О надежде молчи до конца

Лекса открыла дверь почти сразу, и, хотя на ее лице не было улыбки, Кларк почувствовала, что Лекса рада ее видеть. Это ощущалось в изгибе полных губ, в мгновенно потеплевшем взгляде и в тоне низкого голоса, когда Лекса сказала, оперевшись рукой о косяк: — Добрый вечер. — Привет, — ощущая, как бешено забилось ее сердце, отозвалась Кларк и, перед тем, как войти, с опаской оглянулась на деревья с камерами. Почему-то они ее нервировали, напоминая о том, о чем думать не хотелось — что в этом доме есть мистер Хартфорд, и он незримо присутствует всюду, куда бы она ни пошла. Лекса, впрочем, ничего не заметила. Она слегка посторонилась, пропуская Кларк в прихожую, и остановилась, скрестив руки на груди и глядя, как девушка снимает куртку. — Мэри тебя не засекла? — с усмешкой спросила Лекса, забирая куртку у Кларк и вешая на крючок. Та облегченно рассмеялась. — Нет, но я шла по лужайке с таким видом, что, если бы кто меня увидел, то решил бы, что я обокрала Хартфордов. Лекса издала легкий смех, который разбередил и без того натянутые нервы Кларк. — Да, если бы она тебя засекла, это было бы неловко. Мэри может быть очень навязчивой. — Я заметила. Кларк застенчиво улыбнулась, оглядываясь по сторонам. Прихожая выглядела точно так, какой она ее помнила: деревянные стены с множеством резных светильников, теплый паркет под ногами, запах сосны и чего-то цветочного, свежего. Все было в точности таким же, вот только ощущения изменились — теперь Кларк ощущала себя ещё более неуверенно, нежели в прошлый раз, и причина этого была тут — стояла, глядя на нее, у стены, стройная, хрупкая и какая-то опасно мягкая. — Поэтому мое лучшее оружие против неё — притворяться, что у меня депрессия, переходящая в невроз, — сказала Лекса, делая большие глаза. — Когда она слишком навязывается, я изображаю, будто сейчас слечу с катушек, и Мэри сразу отстаёт. Кларк удивленно посмотрела на Лексу, которая оперлась плечом о стену и стояла с лукавой улыбкой на лице, словно безмолвно спрашивая «хитро, да, Кларк?». — Вот как? Ты, правда, так делаешь? — Угу, — кивнула Лекса. — Иногда репутация ненормальной очень полезна. Она и шутила, и не шутила одновременно, и Кларк вдруг подумала о том, что тогда на Рождество сказал ей Джаха. Она порой вспоминала о его словах, пытаясь игнорировать тоскливое чувство, появляющееся при этом, но Лекса за эти четыре месяца переписки ничем не показала, что она хотя бы чуточку больна, наоборот, общение с ней было чуть ли не самым адекватным в жизни Кларк, одна из подруг которой любила разбивать бутылки о головы пьяных парней, а вторая трахала все, что движется, и выкидывала окурки в окно. Лекса была сдержанной, воспитанной, могла поддержать любую тему и обладала прекрасным чувством юмора. По сути, все ее странности сводились к тому, что она пять лет не выезжала из Хартфорд-Хауса и прятала что-то за закрытой дверью своего дома. Да, ещё был какой-то нервный срыв, но ведь это произошло много лет назад, да и о срыве говорил только Джаха, а Беллами, например, знал об этом со слов отца, но сам никогда не видел Лексу в этом состоянии. К тому же, как понимала Кларк, настоящие психи не осознают, что они психи, а Лекса только что сказала, что «репутация ненормальной может быть полезной». Разве это не свидетельство того, что она очень даже здорова? А интересно, психи бывают такими привлекательными? — Кларк? Она поняла, что Лекса обращается к ней, очнулась от своих мыслей и посмотрела в удивленные зеленые глаза. — Ты что? — Прости, — смутилась Кларк. — Я просто задумалась. Лекса двинула уголком рта, будто бы мысль о том, что Кларк задумалась, ее позабавила, затем указала рукой на арку, за которой располагалась гостиная. — Прошу. Сегодня Лекса была одета ещё более просто, нежели в тот предрождественский вечер: на ней были свободные тренировочные брюки и серая обтягивающая майка. Грива каштановых волос падала на спину, золотясь в приглушённом свете настенных лампочек, и двигалась Лекса спокойно и уверенно — впрочем, как и всегда. Она словно олицетворяла собой безмятежный и строгий покой, и Кларк снова задала себе вопрос — могло ли быть правдой, что Лекса Хартфорд — ненормальная? — Выпьешь? Лекса кивнула на журнальный столик между диванами, на котором стояли хрустальный графин с виски и два стакана. Кларк, стоя у входа, огляделась по сторонам, вспоминая и камин, и «Лесоруба», и огромное окно, в которое тянуло свежестью, и барную стойку, сверкающую бутылками и свисающими с подставок бокалами. Приглушённый свет лился из нескольких настенных светильников, за окном уже стемнело, и в камине уютно потрескивали дрова — май выдался не очень тёплым. — Виски? — нервно спросила Кларк, глядя на янтарную жидкость в графине. Лекса пожала плечами. — Я заметила, что ты не любишь вино. Когда ты была здесь прошлый раз, то ты пила его неохотно и периодически морщилась. И за ужином в особняке ты всегда выбирала виски, а не вино. Кларк покачала головой в знак того, что она шокирована, и приняла из рук Лексы налитый на одну треть стакан. — Ты и вправду все замечаешь, да? Лекса кивком указала Кларк на диван. — Это простая наблюдательность. Ничего себе простая наблюдательность, подумала Кларк, заметить, что невеста брата морщится, когда пьёт вино, во время ужина с тобой — это несложно. Но запомнить, что она выбирала за ужином, когда вокруг была куча других людей, — это уже нечто иное. Она села на диван напротив картины, занимавшей ее воображение ещё тогда, зимой. Лекса устроилась напротив: она села боком, поджав длинные ноги и держала стакан лениво и небрежно, перекатывая его в пальцах. — Я давно хотела спросить, — Кларк пригубила виски (как всегда, превосходный) и указала стаканом на «Лесоруба», который стоял спиной, глядя на бесконечные синие просторы леса. — Я ведь права, это оригинал? Лекса отпила глоток виски и кивнула с легким удивлением. — Не думала, что ты знаешь Хомера, — сказала она немного смущенно, и Кларк покачала головой. — Это сейчас было обидно. Значит, у меня такой вид, будто я не могу разбираться в искусстве? Лекса подняла темные брови. — Нет, — спокойно ответила она. — Я не это имела в виду. Просто по тебе не скажешь, что тебе могут нравиться… такие работы… Хомер неоднозначен. Кларк рассмеялась. Как элегантно Лекса пыталась завуалировать то, что хотела сказать на самом деле — что Кларк не похожа на интеллектуалку. — Я что, выгляжу, как чирлидер? Потому что мне об этом говорили. Алкоголь уже проник в кровь, в груди стало тепло, по венам пробежало будоражащее ощущение чего-то огромного, что нельзя вместить. Лекса с улыбкой покачала головой. — Не могу сказать, что ты похожа на чирлидера, но да, когда я увидела тебя в первый раз, то подумала, что ты… Она запнулась, и Кларк услужливо подсказала, смеясь: — Потаскушка. Легкий румянец залил щеки Лексы, и это тоже было очаровательно. Она с упреком покачала головой. — Ты будешь всегда мне это припоминать? Кларк кивнула, улыбаясь. — Не могу отказать себе в удовольствии. Ты просто не представляешь, что со мной было, когда я вышла из той оранжереи. Думала, вернусь и убью тебя, честно. Лекса кивнула: — Это было написано на твоём лице. — Мне и так было не по себе в вашем доме, а тут ты, и я к тебе со всей душой, а ты мне в ответ — «потаскушка». Я была очень зла. — Я тоже была зла на тебя, — вдруг сказала Лекса спокойно, однако Кларк почувствовала, что за ее обманчиво-холодным тоном скрывается нечто безумно важное. — Беллами никогда никого не привозил в Хартфорд-Хаус, и, когда он сказал, что приедет с девушкой, я отреагировала неоднозначно. — Но почему? Лекса нервно пожала плечами. — Наверное, потому, что наша жизнь текла так упорядоченно, в ней все было известно заранее, все одинаково, и тут ты… врываешься в этот мир, и я… не была к этому готова. Кларк поняла, что хотела сказать Лекса, но сдержаться не могла: — Но как же ты можешь здесь жить? И так жить — словно похоронив себя здесь заживо! Как будто тебе не двадцать семь, а сто двадцать семь! Лекса! Сказала — и сама испугалась, представив, как вдруг наполнится холодом взгляд той, что сидит напротив, и как она укажет стаканом на дверь со словами «убирайся прочь, Кларк Гриффин». Но вместо этого Лекса вдруг улыбнулась легко и сказала: — Мне двадцать