О надежде молчи до конца

И потекло время. Нет, не так. Сначала оно не текло, а тянулось, как резина, потому что Кларк все время возвращалась мыслями туда, в Хартфорд-Хаус, к Лексе, и свадьбе, и Беллами, но потом тысячи незаметных мелочей заполнили каждый день, и острота ощущений притупилась, и многое из случившегося на Рождество стало казаться неловким и даже странным. Однако размышления о Лексе никогда не покидали Кларк, просто они стали привычными, и порой Кларк не думала о ней, а порой могла провести целый день, мысленно возвращаясь к той конной прогулке, или к ужину в доме Лексы, или к стрельбе на выгоне. Теперь эти воспоминания — воспоминания о Лексе — всплывали какими-то пластами, возникали из ниоткуда, как будто память Кларк была кочаном капусты, с которого мало-помалу снимали слой за слоем: вот Лекса в своей гостиной, на фоне камина из отесанного камня, на котором стоят фотографии, весьма скупые, словно человек, поставивший их, предпочитает изображения родственников, но не себя — здесь был маленький Беллами и мистер Хартфорд, ещё не старый, с усами, и какая-то женщина, наверное, мать; вот стены домика Лексы, выложенные кирпичом, а на той, что возле окна — в толстой золоченой раме «Лесоруб», который стоил десятки, а то и сотни тысяч евро и висел себе в гостиной Лексы Хартфорд, словно его написали ради неё; причудливый абажур на длинной резной ноге, похожей чуть ли не на индейское копьё — все это Кларк рассматривала в течение вечера, потому что она все больше отмалчивалась, и вот теперь вспомнила так отчетливо, словно опять сидела в той гостиной и Лекса сидела напротив неё со своим спокойным изучающим взглядом и смотрела то на огонь камина, то на Финна, говорившего какие-то слова, то на Кларк, и каждый раз казалось, что она одновременно находится в двух местах — здесь и ещё где-то, где их всех нет, а есть нечто иное, что видно только ей, Лексе, и Кларк — единственная, кто это замечает, но быть там вместе с Лексой она никак не может и не сможет, даже если очень захочет этого. Пальцы Лексы, когда она подошла и взяла руку Кларк, их нежное тепло, их сила и уверенность. Глаза Лексы совсем близко от нее, огромные, лучащиеся каким-то неземным светом понимания, приоткрытые нежные губы, мучительно прекрасные, лицо, из которого ушли недоверие и насторожённость… О да, Кларк помнила. И была ещё эта закрытая дверь, которая так часто вспоминалась Кларк — и это была не просто дверь, не прямоугольник крашеного дерева белоснежного цвета, с ручкой, похожей на изысканные ручки дверей в каком-нибудь дворце. Эта дверь была Лексой. Она оставалась закрытой все время, и мысленно Кларк снова и снова подходила к ней, пытаясь угадать, что может скрываться за этим тонким прямоугольником белого дерева, и слышала резкий и спокойный голос — эта дверь закрыта не просто так. Эти мысли вовсе не были похожи на любовь, думала Кларк, когда в ее голове всплывали слова Октавии, сказанные после первого возвращения Кларк из Хартфорд-Хауса, хотя Октавия не говорила о любви вообще. Эти мысли не были похожи на любовь, потому что любовь — ведь это что-то иное, это то, что она чувствует к Беллами, это слова и поцелуи, это привязанность, это тёплые руки, запах одеколона, это уверенность, это запах кофе поутру, это «будь моей женой» и то лондонское утро, которое так запомнилось Кларк, когда Беллами спал в ее постели. Любовь не имеет никакого отношения к закрытым дверям, к камину или лесорубу, к спокойным глазам, в которых одновременно живет безнадёжность и надежда, к этой обреченности, которую она ощущала в Лексе, нет, конечно, никакой любви. Промелькнул Новый Год в кругу семьи и друзей: Эбби созвала полный дом своих коллег-врачей, почти все они были женаты на своей работе и потому дневали и ночевали в больнице, а соответственно, не заводили семью, так что им негде больше было справлять Новый Год. Пришла Рейвен, которую беспокоили боли в ноге, и Эбби полвечера ухаживала за ней, мазала какими-то мазями и делала массаж, пока Кларк пыталась не спалить новогодний ростбиф. Октавия явилась с Линкольном и по секрету рассказала Кларк, что родители его оказались очень даже ничего, и, когда она говорила это, то Кларк впервые в жизни увидела Октавию смущенной. В январе Беллами вызвал кого-то из поместья, чтобы пригнали Кларк ее машину, и Субару теперь стояла припаркованная возле тротуара, смущая своим великолепием потрепанные развалюхи соседей. Дед Кларк критически осмотрел машину, сдержанно поблагодарил Беллами за роскошный подарок внучке, но в целом, как заметила Кларк, не выглядел слишком довольным. Ни Эбби, ни дед как будто не были рады предстоящему браку (Кларк сказала им о помолвке сразу после возвращения из Хартфорд-Хауса), но расспрашивать о причинах их недовольства Кларк не торопилась. Новый Год прошел, и наступили трудовые будни. В Лондоне похолодало, целыми днями дул ветер, а иногда даже шел снег, правда, он тут же таял, но все равно это было неприятно. Кларк пришлось поставить Субару в гараж деда — лондонские пробки оказались ей не по зубам. Она исправно ходила на работу в больницу, где ассистировала уже на серьезных операциях, помогала матери делать ремонт, встречалась с Беллами, который потихоньку перебирался к ней — сначала переехали его туалетные принадлежности: бритва, гель, дезодорант, а потом и одежда, и ноутбук, и все зарядные устройства. Он все чаще оставался ночевать, и Кларк привыкла к этому, привыкла к его манере читать книги по бизнесу перед сном, к