснуться, взять за руку, провести ладонью по бархатной коже запястья, соединить ладони, чувствуя, как совпадают линии на руках, ощутить тепло, услышать подавленный вздох. Невозможные чувства, которые разбудило в ней прикосновение Лексы, пульсировало внутри, не переставая, требуя подпитки, пищи, и Кларк, сидя на кровати, невольно сжала руку в кулак, словно пытаясь вспомнить, как Лекса обхватила ее ладонь своей и воскресить это прикосновение на коже. И было ещё кое-что. Кларк сказала сестре своего жениха, что у неё дрожат руки, когда она рядом, и, произнося это, Кларк не могла представить, что будет, едва слова вылетят из ее рта, но, сказав такую невозможную, немыслимую вещь, она вдруг поняла, что это было как причастие. Словно, если бы она не избавилась от этого чувства, оно бы ее разорвало на куски или убило своей невозможностью. И ей не было стыдно. Видеть на лице Лексы отражение своих собственных чувств, видеть ее смятение — смятение не от того, что тебе сказали нечто бестактное или оскорбительное, а от того, что ты, услышав это, понял, что и сам ощущаешь нечто подобное, просто другой человек взял и облёк это в слова, поставил между вами как символ того, что что-то происходит, и это уже нельзя забыть, сделать вид, что ничего нет, и видеть в глазах Лексы ответ на свои чувства, было ценнее всего. Но ведь был ещё и Беллами. Нет, не так. Был Беллами. И никого больше. Только он. Жених. Будущий муж. Кларк вспомнила о нем, когда поняла, что просидела на кровати целый час, так и не сняв куртку, когда пришло сообщение от Беллами, что «они возвращаются». Тогда только Кларк осознала, что есть тот, кого нельзя отрицать, кого нельзя просто сунуть в дальний уголок сознания и сделать вид, что его не существует. Ее жених. Мужчина, за которого она собралась замуж, которого она любила, да, любила, потому что что это, если не любовь? Им безумно хорошо вместе, они подходят друг другу, он умеет рассмешить Кларк, он богат, из него выйдет отличный отец, и… Кларк сбросила куртку и со стоном откинулась на подушки, глядя в белоснежный потолок. А Лекса? То, что она чувствовала к Лексе, было абсолютно не называемо ни одним из человеческих слов. Единственное, что Кларк смогла придумать — единственным подходящим было слово «жажда». Безумная жажда стать для Лексы чем-то большим, чем просто девушка, одна из знакомых или даже невеста ее брата. Проводить с ней время, смеяться, шутить, стрелять, ездить верхом, делать что угодно, только быть с ней. Никогда в жизни Кларк не испытывала ничего подобного, ни с одним человеком ей не было так плохо и хорошо одновременно. Никогда ещё потребность в ком-то не была столь сильной, и это пугало ровно до того момента, пока Кларк не видела Лексу. Как только их глаза встречались, больше ничто не имело значения. Сейчас, лёжа в своей постели, она ясно понимала, что все это неправильно, и ее замужество — непреложный факт, и она хочет выйти за Беллами, потому что она так спланировала свою жизнь, и ничто не способно поколебать ее чувства к жениху, тем более и колебать-то нечему. Ведь нечему? Лекса ничего ей не должна, и очень скоро она превратится в золовку, сестру мужа, и они будут видеться по большим праздникам раз или два в год, и на этом все. Да, Кларк тянет к ней, но в этом нет ничего, что могло бы разрушить то, что уже построено, да и, возможно, все это плод ее воображения, и ощущает ЭТО лишь одна Кларк. Это? Что — «это»? Ничего «этого» нет и быть не может, ведь так, Кларк? Ты все придумала, потому что Лекса загадочна, красива и умна, потому что тебя тянет к ней, как мотылька на огонь, а тянет всего лишь потому, что нельзя не тянуться к чему-то столь интересному и таинственному. Ведь так? Но ведь это неправда, шептал внутренний голос. Между вами изначально возникло что-то, и оно было слишком сильным, чтобы его отрицать, и вы обе знаете, что ЭТО есть. И Лекса знает, потому она и смотрела на тебя так на том выгоне. Без страха. С чувством безнадежности и надежды одновременно. Как можно было так смотреть на