тому, что он пьет кофе с двадцатипроцентными сливками, к тому, как он храпит в ее кровати по ночам, к регулярному — очень хорошему — сексу, к мысли, что они скоро поженятся, и ко всему тому, что называется совместным проживанием. Правда, весьма часто Беллами уезжал в командировки и отсутствовал неделю, а то и две, и Кларк искренне скучала, потому что не с кем было ссориться из-за того, что смотреть перед сном и куда ехать на выходные, но Беллами быстро возвращался, и жизнь снова казалась стабильной. Кларк любила рутину, потому что она давала ей ощущение того, что все в мире правильно: пусть утром шумит вода в ванной, и пахнет кофе, пусть Беллами ворчит на то, что она не заправила посудомойку (или не опустошила ее), пусть опять будут пробки, а в больнице больные возмущаются недостаточно быстрым обслуживанием, Эбби ворчит на Кларк и называет ее безалаберной девицей, но все же это ее мир, и он стоит, пока все так, как оно есть. О Лексе Кларк вспоминала тоже, но она делала это скорее инстинктивно, просто вдруг нет да нет в разговоре с Беллами всплывали фразы о свадьбе, и тогда перед внутренним взором Кларк вставала Лекса — такая, какой она была в рождественский вечер, а потом мысли Кларк неуклонно клонились к Джахе и его словам «мисс Хартфорд больна душевно», и это помогало не слишком задумываться о произошедшем на выгоне помутнении. Впрочем, работы у Кларк было так много, что и о свадьбе она задумывалась мало. Беллами постоянно напоминал ей о том, что нужно то-то и то-то, но Кларк отмахивалась, говоря, что ещё слишком рано. Она и сама не знала, почему ей так хотелось оттянуть момент, когда придется действительно решать, какое платье надеть и куда рассадить гостей, всю эту для кого-то приятную, а для Кларк нудную и скучную обязанность, и ей все казалось, что, если она сможет отодвинуть эти хлопоты ещё чуть-чуть, то что-то изменится. Так прошел январь, а затем и февраль. Настал март, потеплело, и вот однажды светлым лондонским вечером во время очередных пятничных посиделок, которые стали священной традицией (даже Беллами, почти живший у Кларк, уважал эти пятницы и ночевал дома), Рейвен, Кларк и Октавия, уже порядочно набравшись, разговаривали на крохотной кухне Кларк, и Октавия курила в окно (Линкольн запрещал ей, но ведь ещё больше удовольствия испытываешь, когда делаешь то, что тебе запрещают), Рейвен, колено которой переставало болеть только тогда, когда она выпивала, лениво рассказывала что-то о своей автомастерской, а Кларк рылась в шкафу в поисках заначенной ею в прошлый раз бутылки виски. Все трое почти пренебрегли одеждой — так, на Рейвен и Кларк красовались короткие шорты и майки, только у Кларк она прикрывала пупок, а у Рейвен нет, а Октавия и вовсе стояла у окна в одних трусах и спортивном лифчике. — Говорю тебе, мы ее выпили, — Октавия, маленькая, щуплая, черный сгусток энергии — выпустила струю дыма в окно и глянула на Рейвен, которая недовольно поморщилась. У Рейвен были более гармоничные черты лица: Октавию слегка портила ее греческая скуластость, а в облике Рейвен просматривались латинские корни, придавшие ее лицу нежность и плавность линий. Впрочем, ангельская внешность и великолепная фигура не мешали Рейвен махать кулаками похлеще Октавии, для которой ввязаться в драку в баре было чем-то вроде обязательной программы для скучного пятничного вечера. Глядя на подруг, Кларк всегда задавалась вопросом — как их всех ещё не поубивали, если учесть, сколько раз они попадали в передряги, в которых могли серьезно пострадать и сколько раз их пытались избить, когда Октавия и Рейвен задирали кого-нибудь в баре. Кларк была единственной из них, кто умудрялся после выпивки сохранять ясность ума, точнее, не ясность ума, а некое подобие страха перед последствиями, тогда как у Октавии и Рейвен во хмелю напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения. Но, несмотря на прошлое автогонщика, на автомастерскую, из которой целый день несся крепкий мат, и окружение, целиком состоящее из мускулистых мужиков, Рейвен не выносила сигаретного дыма. — Что? — Октавия показала подруге язык и затянулась. — Кончай смолить, — огрызнулась Рейвен. — Меня сейчас вывернет. Она демонстративно зажала нос рукой и отвернулась от окна. Кларк что-то уронила на полке и громко помянула черта. Она стояла босыми ногами на столе и ожесточенно рылась в шкафу, перекладывая пакеты и переставляя банки с крупами (их притаскивала Эбби, не оставлявшая надежду, что Кларк однажды начнет готовить). Октавия сделала ещё одну длинную затяжку, выпустила дым в окно и туда же выкинула окурок. — Ты что делаешь? — возмутилась Рейвен. — Там же люди ходят! Октавия, ещё больше опьяневшая от курения, высунулась в окно так, что перед Рейвен предстала ее круглая задница, обтянутая трусами, и, видимо, принялась смотреть, не попала ли она в кого окурком. Тот факт, что стоял март, а она была в одном белье, Октавию совершенно не заботил. — Никого там нет… — слегка заплетающимся языком сказала она. — Хотя… Я вижу в окне напротив мистера Пибоди. Привет, мистер Пибоди! Я тут! — Ты с ума сошла! — Кларк отвлеклась от рытья в шкафу и обернулась. — Перестань распугивать моих соседей. У этого мистера Пибоди будет сердечный приступ! — Ему полезно, — с уверенностью заявила Октавия и пересела обратно за стол. — Пусть вспомнит, как выглядит сногсшибательная женщина в одном белье. Рейвен укоризненно покачала головой, наблюдая, как Октавия, шатаясь, отходит от окна. — Вот святоша! — Октавия оперлась локтем на стол, глядя на подругу. — Кларк, посмотри только на эту святую Рейвен. Сама не делаешь и другим не даёшь? Кларк, наконец, нашла пресловутую бутылку Джека и с победным кличем спрыгнула со стола. — Уф, и кто ее туда спрятал? Семь потов сошло, пока откопала. — Я, — гордо сказала Октавия и ткнула себя пальцем в грудь. Рейвен взяла у Кларк бутылку и стала читать этикетку. Она была трезвее, чем они обе, потому что Рейвен в принципе почти никогда не пьянела, хотя это не мешало ей веселиться. — Только не заводи свою шарманку насчёт того, что «сколько можно» и «куда в вас лезет», — и Октавия для пущего эффекта забрала бутылку у Рейвен. Октавия и Рейвен вообще напоминали Кларк двух супругов, которые давно находятся в браке. Они постоянно ругались, причем поводом для ругани могло стать что угодно: от марки стеклоочистителя, который нужно залить в машину, до клуба, в который можно идти танцевать. Но ругань их никогда не переходила грань ворчания, да и скорее, ворчала одна Октавия, а Рейвен принимала все это со стоическим терпением, лишь иногда вставляя какую-нибудь вескую фразу. — Я и не собиралась, — сказала Рейвен, улыбаясь. — Хочешь упиться, давай, но домой я тебя не понесу. Там Линкольн, и он убьет меня, если увидит, что я тебя такой привела. Октавия замахала рукой с зажатой в ней бутылкой. Кларк тем временем поставила на стол три чистых тумблера, села, отняв у Октавии выпивку, и щедро плеснула в каждый стакан порцию виски. — Линкольн сегодня ночует у родителей, — сказала Октавия, показывая Рейвен язык. — Я свободна как ветер, детка. — Ооо, — Кларк подмигнула Рейвен. — А я уж делаю ставки, когда нашей Ок надоест семейная жизнь! — Да пошла ты, — отмахнулась от нее Октавия. — Мне ничего не надоело, просто иногда хочется свободы! Рейвен и Кларк засмеялись. — А на твоем месте я бы помолчала, Кларки, — Октавия хлопнула рукой по столу. — Ты вон помолвлена, а что-то особой радости я не вижу. Другая бы на твоём месте уже содержимое всех бутиков в районе скупила, тем более, деньги теперь не проблема, а ты даже о свадьбе не говоришь… Слышала бы ты моих клиенток, когда они собираются замуж — целый день на корте трещат про платья и цветы, будто помешанные. Кларк сунула ей в руки полный стакан. — Ладно, пей, — недовольно сказала она, желая сменить тему. Но тут вклинилась Рейвен. — А правда, Кларк… Ты ведь действительно почти не говоришь о свадьбе. Прямо удивительно. — Так не я занимаюсь свадьбой… — попыталась отшутиться Кларк, но тут же поняла, что сболтнула лишнего. — Вот оно что? — карие глаза Рейвен округлились. Она сделала глоток из стакана и поморщилась. — Фу, как крепко. — Угу, — влезла Октавия. — Ее свадьбой занимается горячая сестра Беллами. Рейвен перевела взгляд на Октавию. — У тебя слишком большой рот, — отрезала Кларк и залпом допила свой виски. — Так что там с горячей сестрой? Почему я не в курсе? Октавия протянула руку через стол и зажала рот сопротивляющейся изо всех сил Кларк. — У Беллами есть сестра, от одного взгляда на которую можно вспыхнуть, как факел. И Кларк явно к ней неравнодушна. — Не пори чушь, — Кларк, наконец, удалось отпихнуть руку Октавии. — Рей, не слушай ее, она уже все мозги пропила. — А ты ее видела, что ли? — спросила Рейвен у Октавии. Та кивнула. — Кларки как-то прислала мне ее фото. В купальнике, между прочим. И я тебе скажу, это было горячо… — Ооо, — Рейвен подняла темные брови. — В купальнике? Кларк! Да ты, оказывается, шалунья. — Долгая история, — вздохнула Кларк, но пьяную Октавию уже понесло. — Зелёные глаза, ноги от ушей и фигура как у модели… И она обозвала Кларк потаскушкой! Представляешь, какой горячий секс у них мог бы быть! Кларк, тебе надо подумать о смене ориентации! Октавия залилась громким пьяным смехом, и Кларк захотелось ее убить. — Не знала, что ты запала на Лексу, — вяло попыталась отбиться Кларк. — По-моему, это тебе надо подумать о смене ориентации. — Да не мне, я свою ориентацию знаю! А вот ты… Я же вижу, что тебя трясет каждый раз, когда ты о ней говоришь. Рейвен удивлённо посмотрела на Кларк. Та ударила кулаком по столу. — Хватит! Я вообще не понимаю, что мы сейчас обсуждаем. Давайте сменим тему. — Нееет, — Октавия помахала оттопыренным указательным пальцем. — Эта тайна должна быть разгадана! Рейвен сочувственно посмотрела на Кларк. Спорить с пьяной Октавией было себе дороже. Она и трезвая всегда добивалась, чего хотела, а уж, выпив, так и вообще теряла всякий стыд и представление о том, что уместно, а что нет. — Нет никакой тайны, — Кларк со вздохом наполнила свой стакан. — Просто она необычная… Да… И мне было интересно, что она за человек. А ещё вокруг нее много странностей. — Странностей? Каких? — В ее домике есть запертая комната, и она не дала мне туда войти. Сказала, что эта дверь закрыта не просто так. — У нее там красная комната, зуб даю. — Октавия с восторгом захлопала в ладоши. — Она, наверное, приводит туда покупных мальчиков и как следует имеет их огромным дилдаком! Кларк покачала головой. Красноречие пьяной Октавии раздражало ее. Лекса, конечно, была загадочной особой, но представить ее в латексе и размахивающей страпоном Кларк точно не могла. Образ Лексы вообще не вязался у нее с чем-то плотским, словно девушка была не реальным человеком, а навеянной фантазией прекрасной тенью, которой не касалось ничто низменное и грязное. — Фу, — Рейвен поставила стакан на стол. — Какая гадость, Ок. Почему ты всегда всех по себе судишь? — Святоша, — Октавия показала ей