тебя? Кто-то ещё в мире смотрел на тебя так? Нет, Кларк, никогда, и ты это знаешь, и отрицать очевидное глупо, и все же нужно сейчас остановиться, иначе эти мысли заведут тебя туда, откуда ты уже не выберешься. Поднявшись с кровати, Кларк приняла твердое решение взять себя в руки и сосредоточиться на предстоящей свадьбе, на работе и Беллами и выкинуть из памяти сияющие огромные зелёные глаза Лексы на выгоне, однако, собираясь на ужин, она одевалась и готовилась значительно тщательнее, чем могла себе в том признаться — и да, она думала о том, что наденет Лекса на главный ужин года. Она ведь только однажды видела ее в вечернем платье, но то было в обычный день, а теперь их ждёт настоящее торжество. Будет ли Лекса, которая смотрится потрясающе в любой одежде, ещё красивее сегодняшним вечером? Кларк призналась себе, что хочет увидеть ее такой, какой она была на том вечере, ещё раз. И не только в красивом платье цвета ночного неба, но и в ее любимых узких черных джинсах и белой футболке, обтягивающей грудь. В шортах, когда она встает с кровати по утрам. Интересно, а в чем спит Лекса Хартфорд? И видит ли ее кто-то такой? Почему ты думаешь об этом, Кларк? Но Кларк непозволительно долго позволила себе задержаться на этой мысли: утро, солнечный свет падает на каштановые кудри, разметавшиеся по белой подушке, на розовые, чуть приоткрытые губы… Почему ты думаешь об этом? Уберёт ли сегодня Лекса волосы назад, оставив открытым свой высокий лоб, или перекинет на одну сторону, или заплетет в причудливые косы, напоминающие Кларк о той воительнице, какой она увидела Лексу на турнире? Кларк и сама подумывала о том, чтобы соорудить сложную прическу, но потом передумала и ограничилась тем, что завила волосы в крупные локоны и оставила распущенными, а платье, поразмыслив, надела гораздо более откровенное, нежели то, какое планировала по дороге в Хартфорд-Хаус. То самое, глядя на которое, Беллами становился похож на кота, стащившего сосиску. Ради Лексы? Нет, что вы. Лекса ведь не озабоченный сексом подросток, которого можно соблазнить двумя округлостями, выпирающими из корсажа и видом длинной ноги, время от времени мелькающей в разрезе. Просто Кларк надеялась, что, увидев ее красиво одетой, Лекса хоть немного смягчится и не станет той собой, которая холодно сказала «у меня есть дела» и ушла, бросив ее на растерзание любопытной Мэри Хартфорд. И все. Ни на что больше. Продолжай обманывать себя, Кларк Гриффин… Беллами и ещё огромная толпа народа, в число которых входили те самые Комптоны, коих было человек пятнадцать, включая детей в возрасте от двух до десяти лет, приехали в шесть вечера, и дом почти сразу превратился в гудящий улей, в котором все бегали, говорили, шумно рассказывали об охоте, демонстрировали фотографии трофеев (убитых зайцев, слава богу, в особняк не заносили, слуги убрали их куда-то на задний двор), потом гости разбрелись по комнатам, чтобы подготовиться к ужину, и Кларк, оставшись в компании Мэри, снова вынуждена была сидеть в библиотеке, потягивая херес и ведя ту вялотекущую беседу, которую поддерживают люди, абсолютно чужие друг другу, ожидая чего-то более интересного. Потом потихоньку стали подходить гости — пришёл Финн, сообщив, что Лекса собирается (Кларк больно кольнуло это напоминание об их более чем близких отношениях), мистер Хартфорд в смокинге, Маркус, Беллами и Комптоны, имена которых ускользнули от Кларк, и из библиотеки все стали перебираться в столовую, где уже сияла огнями поставленная утром ёлка (такая же стояла и в гостиной), был накрыт стол, и, наконец, пришла Лекса, вошедшая в столовую почти самой последней. Кларк ошиблась в своих предположениях, думая, что она наденет яркое платье. Лекса была в чёрном, и Кларк в очередной раз подумала, что это ее цвет — никому другому он не подошёл бы так хорошо: на Лексе было длинное платье на широких бретельках, стянутое на талии золотым массивным поясом, а волосы она уложила, как обычно, наверх, оставив распущенными сзади. Лекса приветливо поздоровалась, поцеловалась