язык. — Думаешь, я не знаю, что ты втайне смотришь БДСМ-порнуху и дрочишь? — Какие ещё у нее странности? — спросила Рейвен у Кларк, проигнорировав пьяную Октавию. Иногда Кларк завидовала хладнокровию Рей, умевшей так спокойно выносить грязные шутки подруги. — Она не выезжает из поместья, и я сначала думала, что она просто не хочет. А на Рождество их начальник охраны сказал мне, что у неё был нервный срыв, и теперь она под постоянным наблюдением. Намекнул, что она псих, понимаешь? — Ну, вот это не круто, — разочарованно протянула Октавия. — Я-то думала, что там что-то интересное… а эта красотка оказалась просто одной из тех богатых сучек, которые сходят с ума, потому что у них слишком много бабок… Вот тоска… Кларк со стоном уронила голову на сложенные перед собой руки. — Давайте сменим тему, ладно? — устало сказала она. Говорить о Лексе вдруг стало невыносимо. Она и сама не хотела признаваться себе, как сильно ей не хотелось думать, что Лекса — душевнобольная. Пусть бы лучше у неё была красная комната или она была бы социопатом, только бы не знать, что вся ее загадочность происходит от того, что у неё шарики за ролики заходят. Вечер был испорчен, и, когда Рейвен увезла в хлам пьяную Октавию, Кларк в одиночестве прикончила остатки виски. Было уже довольно поздно, но спать она не могла, все ее мысли неуклонно возвращались к Лексе, и чем больше Кларк пыталась не думать о ней, тем больше думала, и в конце концов к часу ночи она обнаружила себя сидящей на кровати с телефоном в руках. Кларк знала, что она пьяна. И ещё она знала, что пьяные люди и телефоны — не лучшее сочетание. И все же непослушные пальцы упорно вели ее в переписку с Лексой. В ту самую, после которой Кларк побежала вниз, прыгая через ступеньку, а через два часа вернулась в комнату на ватных ногах и с замирающим от непонятных чувств сердцем. В ту самую, где Лекса написала «оденься потеплее», и Кларк решила, будто это знак того, что Лекса о ней заботится. Судя по надписи под именем абонента, Лекса была в сети всего полчаса назад. Она переписывалась с кем-то? Что она вообще сейчас делает? Наверное, легла спать или готовится ко сну, и нельзя ей писать, уже час ночи, и это просто неуместно, Кларк, как ты не понимаешь! Но ведь Кларк была очень пьяна, и то, что будет завтра, будет завтра, а сейчас ей смертельно хотелось увидеть сообщение от Лексы. Да, пусть напишет что угодно, хоть грубость, лишь бы увидеть слова той, о ком Кларк неотступно думает уже два месяца, и пусть эти буквы станут подтверждением того, что все случившееся в поместье — не сон, не плод воображения Кларк, что Лекса действительно попросила ее номер, протянула эту ниточку, и наплевать, уместно или нет писать ей в час ночи. Кларк: Привет. Сообщение ушло, и внизу появились две галочки, говорящие о том, что оно доставлено. Кларк вдруг поняла, что ее руки трясутся так сильно, будто она стоит на эшафоте, и пришло осознание непоправимости произошедшего. Зачем она это сделала? А что, если Лекса вообще не ответит? Ведь час ночи, и нормальные люди давно спят, а завтра уже будет поздно, потому что придет Стыд, и Кларк уже ничем не сможет оправдать свое неуместное поведение. Может, удалить это дурацкое сообщение? Но ведь Лекса все равно узнает, что Кларк ей писала, в ее истории оно останется, как вечное свидетельство позора Кларк, так что остаётся лишь ждать… Поздно, дорогуша, ты ведь уже сделала это, так что просто расслабься. Может, она ещё и не ответит. Кларк со стыдом отбросила телефон, испытывая дикое желание утопить его в унитазе, а следом утопиться самой. Ну и пусть не отвечает. Мало ли почему ты ей написала? Ты могла ошибиться. Да, можно сказать завтра, что ты просто ошиблась, открыла не тот чат. Угу, в час ночи в пятницу… ошиблась… продолжай обманывать себя, Гриффин. Звук пришедшего сообщения нарушил подавленную тишину квартиры, и никогда ещё пальцы Кларк не тряслись так сильно, как сейчас, когда она открывала переписку. Лекса: Привет. Что-то случилось? Кларк: Нет. Кларк: Я сама не знаю, почему пишу тебе Лекса прочитала сообщение и ничего не ответила. Кларк уже прокляла все на свете и стала быстро набирать «прости», но вовремя заметила слово «печатает», говорящее о том, что абонент что-то пишет. Лекса: Ты хотела что-нибудь спросить? Кларк: Да. Я хотела кое-что спросить. Но не буду. Лекса: Думаю, я не ошибусь, если предположу, что ты немного пьяна? Кларк залилась нервным смехом. Как мягко и интеллигентно Лекса выражается! Октавия бы написала — «ты что, нажралась, Кларк?», но Лекса не Октавия, она аристократка, а потому умеет сглаживать острые углы. Почему, Кларк, ты находишь все, что ни сделала бы Лекса, таким очаровательным? Вот и сейчас, читая это высокопарное сообщение, ты представляешь себе ее, сидящую в своём доме, в элегантных домашних брюках или в шелковой пижаме: Лекса сидит на диване с бокалом бордо и поднимает изящные брови, удивляясь, почему малознакомая девушка пишет ей в час ночи. Другая бы просто послала тебя, а она ещё осторожничает, боится обидеть. Кларк: Ты просто Шерлок Холмс, Лекса)) Грубо, Кларк. Очень грубо. Вот сейчас точно пошлёт. Ну и пусть, тогда, может, совесть не будет так сильно мучить завтра? Лекса: Для этого не нужно быть Шерлоком: почти час ночи, пятница, ты грубишь мне и пропускаешь буквы в словах. С тобой все хорошо? Кларк: Почему ты просто не пошлёшь меня? Я это заслужила. Лекса: Я волнуюсь за тебя. Тебе нельзя больше пить. Ложись спать. Кларк: Ты волнуешься за меня? Почему? Лекса: Давай поговорим об этом завтра. А сейчас тебе нужно выпить четыре стакана воды и лечь в кровать. Кларк: Почему ты волнуешься за меня? Лекса: Спокойной ночи, Кларк. Кларк: Почему? Кларк: Ты Кларк: Волнуешься Кларк: За меня? Белые цифры на зеленом фоне сообщили, что Лекса была в сети в 1.02. Кларк удалила переписку (да, удалила, ведь если она не вспомнит об этом утром, то, может, можно будет сделать вид, что ничего не было?), а потом со стоном упала лицом в подушку, и тяжёлый пьяный сон мгновенно сморил ее. Утро наступило по расписанию, а вместе с ним пришёл — как и предполагала Кларк — дикий стыд. Проснувшись с невыносимой головной болью, она первым делом схватила телефон, и, морщась от яркого, бьющего в окно солнца, стала искать вчерашнюю переписку, но история ее сообщений была пуста. Кларк помнила, как она написала Лексе «привет» и как Лекса ответила ей, но дальнейший разговор терялся в тумане паров виски и жутких сожалений о произошедшем. Проклиная Джека Дэниелса, Октавию, Лексу и себя, Кларк побрела на кухню за аспирином. Что теперь делать? Написать Лексе снова или сделать вид, что ничего не было? Но разве можно так поступать? Беспокоить человека в час ночи, а потом просто проигнорировать, не извинившись за бестактность? Невыносимый стыд усугублялся тем, что Кларк совершенно не понимала сегодня, зачем она вообще писала Лексе. Чего ожидала? Какой реакции? Чертов Джек Дэниэлс, придавший ей смелости сделать то, чего так давно хотелось! Чертова Октавия, своими разговорами разбудившая глубоко спрятанные мысли о Лексе! Чертова жизнь! Приняв душ и немного придя в себя, Кларк все же решила, что нужно извиниться. Как бы стыдно это ни было, Лекса не заслуживает такого обращения, а значит, придется показать, что сегодняшняя Кларк вообще не знакома с вчерашней и очень сожалеет о случившемся. Кларк: Прости за то, что было вчера. Это не повторится. Она полдня ждала ответа, но Лексы не было в сети с вечера, и сообщения она не читала, и похмельная Кларк прошла уже через все стадии самоуничижения, возненавидела себя так сильно, что, казалось, дальше уже было некуда, и, когда она окончательно отчаялась, телефон возвестил о том, что Ватсап ожил. Лекса: Что именно? Кларк онемела. Из того, что она помнила, Лекса переписывалась с ней довольно долго. Или она так сильно обижена, что делает вид, будто тоже ничего не помнит? А может, это какая-то очередная игра — заставить Кларк унижаться и просить прощения? Кларк: Неужели мне нужно извиняться сразу за несколько вещей? Лекса: Это зависит от того, что ты помнишь. Кларк: Я помню, что написала тебе пьяная и несла всякую чушь. Это ужасно, и мне очень стыдно Лекса: Так ты и правда ничего не помнишь? Кларк: О господи, а что ещё было? Я все удалила вчера, чтобы не было так стыдно перечитывать… Прости! Честность с собой и признание своих ошибок — лучшее лекарство от больной совести. Лекса: На самом деле, ничего особенного ты не написала. Все нормально Кларк: Зачем же тогда ты меня дразнишь? Я уж подумала, что там черте что было. Лекса: Потому что ты очень мило волнуешься. Мило? Лекса считает ее милой? Кларк: Вчера мы сидели с подругами, и я чуток перебрала. Прошу прощения ещё раз. Лекса: Я поняла это. Кларк: Это происходит не всегда. Не хочу, чтобы ты считала меня пятничным алкоголиком. Лекса: Я вспомнила про метр текилы. И про девичник. Надеюсь, ты будешь в силах дожить до его конца. Вчера ты путала буквы)) Кларк: Мне стыдно. Я сама не знаю, почему написала тебе вчера. Это был спонтанный порыв. Лекса: Судя по тому, что я сама попросила твой номер, я не против, чтобы ты мне писала. Но я бы предпочла, чтобы ты наутро помнила об этом. Кларк: Я бы не написала, если бы не выпила Лекса: Почему? Кларк раза три начинала писать и стирала написанное. Действительно, почему? Разве невеста брата Лексы не может прислать ей сообщение? Ну, что-то вроде «привет, как дела?» или другую банальную глупость. В конце концов, они скоро станут родственницами, и разве это такое уж большое дело? Люди постоянно пишут друг другу всякий бред, и не нужно делать из этого бог весть что. Кларк: Я бы не решилась. Лекса: Тогда, возможно, тебе стоит пить чаще)) шучу Кларк: Приму это как предложение)) Лекса: Это оно и есть. И все. На этом переписка закончилась. Закончилась в тот день, но не прекратилась совсем, потому что прошла неделя, и Кларк все собиралась сама написать Лексе и думала об этом все семь дней от пятницы до пятницы и никак не могла придумать достойный повод, чтобы можно было начать общение, как вдруг вечером накануне выходных (абсолютно на этот раз безалкогольным), ей пришло сообщение от Лексы. Лекса: Привет) Хочешь, я пришлю тебе фотографии оформления сада для свадьбы, а ты выберешь, что нравится? Я сегодня, наконец, занялась этим. Кларк: Конечно. Это было бы здорово! Спасибо. Лекса: Второй вариант неплох. Кларк: Мне больше нравится первый. Лекса: Остановимся на нем? Кларк: Да. Спасибо. Пауза. Кларк: Извини, что беспокою, мои подруги тут паникуют, что им придётся надеть на свадьбу. Особенно Октавия. Ей противопоказан розовый цвет. Лекса: Передай ей, что в чёрном на свадьбе она будет выглядеть странно. Кларк: Как ты узнала, что она обожает чёрное? Лекса: Ты мне рассказывала об Октавии, помнишь? На прогулке. Я ее очень живо представила. Кларк: Есть что-нибудь, чего ты не замечаешь? Лекса: Конечно. Я многого не замечаю. Кларк: Прости, что говорю это, но ты кажешься идеальной. Идеально собранной. В том смысле, что ты словно всегда ко всему готова. Лекса: Уверяю тебя, это не так. Я бы хотела быть ко всему готовой, но не могу. Но спасибо за комплимент. Кларк: И ты всегда потрясающе выглядишь. Черт, Кларк, что ты творишь? Лекса: Ты опять пьешь?)) Кларк: К сожалению, нет)) Лекса: Почему «к сожалению»? Кларк: Потому что я не смогу об этом забыть)) Это уже не праздный разговор, Кларк, вы же говорили о свадьбе, помнишь? Вернись к безопасной беседе о цветах и оформлении сада! Кларк: Просто мне кажется, что ты даже просыпаешься такой)) при макияже и т.д. Лекса: Если бы ты увидела, какой я просыпаюсь, ты бы поняла, что я далеко не идеальна. Кларк мысленно застонала. Почему все, что они пишут друг другу, кажется намеком на нечто большее? И да, она бы не прочь была увидеть, какой просыпается Лекса, увидеть бронзовый вихрь ее волос, рассыпанный по подушке, ее длинные ноги, скользящие по белым простыням, ее затуманенные после сна глаза… Да, ей интересно, как Лекса выглядит, когда просыпается. А ещё ей интересно, как Лекса выглядит, когда целует кого-нибудь. Но ведь ты почти знаешь это, Кларк. Там на выгоне ты почти узнала это. Хватит! Кларк: И какой ты просыпаешься? Лекса: Растрёпанная. Злая. Без кофе — зверь. Кларк рассмеялась. Кларк: А мне кажется, ты очень милая с утра Лекса: Тебе кажется)) Кларк заставила себя остановиться. Милая «дружеская беседа» увела ее туда, где солнечный свет обрамлял разметавшиеся по подушке буйные кудри Лексы, а эта территория была под запретом, и Кларк специально не стала отвечать Лексе на последнее сообщение, чтобы немного успокоиться, а заодно схитрить, ведь, когда ты оставляешь сообщение непрочитанным, можно ответить завтра и начать новый разговор, и тогда не придется прощаться… Кларк: Прости, я заснула вчера. Ты уже попила кофе? Лекса: Пью. Доброе утро. Она прислала Кларк фотографию, на которой красовались босые ноги в джинсах, закинутые на барную стойку. Рядом с ногами стояла чашка дымящегося кофе, но Кларк больше заинтересовали эти ноги — маленькие, с аккуратными пальчиками, ухоженные и безумно красивые. Она вспомнила, как неожиданно эротично выглядела босая Лекса во время их ужина с Беллами и Финном, и снова застонала. Переписка, начавшаяся, как пьяный порыв, вдруг затянула Кларк так, что ей совсем не хотелось останавливаться. Она очень надеялась, что Лекса вообще не имеет в виду ничего, присылая ей фото своих ног, однако где-то в глубине души понимала, что грань дружбы они почти перешагнули. Кларк: А как же «нельзя снимать в Хартфорд-Хаусе» и все такое? Лекса: Ну, во-первых, на моих ногах не написано, что они мои. А во-вторых, думаю, я могу тебе доверять, Кларк)) Теплая волна радости окатила Кларк от этого признания. Неужели Лекса Хартфорд действительно стала доверять ей, и разве могла она представить это ещё совсем недавно, когда они стояли друг напротив друга в оранжерее, и Лекса назвала ее потаскушкой своего брата? Кларк: Ты можешь мне доверять) и — спасибо) я знаю, как для тебя это трудно Лекса: Знаешь? Кларк: Знаю) ты не из тех людей, которые легко начинают кому-то доверять Лекса: И ты ещё говоришь, что это я все замечаю? Кларк: Может, это заразно? Лекса: Возможно) Кстати, сегодня я собираюсь встретиться с флористом. Ты не против, если я буду присылать тебе ее предложения, а ты оценишь? Кларк: Нет, конечно. Я до семи в больнице, но как смогу — буду отвечать. Так продолжалось всю весну. Каждый день, просыпаясь, они писали друг другу — чаще первой была Кларк, которая сознательно вечером не отвечала на последнее сообщение Лексы, но иногда разговор начинала Лекса, и это было особенно приятно. Понимала ли сама Лекса, что Кларк специально не отвечает ей, чтобы утром продолжить беседу, было неизвестно, но этот постоянный виртуальный разговор очень скоро вошёл в привычку. Кларк и сама не понимала, до какой степени она стала зависима от их с Лексой переписки. Такой способ общения вообще работает странно — не видя человека, ты теряешь нечто важное, что есть при живом общении, но зато можешь написать то, чего не скажешь в лицо, и потому, пользуясь непринуждённостью заочной беседы, Кларк и Лекса обсуждали все — почти все, что могли бы обсуждать подруги: кино, книги, художников, детство, учебу, и да, они не переходили ту тонкую грань, которую Кларк определила для себя как запретную — но за эти месяцы Лекса стала для нее чем-то большим, чем просто подруга по переписке или сестра жениха. Эти спокойные беседы, которые могли затухать и вновь загорались, их постоянство, явный интерес к ним Лексы, открывающейся для Кларк с иной стороны — все это стало важной частью жизни, и порой Кларк не могла представить, что было время, когда они не переписывались. Они перешли от настороженности и враждебности к близкой дружбе поразительно легко, и Кларк старательно убеждала себя, что чувство покоя и защищённости, которое ей дарит их переписка, это именно дружба, ведь так редко удается встретить человека, в котором тебе нравится абсолютно все — от внешности до характера, а Лекса была именно таким человеком. Ясно, что эти эмоции были вызваны тем, как прекрасно Кларк и Лекса ладили теперь, когда последняя перестала замыкаться в себе и стала шутить и доверять Кларк. Даже Беллами заметил, что Кларк стала больше внимания уделять телефону, и однажды вечером после ужина недовольно спросил, глядя, как она бегает пальцами по экрану: — С кем ты там все время переписываешься? Любовника завела? Кларк отвела глаза от последнего сообщения Лексы. — Что? Ты спятил? Я