с дочерьми Комптонов — Магда, Сильвия и как-то ещё — и было видно, что они давно знакомы и рады видеть друг друга, и села рядом с Финном. На Кларк она не посмотрела, и девушка, проглотив обиду, развернула салфетку и сосредоточилась на шепоте Беллами, который все не мог перестать говорить об охоте. Рождественский ужин в доме Хартфордов проходил так же, как и в миллионах домов: жареный на вертеле поросёнок, елка, смешные и не очень разговоры, веточки омелы висящие над дверями, звон бокалов, тосты, шум, топот бегающих детей, но кое-что все же отличало особняк от других домов: Кларк ежесекундно ощущала на себе любопытствующие взгляды Комптонов и думала о том, какими ее видят эти люди и считают ли они ее охотницей до денег, как и мистер Хартфорд, который, несомненно, уже успел напеть в уши Комптону и его узкой, холёной жене, что Беллами решил совершить мезальянс. И было ещё кое-что отличное от прочих рождественских ужинов этого года. Лекса. Лекса, Лекса, Лекса. Имя перекатывалось на языке, его хотелось произносить, шептать, кричать, проговаривать раз за разом. Хотелось наблюдать за ней украдкой, впитывая в этот последний вечер все, что она делает и к чему Кларк не имела больше никакого отношения. Лекса. В этом имени слышалось что-то древнегреческое, античное, словно оно принадлежало одной из древних воительниц, которые даже в то время умудрялись править мужчинами и повергать их на колени. Александрия… В твоём имени сплелись величественные колонны Парфенона, грохот колесниц, подведенные краской глаза гетер, изящные сандалии, оплетающие стройную ногу, древние свитки, оранжевые закаты над Тибром. Лекса. Это имя должно принадлежать той, которая способна изменить мир. Лекса. Лекса подаёт Беллами упавшую с елки игрушку, и в ее волосах сверкает свет фонариков. Лекса поднимает бокал, улыбаясь чему-то, сказанному Финном. Отыгрывали они, конечно, великолепно, и, если бы Кларк не знала, что Лекса притворяется, она бы решила, что они без ума друг от друга. Лекса улыбается Беллами, и в приглушенном свете ее кожа золотится, как тогда, возле бассейна, когда она, сузив глаза, шипела Кларк «пошла вон». Лекса подносит к губам бокал вина и отпивает глоток, и ее горло красиво двигается под гладкой нежной кожей шеи. Лекса перекидывает руку через спинку дивана, и Кларк воровато скользит взглядом туда, где рядом с бретелькой обнажается кусочек теплой загорелой кожи. Лекса танцует в объятиях Финна, и ее глаза сияют, а волосы шелковым водопадом струятся по спине, и он держит ее, как хрупкое сокровище, и опять — если бы Кларк не знала, что они не вместе, то поверила бы, будто Финн влюблен без памяти, а Лекса сходит с ума, ведь их лица говорят именно об этом. Лекса идёт к столу, садится, придерживая платье, и смотрит на Кларк, и ее взгляд, как всегда прямой, бескомпромиссный, будто нет ничего на свете, на что она не посмела бы смотреть. И Кларк первой отводит глаза, потому что понимает, что Лекса слишком многое видит, и это опять не пугает, а выглядит как уже почти привычное, и все же Кларк отводит глаза и смотрит на Беллами, напоминая себе, что она невеста этого человека. Беллами как-то рассказывал Кларк, что Рождество в их семье было единственным праздником, который можно назвать семейным. Он вообще мало говорил о своем детстве, и из этих скупых рассказов она сделала вывод, смысл которого ей стал ясен лишь сейчас: что детство в семье Хартфорд было безрадостным. Однако теперь, зная Лексу и ее историю, Кларк поняла, что дети Хартфорда были воспитаны гувернантками и частными школами, а отец не слишком принимал участие в их жизни. Но Беллами никогда не осуждал отца, не отзывался о нем плохо, и отношения у них явно были лучше, чем у Лексы и мистера Хартфорда. И, вспоминая Рождество, Беллами всегда говорил об огромной ёлке, подарках, в которых можно было купаться, фейерверке и многочисленных гостях, и при этом его глаза светились, и Кларк представляла его маленьким мальчиком, который бежит вниз ранним рождественским утром, чтобы развернуть