вообще-то общаюсь с твоей сестрой. И прибавила, сама не зная зачем: — Мы свадьбу обсуждаем. Свадьбу они, конечно, обсуждали, но очень редко, однако Беллами, услышав это, заметно посветлел. Ему, видимо, нравилось, что Кларк поладила с его сестрой, и это неприятно укололо Кларк как напоминание о том, что между ней и Лексой стоит Беллами. Ведь пока она не вспоминала о женихе, можно было представить, что они с Лексой познакомились сами по себе, отдельно от Хартфордов и предстоящей свадьбы, и делать вид, что эта переписка приведет к чему-то иному, нежели обычное общение двух подруг. — Вот как? В таком случае передавай ей привет. Кларк: Беллами передает привет. Лекса: Ты сказала Беллами, что пишешь мне? Ему, кстати, тоже привет. Кларк: А что, нельзя было говорить? Лекса: Нет, дело не в этом. Кларк: Он спросил, с кем я так много переписываюсь, и вообразил, что с любовником. Лекса: С любовником? Кларк почувствовала мгновенно похолодевшую атмосферу разговора и в очередной раз поразилась тому, как хорошо они с Лексой понимали друг друга. Кларк: Пришлось сказать, что это не любовник, а ты)) Лекса: Вероятно, мы действительно слишком много переписываемся. Кларк: Но мне это нравится. Надеюсь, я ещё не надоела тебе. Лекса: Я бы не писала тебе, если бы ты мне надоела. В начале мая Беллами сообщил Кларк, что он определил день свадьбы. Его новая должность (он заведовал уже не одним отделом, а целой их сетью), требовала постоянных поездок, и поэтому решено было пожениться 25-го, а до того Беллами должен был успеть закрыть все свои дела, чтобы после венчания сразу уехать в медовый месяц. — Ты поедешь в Хартфорд-Хаус одна, — сказал он Кларк. — Подготовьтесь там с Лексой и отцом, а я вернусь сразу перед свадьбой и уж потом буду только твой. Поехать в Хартфорд-Хаус одной? Ещё четыре месяца назад эти слова привели бы Кларк в ужас, однако теперь она не могла игнорировать волну счастья, которую ощутила, услышав просьбу (нет, это была не просьба, а, скорее, приказ, какой он мог бы отдать подчиненному) Беллами. Ведь там, в Хартфорд-Хаусе ее ждала Лекса, и впереди целая неделя без Беллами, неделя, когда они с Лексой будут обсуждать грядущую свадьбу, а это позволит им постоянно быть вместе! Кларк спрятала улыбку, готовую пролиться из ее глаз, и сдержанно сказала: — Ну, если нужно, я, конечно, поеду, но целая неделя, Белл! Он обвил ее талию руками и притянул к себе. — Она быстро пройдет, уверяю, да и ты там будешь не одна, а с Лексой, а накануне свадьбы приедут твои подруги и мама с дедом. Я знаю, ты не в восторге от Хартфорд-Хауса, но ведь это ненадолго. И вот она снова едет по сельской, извилистой, как змея, дороге, смотрит в холодный затылок шофера (на этот раз это был пожилой мужчина, а не молодой, но не менее сдержанный и вышколенный), думает о предстоящей неделе, и только отсутствие рядом Беллами нарушает установленный порядок, да ещё то, что в руках у Кларк телефон, а в нем непрочитанное сообщение от Лексы, написанное в ответ на «я скоро буду». Кларк специально не открывала его, оттягивая момент, когда увидит на горизонте заросший зеленью Харфторд-Хаус и почувствует, что вот ещё немного — и она увидит ту, которая за прошедшие четыре месяца стала скорее образом, нежели реальным человеком. Лекса: Я пока занята, встретить тебя не смогу, но вечером жду на ужин. Мне нужно кое-что обсудить с тобой. Что может хотеть «обсудить» Лекса? Наверное, опять что-то по поводу свадьбы, ведь за прошедшее время они не так много и говорили о церемонии, а продумать нужно было многое. Неделя, которая осталась до того, как Кларк станет миссис Хартфорд, не слишком большой срок, даже несмотря на то, что свадьбу решили устроить скромную — Беллами пригласил нескольких своих друзей по Оксфорду, а Кларк — только Октавию и Рейвен, остальные же гости все были близкими родственниками. Кларк: Жаль, я надеялась, что мне не придется сидеть целый день в комнате. Лекса: Не ной. И тебе не придется сидеть в комнате. Я устроила тебе встречу с портнихой, она придет в два часа, так что готовься. Фасон платья, которое ты выбрала, и размеры, твои и подруг, я ей уже отослала, так что сегодня она тебе покажет варианты платьев подружек невесты и твое платье, его осталось лишь подогнать. Потом Индра озвучит тебе меню, ты должна его одобрить. А ещё в шесть часов составишь Мэри компанию, она хочет покататься верхом. Кларк: Звучит как приказ))) Лекса: А это он и есть. Я твой организатор, и теперь ты будешь делать все, как я скажу. Целую неделю! Кларк: Мне нравится, когда ты командуешь. Лекса: Неужели? Я запомню) Кларк: Я уже тут, кстати. Хартфорд-Хаус, увиденный Кларк впервые после долгой зимы, вновь поражал великолепием весеннего цветения. Вокруг дома разрослись пышные деревья, пионы на подъездной дороге источали сильный сладкий аромат, а возле входной двери суетились рабочие в цветных робах: они доставали из фургона с изображением огромной цветущей розы какие-то странные конструкции, похожие на арки. Джон, встречающий Кларк, сообщил ей, что мистер Хартфорд находится «в отъезде» (ещё одна хорошая новость, подумала Кларк), затем отнес ее вещи и напомнил о визите портнихи, после чего удалился, оставив Кларк разбирать чемодан. Следующие четыре часа Кларк ощущала себя герцогиней, принимающей верноподданных. Сначала пришла портниха — высокая ухоженная блондинка средних лет, деловитая и решительная — и долго ходила вокруг стоявшей в одном белье Кларк, прилаживая и отмеривая куски ткани, деловито стуча длинными ногтями в планшете и бормоча под нос что-то очень непонятное. Затем она показала Кларк изображения уже раскроенных платьев подружек невесты, и пришлось убеждать её, что кринолины у нарядов слишком пышные, а кружев на лифе слишком много. Кларк, смирившаяся с тем, что её платье будет классически-свадебным и будет украшено кружевами (они действительно смотрелись красиво, несмотря на то, что она предпочла бы простое платье-футляр), представила себе реакцию Рейвен и Октавии, мысленно застонала и с удвоенным рвением ринулась в бой с портнихой. В конце концов, ей удалось убедить непреклонную даму сделать юбки уже и убрать кружева, а вырезы, наоборот, увеличить. Портниха сдалась, однако осталась недовольна — Кларк поняла это по её поджатым губам, когда она выходила. Не успела Кларк отдохнуть от визита портнихи, как явилась Индра — все такая же суровая, в сером костюме, состоящем из юбки и пиджака, с неизменной шапочкой на курчавых волосах. Она пригласила Кларк в столовую, и следующий час они вместе с миссис Норрис мучили Кларк, объясняя ей, что такое панакота, чем хорошо фрикасе и почему лосось более изысканная рыба, чем форель. Кларк, которой было решительно все равно, форель будет или лосось, терпеливо слушала, кивала (по правде говоря, она умирала с голоду, но спрашивать о еде у миссис Норрис и Индры у нее желания не было), затем отпросилась (да, именно отпросилась) «выйти» и, попав в уборную, первым делом написала сообщение Лексе. Кларк: Ты знаешь, что к шотландским лангустинам со сливочным сыром подходит исключительно копченый лосось, иначе вкус не раскроется? Лекса ответила почти сразу. Лекса: Смотрю, тебя там совсем замучили? Держись) Кларк: Я даже не знаю, черт побери, что такое лангустины!!! Лекса: Просто соглашайся с Индрой, она знает, что подавать на стол)) Кларк: Я есть хочу, между прочим, а они мне твердят про спаржу в камаринской ветчине ((( Лекса: Обещаю вечером накормить тебя до отвала) в качестве компенсации)) скажи, что ты хочешь на ужин, приготовлю) Кларк: Только не лангустинов и не камаринскую ветчину), а вообще ловлю на слове! ладно, пойду, а то они вышлют за мной поисковую команду) Лекса прислала ей улыбающийся смайлик, и Кларк, умиленная до безобразия, вернулась в кухню, где её песочили ещё полчаса, не отпустив до тех пор, пока не был обсуждён каждый ингредиент каждого блюда, а также и посуда, в которой все это должно было быть подано. Спасла Кларк Мэри Хартфорд, появившаяся в тот момент, когда миссис Норрис уже начала рассказывать Кларк о том, как правильно нужно готовить сироп из бузины. Вид улыбающейся дородной женщины до того обрадовал Кларк, что она кинулась к ней, глядя умоляющими глазами, и Мэри, верно истолковав молчаливую просьбу Кларк, сообщила Индре и миссис Норрис, что им пора кататься. Кларк переоделась в джинсы и толстовку с надписью «Оксфорд», позаимствованную у Беллами, и два часа ездила с Мэри по округе (ей дали все ту же Луну), и Кларк с тоской вспоминала их поездку с Лексой, постоянно украдкой вздыхая, ибо неутомимая монотонная болтовня Мэри раздражала её так же, как тихое жужжание невидимого комара. Приближался вечер, на поля легли голубоватые тени, солнце окрасило верхушки тополей и дубов, и потянуло сладким запахом нагретой за день земли. Рабочие начали убирать инструменты, заворчали двигатели фургонов, и Мэри с Кларк, наконец, вернулись в поместье. Спешившись и вручив поводья Луны Питеру, Кларк извлекла из кармана телефон и обнаружила непросмотренное сообщение от Лексы. Лекса: Я закончила, приходи, как сможешь, только не говори Мэри, что идёшь ко мне, иначе мы весь вечер будем слушать ее болтовню. Соври, что устала и поужинаешь в своей комнате. Кларк едва заметно усмехнулась. Значит, теперь они с Лексой ведут себя как две шестнадцатилетние девчонки, сбегающие от третьей, чтобы не общаться с ней? Увидеть эту сторону Лексы было ещё интереснее. А в детстве она делала что-то подобное? Обманывала строгих учителей, чтобы посмотреть кино или поболтать с подругой? Сбегала с уроков ради свидания в Макдональдсе? Целовалась на заднем сиденье машины? — Какие планы на вечер? — Мэри подошла ближе и мельком взглянула на телефон в руках Кларк. — Все разъехались, в поместье никого, кроме нас двоих и Лексы, но она почти всегда ест у себя. Может, поужинаем вместе? Кларк придала своему лицу сочувственно-уставшее выражение. — Извините, Мэри, я уже не планирую спускаться. Я жутко устала, сегодня был тяжелый день. — Как жаль! Придётся ужинать в своей комнате. Опять… — И мне жаль, Мэри. И ни капли мне не жаль, думала Кларк, выходя из дома и воровато озираясь по сторонам, словно опасаясь, что из-за ближайшего куста выскочит Мэри Хартфорд. Ни капли не жаль, улыбалась она, когда быстро шла по лужайке к домику Лексы, глядя, как приближается его красная островерхая крыша. Ужинать с Лексой вдвоём… наедине — это настоящий подарок судьбы, и никакая Мэри Хартфорд им сегодня не помешает, и никто не сможет отнять внимание Лексы у неё, Кларк. Она свернула на лужайку перед домом и вдруг остановилась, остро ощущая запах зелени, тёплый ветер на коже и своё собственное, тяжело бьющееся в груди сердце. Ладони её вспотели. Деревянная дверь дома Лексы словно гипнотизировала Кларк, но сделать эти несколько шагов она не решалась, так и стояла, глядя на освещённые окна гостиной, и лишь спустя несколько минут, вспомнив о камерах, бесстрастно наблюдающих за ней с деревьев, решительно поднялась по ступенькам на крыльцо и постучала.