подарки. И, глядя, как веселятся гости, как мистер Хартфорд приглашает Мэри танцевать, и даже его суровое лицо освещается небольшой улыбкой, на тепло освещённую гостиную, вдыхая запах хвои и свечей, она подумала, что, возможно, у этого дома ещё есть надежда на прощение. Тем временем Беллами, который в течение всего вечера бросал на Кларк загадочные взгляды, закончил разговаривать по телефону и, едва сдерживая улыбку, подошёл к Кларк, стоявшей у окна. — Детка, — загадочно шепнул он ей на ухо. — Мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Кларк удивленно посмотрела на него. Что он задумал? Неужели спонтанный рождественский секс посреди семейного ужина? Может, Беллами возбуждает сознание того, что в соседней комнате веселятся его друзья и родственники? — Что-то случилось? — Нет, — широко улыбнулся Беллами. — Просто… пришло время подарка. Кларк удивленно посмотрела на него. Она тоже приготовила Беллами подарок — шикарные запонки из белого золота, на которые Кларк потратила почти все свои сбережения, однако она собиралась вручить свой подарок утром. О чем же сейчас идёт речь, и почему темные глаза Беллами так лучатся радостью? — Захвати что-нибудь теплое. Мы идём на улицу. Пока они спускались вниз, Кларк уже потерялась в догадках, однако чего она точно не ожидала, так это того, что, выйдя на улицу, ярко освещённую множеством фонарей, увидит новенькую спортивную Субару, стоящую перед крыльцом. Возле нее высился невозмутимый, очевидно, только что подогнавший машину, Джон, и по его лицу нельзя было подумать, что нынче праздник. Он смотрел так, словно лично купил эту машину и решил подарить ее Кларк. Зато Беллами просто сиял. — Это тебе, детка! С Рождеством! Он наклонился и поцеловал ее в щеку, пока Кларк потрясённо хлопала глазами, глядя на сверкавшую полировкой синюю машину, низкую и опасную, как подобравшийся перед прыжком хищный зверь. — Белл… — Что? Кларк покачала головой и сделала несколько шагов по направлению к машине. — Это… Спасибо, конечно, но… Это слишком дорогой подарок, и я не могу ее принять. Беллами подошёл к машине и открыл переднюю дверцу. — Ты моя невеста, Кларк, и если я хочу подарить тебе машину, я ее дарю. Ну, давай, садись, прокатимся. Кларк, качая головой, обошла машину и нерешительно села на место водителя, а Беллами устроился рядом. Внутри машина напоминала рубку космического корабля — глаза у Кларк разбежались при виде всех этих кнопок, рычажков и электронных панелей. Она водила лишь машину деда, когда он разрешал — старенький Мерседес чуть ли не 95-го года выпуска, и теперь, кладя руки на руль, Кларк боялась, что не сможет даже тронуться с места. — Тут голосовое управление, пока что она слушается только меня, но мы все настроим. — Но я же выпила, Белл… — Пустяки, тут нет полиции, и мы только вокруг особняка. Давай, рули, ты все вспомнишь. Когда они вернулись в дом, сделав пару кругов по огибающей особняк дороге, мистер Хартфорд встретил их в холле, и по его лицу Кларк поняла, что он все знает. — Ну что? — спросил мистер Хартфорд слегка надменно, но при этом вполне мирно. — Кларк, вам понравился подарок? Господи, в этом доме хоть что-то происходит без твоего ведома? — Да, — искренне сказала Кларк, взглянув на гордого Беллами. — Очень. — Только води осторожнее, эта крошка очень резвая, — Беллами приобнял Кларк, и они вместе пошли в гостиную, в которой уже вовсю танцевали: Маркус с высокой миссис Комптон, Мэри с ее мужем, и остальная молодежь, имен которых Кларк не запомнила, и только Лексы нигде не было видно. Кларк подумала, что, если Лекса ушла насовсем, что было вполне в ее духе, то она больше не увидит ее до самого мая, и радость от подарка Беллами тут же испарилась. — Потанцуем? — Беллами, довольный собой и радостный, увлек Кларк в круг танцующих. Она обвила руками его талию, однако глазами украдкой продолжала отыскивать Лексу. Однако Лекса так и не появлялась, зато, когда Беллами отпустил Кларк и позвал танцевать старшую дочь Комптонов, а Кларк отошла к окну глотнуть шампанского, возле неё вдруг нарисовался Джаха, непривычно представительный в своём чёрном смокинге с камербандом и в белоснежной плоеной рубашке. — Мисс Гриффин, — сказал он, кивая, и Кларк с удивлением посмотрела на его хмурое лицо. — Мистер Джаха, — в тон ему отозвалась она, гадая, что могло понадобиться от нее этому человеку, да ещё в последний вечер перед их отъездом, ведь до этого он всегда смотрел на неё как на пустое место. Джаха отпил из своего бокала, заложил правую руку за спину и слегка покачался на носках, словно наблюдая за танцующими парами. Беллами кружил в объятиях Магду или Сильвию Комптон (они были так похожи, что могли бы сойти за близнецов), и Кларк смотрела на них, однако тут же она заметила устремлённый на нее проницательный взгляд Джахи, и ей снова стало не по себе. Он словно подошёл не просто так, а с какой-то целью, и Кларк не могла понять, с какой. — Вы завтра уезжаете? — спросил мужчина, глядя на нее своими непроницаемыми черными глазами. Кларк кивнула. — А когда вернётесь? — В мае, когда будет свадьба, — слегка удивлённо ответила Кларк. — Да, кстати, поздравляю вас, я ещё не имел чести, — Джаха слегка растянул губы в улыбке. — Это грандиозное событие для семьи Хартфорд. — Вы так считаете? — Кларк мысленно похвалила себя за умение поддерживать светскую беседу. — Да, конечно. Мистер Хартфорд давно мечтает о внуках, а кроме Беллами, вероятно, никто их ему не подарит… Мерзкое ощущение заползло в душу Кларк, когда она отчётливо уловила многозначительную паузу в конце его фразы. Было ощущение, что эта фраза сказана с каким-то тайным умыслом, и он касался Лексы. — Почему же? — спросила она деланно равнодушно. — У него вообще-то есть дочь. — Вы с ней сдружились? — осведомился Джаха как бы невзначай. Кларк глотнула шампанского, но вкуса не ощутила, просто ей была нужна передышка. — Ну, не то чтобы… с чего вы это взяли? — она надеялась, что ее слова звучат искренне. — О, мисс Гриффин, я глаза и уши этого дома, — холодно улыбнулся Джаха. — Я знаю все, что в нем происходит. И я хотел бы предостеречь вас от… мм… слишком тесного контакта с мисс Хартфорд. Кларк, больше не изображая равнодушие, резко повернулась к нему. — Что? О чем вы говорите? — Я понимаю, мисс Гриффин, — сказал значительно Джаха, понизив голос. — Лекса — очень интересный человек, и она может притягивать к себе, но подумайте, ведь не случайно она находится в этом доме и не выезжает за его пределы. Вы не задумывались, почему? — Она не хочет, — неуверенно ответила Кларк и почувствовала, что голос ее готов сорваться в хрип. — Нет, мисс Гриффин, она не выезжает, потому что ей нельзя. Видите ли, в прошлом мисс Хартфорд перенесла тяжёлый эмоциональный срыв, и теперь она постоянно находится под наблюдением. Мисс Хартфорд больна и больна душевно. Ее состояние сейчас стабильно, но каждый новый человек, появляющийся в этом доме, способен нарушить этот хрупкий баланс. Поэтому я и прошу вас не сближаться с Лексой больше необходимого. Кларк сглотнула. Что он говорит? Больна душевно? Все настолько плохо? Но Беллами ни о чем таком не упоминал. — А почему у нее был срыв? — спросила она. Джаха покачал головой, как бы изображая сочувствие. — Мисс Хартфорд всегда была необычной девушкой, но когда отец запретил ей заниматься живописью, она просто обезумела. Тогда ему пришлось положить ее в клинику, и лишь через полгода она стала приходить в норму. Поймите, если что-то выведет ее из себя, она способна на странные и даже страшные вещи. Она способна причинить вред не только себе, но и окружающим. Поверьте, Лекса только выглядит такой спокойной, но под этой оболочкой таятся демоны, с которыми вы не справитесь. Кларк, потрясенная до глубины души, все же сумела уловить то несказанное, что скрывалось за многословностью этого обычно молчаливого человека. Глядя в темные обсидиановые глаза Джахи, она с сарказмом спросила: — Это мистер Хартфорд попросил вас поговорить со мной? Джаха усмехнулся. — А вы умнее, чем кажетесь, Кларк. Да, это мистер Хартфорд, который безумно любит свою дочь и очень о ней беспокоится. Не принимайте это близко к сердцу, все вокруг знают о проблемах Лексы, но вы новый человек в доме и скоро станете частью семьи. Поэтому мы и предупреждаем вас о последствиях сближения с мисс Хартфорд. Он подождал немного, видимо, думая, что услышит ответ на свои слова, но Кларк упорно молчала. — Так мы поняли друг друга, мисс Гриффин? Кларк сделала глубокий вдох. Вероятно, следовало сейчас послать этого страшного мужчину куда подальше, сказать ему, что она сама решит, с кем и когда ей сближаться, но разве то, что она произнесет, не отразится на Лексе? Если отец считает Лексу опасной, то, услышав, что Кларк собирается с ней дружить, не захочет ли он пресечь эту дружбу на корню и не выдумает ли какого-нибудь изощренного способа держать Лексу подальше? Есть таблетки, клиники, врачи, да мало ли средств в арсенале у богатейшего человека в Англии? До Кларк он дотянуться не сможет, а вот Лекса останется здесь, в пределах его досягаемости, и допустить, чтобы над ней издевались ещё больше, Кларк не позволит. Потому она приподняла подбородок и изобразила на лице понимание. Джаха пристально смотрел на нее. — Я не собираюсь сближаться с мисс Хартфорд больше, чем это необходимо для невестки и жены ее брата. Так и передайте мистеру Хартфорду. — Очень хорошо. В таком случае я удаляюсь. С Рождеством вас, мисс Гриффин. И он отошёл, прямой, как столб, оставив ошарашенную Кларк стоять у окна, задавая себе один вопрос — что это, черт возьми, было такое? Лекса больна? Именно в этом Джаха пытался убедить ее, именно на это напирал, и, казалось, в его словах все было истинно, только вот Кларк не могла поверить, что это правда. Лекса с ее холодным умом, с ее проницательностью, с ее решительным и уверенным отношением к жизни, Лекса Хартфорд — псих? Душевнобольная девушка с перспективой прожить всю свою жизнь в заточении, в башне из слоновой кости, в которую ее заточил отец, опасающийся за то, чтобы дочь не спятила окончательно и не испортила его безупречную репутацию? Господи, какой кошмар. Кларк поставила на подоконник бокал и обхватила себя руками. В это невозможно поверить! Нужно найти Лексу, поговорить с ней, убедиться, что все это правда… Или неправда, неважно, но оставить все вот так просто нельзя! Обернувшись, она увидела среди гостей Финна и рванула к нему. — Финн, где Лекса? Он удивленно посмотрел на неё, но не спросил, зачем она интересуется, а просто ответил: — На балконе. Кларк поблагодарила его. Значит, на балконе? В такой холод? Она нашла свою шаль, брошенную за ненадобностью на диван, и, замирая от нерешительности, толкнула огромную стеклянную балконную дверь. Да, Лекса была там. Стояла, облокотившись на перила, смотрела вниз, на сияющую огнями уличную елку. Поверх платья она набросила норковое манто, и темные волосы красиво контрастировали с белоснежным мехом. — Привет, — сказала Кларк, подойдя, и сама поморщилась от ненатуральности своего тона. К счастью, Лекса стояла спиной и не заметила ее выражения. Она не спешила оборачиваться, и лишь когда Кларк подошла ближе, облокачиваясь на перила, повернула голову и кивнула: — Привет. Тон ее не обнадеживал. За ним четко слышался тот самый холод, к которому Кларк привыкла за дни своего пребывания в Хартфорд-Хаусе. — Прохладно тут, — поежилась Кларк, обхватывая себя руками. Лекса дернула плечом, что могло означать лишь одно — «зачем ты тогда тут стоишь?» И Кларк поняла. Их опять отбросило назад, туда, в оранжерею, где Лекса, издевательски улыбаясь, называла ее потаскушкой, или в бассейн, где, скаля белые зубы, шипела «пошла вон», а может, и ещё дальше. Между «у меня дрожат руки, когда ты рядом» и нынешним моментом встала Мэри Хартфорд, Беллами, автомобиль, Джаха с его страшными словами, мистер Хартфорд и сто тысяч «нельзя», из которых главным была сама Лекса — вот такая, какой ее видела сейчас Кларк, с хрупкими плечами и невероятными глазами, с тонкой шеей, прикрытой мехом норки, и выпирающими ключицами, которые подчеркивали беззащитную ямку на шее. Кларк слегка откашлялась. — Мы завтра уезжаем, — сказала она, делая последнюю попытку закончить все это не на ноте «зачем ты пришла?». Лекса посмотрела на нее своим нечитаемым взглядом и кивнула. — Да, я знаю. И прибавила после паузы, во время которой Кларк успела ощутить себя ещё более незваным гостем на этом балконе. — Почему ты не останешься на Новый Год? Ты. Не «вы с Беллами». Значило ли это что-нибудь и неужели Лекса действительно задаёт ей вопрос? Пусть в ее голосе больше льда, чем интереса, но все же… — Моя мама… — Кларк откашлялась. — И так расстроилась, что я не дома на Рождество… Лекса кивнула. — Понятно. Ты близка с мамой? Только тут Кларк вдруг поняла, что ничего не знает о матери Лексы и Беллами. Не было ли это странно — ни разу не спросить своего жениха о самом близком его родственнике? — Да, очень. И с дедом, он у меня потрясающий. Ездит на байке и все такое. Именно он научил меня всему крутому, что я знаю. Лекса вдруг чуть повернулась к Кларк, и ее глаза блеснули. В темноте они казались совсем черными, но вот луч фонаря упал на ее лицо, и взгляд мгновенно посветлел. Неужели она, вот такая красивая, изящная, грациозно-спокойная — человек, находящийся на грани безумия? И как остановить себя и не общаться с ней, если это единственное, чего по-настоящему хотелось Кларк? — А чему крутому он научил тебя, Кларк? — серьезно спросила она, но в уголках ее губ таилась усмешка. Кларк пожала плечами. — Если ты намекаешь, что я не умею готовить, так ведь свет на этом клином не сошёлся, — она плотнее запахнула шаль. — Зато я умею ездить на лошади, плавать, кататься на байке… — Бесить моего отца, — вдруг улыбнулась Лекса. — Да, — рассмеялась Кларк. — Это я умею. Надо записать в свой список достоинств. Полные губы Лексы, чуть изгибавшиеся, притягивали ее взгляд. — А ещё, — с гордостью сказала Кларк. — Я могу выпить метр текилы и не свалиться под стол… Лекса подняла темную бровь. — Вот как? Надо будет как-нибудь проверить. — А ты разве пьешь текилу? — удивилась Кларк. — Я думала, ты винная девочка. Лекса провела пальцами по волосам, убирая выбившуюся из прически каштановую прядь. — Почему ты так думала? И прибавила со смешком: — Ярлыки, Кларк, тебя до добра не доведут… Подул ветер и разметал волосы Лексы по плечам. Кларк посмотрела вниз, где на лужайке стояли некоторые гости с горячим глинтвейном в руках и разговаривали, и опять подумала, что не может поверить в то, что Лекса действительно безумна. Было ли в таком случае то, что произошло на выгоне, просто следствием интриг, которыми забавляется эта сумасшедшая девушка, видя живой отклик на свои действия? Значило ли это, что Кларк стала игрушкой в руках Лексы, и как совместить этот факт с теми чувствами, которые бурлили в душе, лишая покоя? Могло ли это быть правдой? Ей вдруг стало страшно. — Значит, у меня есть шанс потрясти тебя своим умением пить на девичнике. Ты же устроишь его? Говорить о нейтральном безопасно. Отныне так и будет. Говоришь только о нейтральных вещах, Кларк. Нельзя делать ничего, что могло бы нарушить душевный покой Лексы Хартфорд. Лекса мягко кивнула. — Куда ж без девичника. — И пусть, — воодушевилась Кларк. — Он будет такой, чтобы весь Хартфорд-Хаус содрогнулся. Лекса с улыбкой покачала головой. — Боюсь, что после этого мой отец полюбит тебя ещё больше. — Плевать! — отмахнулась Кларк. — Это же моя свадьба, а перед свадьбой невесте полагается веселье. Слово «свадьба», произнесённое без злого умысла, повисло в воздухе, и атмосфера заметно изменилась. Кларк задала себе вопрос, каково ей будет стоять перед алтарем на виду у Лексы, и не смогла ответить. Вероятно, это будет сложно, потому что было во взгляде Лексы что-то такое, что ей хотелось спросить —а ты хочешь, чтобы я вышла за Беллами? И не было понятно, что страшнее услышать в ответ — да или нет. Плохие мысли. — Хорошо, — Лекса кивнула. — Я устрою тебе настоящий девичник со всеми его атрибутами. Со стриптизом и так далее. — Оу, — сказала Кларк. — Это будет эпично. Повисла пауза. Кларк пыталась сосредоточиться на мыслях о свадьбе, подумать о том, что ей предстоит и что предстоит Лексе как организатору, но в голову лезли совсем другое. Например, вопросы, которых нельзя было задавать, они так и роились в ее голове, однако теперь ей придется жить с ними и держать при себе. — Кстати, я все ещё жду свои сто евро, — сказала она ехидно, взглядывая на Лексу. Шутка — это безопасно, ведь так? — Ты их еще не выиграла, — усмехнулась Лекса, придерживая манто. — Я их выиграю, — Кларк вздернула бровь. — Не сомневайся. Лекса слегка наклонила голову, словно признавая ее правоту. — Я не сомневаюсь, — негромко сказала она. — Что ж, — Кларк отделилась от перил и замялась, глядя на спокойный профиль Лексы. — Мне пора. Беллами ждёт меня. — Напомни ему, что он все ещё должен мне желание, — усмехнулась Лекса, поворачивая голову. Кларк вернула ей улыбку. — Он его уже выполнил. Лекса подняла брови. — Вот как? А я не присутствовала при этом. Кларк снова замялась. Разговор ушел в какую-то не совсем безопасную область. — Присутствовала вообще-то. Я загадала ему, чтобы он поехал на охоту один. Прости, похоже, я воспользовалась твоим желанием, а тебе ничего не досталось. Лекса молча смотрела на нее. Потом ее полные губы дрогнули в легкой усмешке: — Кое-что досталось. Кларк вдруг сказала то, что говорить было уж совсем никак нельзя. Но она чувствовала, что не может уехать, оставив этот вопрос открытым. — Кстати, насчёт того, что произошло на выгоне… Я хочу объяснить… Лекса покачала головой. Глаза ее смотрели с лёгкой грустью, и в них не было ни тени безумия. — Не нужно, Кларк. Тебе не нужно ничего объяснять. Стиснув зубы, Кларк протянула ей руку. — Тогда до встречи весной. И с Рождеством. Лекса не сразу подала ей руку. Она сначала медленно перевела на нее взгляд, а потом непередаваемо аристократичным жестом вложила свою узкую прохладную кисть в ладонь Кларк. Держать ее за руку было так приятно, и глаза Лексы светились таким мягким, притягивающим светом, что Кларк непозволительно долго не отпускала эту теплую руку. — До встречи, Кларк. С Рождеством. В зале, когда Кларк туда вошла, веселье шло полным ходом: мужчины, попыхивая сигарами, смеялись, стоя у елки, а рядом на диванах разговаривали женщины, играла негромкая музыка, и атмосфера была, признала Кларк, вполне уютной. Беллами, стоявший с Финном у окна, махнул ей бокалом. — Иди к нам. Кларк подошла к нему, и он обнял ее одной рукой, прижимая к себе. От него душно и сладко пахло выпитым, лицо раскраснелось, и Кларк подумала, что он снова перебрал. Финн, выглядевший уставшим, отхлебнул из своего бокала и приветливо кивнул Кларк: — Ну, как тебе подарок? Они с Беллами переглянулись. Наверное, Финн помогал Беллами выбрать машину, подумала Кларк. — Отлично, — сказала она, изо всех сил улыбаясь. — Все просто прекрасно. Лучше не бывает. Да, лучше не бывает, повторяла себе Кларк, когда они уже после полуночи вошли в комнату Беллами, и он потянул ее к кровати, задирая подол платья, нащупывая край трусиков, стаскивая их по ногам, а потом взял, не раздев до конца. Лучше не бывает, убеждала она себя, лёжа рядом с ним после и чувствуя, как влажно холодит между ног, как тяжелая рука Беллами придавливает ее грудную клетку, а потом убрала эту руку и встала, обнаженная, у окна, глядя на красную крышу домика Лексы, где на втором этаже горел огонь в окне. Лучше не бывает. Утром они попрощались с мистером Хартфордом и с теми из гостей, которые уже проснулись, и уехали. Кларк подумала о том, что вернется сюда в мае, спустя ровно год после того, как приехала впервые, и понадеялась, что за предстоящие четыре месяца ее странное отношение к Лексе сойдёт на нет, ведь время — лучший лекарь. Потом она спросила себя, стоит ли рассказать Беллами о том странном разговоре с Джахой, о его прозрачных намеках на болезнь Лексы, и решила, что не стоит. Так даже лучше — помня о том, что Лекса в любую минуту может соскользнуть в безумие, держаться подальше от неё будет просто. Да, держаться подальше.