восемь. — Что? — Ты ошиблась, мне двадцать восемь, Кларк. Хотя в остальном ты… права. Жить так довольно сложно. Она замолчала резко, будто хотела сказать что-то ещё, но не смогла, и обе девушки застыли в безмолвии, повисшем между ними как тень невысказанного и непережитого. Кларк молчала, потому что у неё вдруг резко и мучительно сжалось сердце. Она задала себе вопрос, что именно имела в виду Лекса, говоря, что Кларк «ворвалась» в их жизнь. Почему молчала Лекса, было неизвестно. Ее лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, лишь тонкие нервные пальцы выдавали состояние девушки — они то сжимались, то разжимались на гладкой поверхности стакана, и глаза смотрели как-то сумрачно и немного отрешенно. Потом она взглянула на Кларк и глубоко вдохнула воздух — Кларк заметила, как расширилась ее грудная клетка. — Пожалуй, такой разговор нельзя вести на пустой желудок, не считаешь? Кларк с облегчением улыбнулась. — Я думаю, да. Я ужасно хочу есть. Лекса поставила стакан на столик и легким грациозным движением поднялась на ноги. — Пойдём на кухню. И напряжение словно ушло. Следуя за Лексой по коридору, Кларк опять думала о том, как Лексе живётся одной в этом доме. Скучает ли она по утрам? Хочет ли быть с кем-то, ложась вечером в постель? А может, кто-то приходит к ней иногда, скрашивает одинокие ночи? И странная ревность обожгла грудь Кларк при мысли о каком-то мужчине (или женщине?), который воровато, под покровом ночи, проскальзывает в спальню Лексы и склоняется над ней, видя протянутые призывно руки. — Чего бы ты хотела? — спросила Лекса, оборачиваясь, когда они вошли в кухню. Кларк заметила, что свет был приглушен и горела только лампочка над вытяжкой да ещё одна небольшая, у окна. В кухне, как и тогда, под Рождество, царил идеальный порядок — словно здесь никто не жил и не готовил, а само это место было лишь снимком для рекламного проспекта с изображением «кухни вашей мечты». — А какой у меня выбор? — усмехнулась Кларк, пытаясь насмешкой замаскировать свою неуверенность. Лекса подошла к огромному двухкамерному холодильнику, стоявшему возле окна, и открыла левую дверцу. Внутри ровными рядами стояли продукты, бутылки, упаковки, и при виде этого безупречного порядка Кларк не удержалась от восхищенного присвиста. — Господи, как у тебя это получается? — Что? — нахмурилась Лекса, отвлекаясь от созерцания содержимого холодильника. — Поддерживать такой порядок в холодильнике. Лекса вдруг сжала зубы — Кларк заметила движение ее нижней челюсти. — Ко мне приходят убираться, — с едва заметным напряжением сказала Лекса, и Кларк обругала себя за бестактность. Впрочем, лицо Лексы тут же посветлело, и она улыбнулась. — Хотя иногда я делаю это и сама. Когда становится слишком скучно. — Ты же говорила, тебе не бывает скучно, — парировала Кларк. Лекса, все ещё держа рукой открытую дверцу холодильника, слегка повернулась к ней. — Вообще почти никогда. Моя мама всегда говорила, что умному человеку не бывает скучно. И она подняла обе брови, как бы говоря — ну и что ты на это скажешь, Кларк? Кларк кивнула: — То, что ты считаешь себя очень умной, я поняла давно. — Не оскорбляй женщину, которая хочет приготовить тебе еду, Кларк, — без тени улыбки сказала Лекса, однако глаза ее смеялись. — Тут ты права, — Кларк подняла обе руки вверх. — Умолкаю. — Так что приготовить? Если хочешь, у меня есть замороженные блюда от повара из особняка, я их храню на случай, если не хочется возиться с готовкой. Кларк подошла ближе, глядя на Лексу. — Тогда давай. Не хочу, чтобы ты одна готовила, раз уж выяснилось, что я совершенно безнадёжна на кухне. Она смотрела на нагнувшуюся перед морозилкой Лексу, которая рылась в одном из ящиков. Майка ее сползла вниз, открыв часть загорелой спины. — Вот, — Лекса, чуть покрасневшая от согнутого положения, выпрямилась, держа в руке большой пластиковый контейнер. — И ты не безнадёжна на кухне. Готовить могут все. — Это что, цитата из Рататуя? — улыбнулась Кларк, упираясь локтями в столешницу. Лекса поставила контейнер на стол и сняла крышку, изучая содержимое. Потом подняла большие глаза на Кларк. — Ты не похожа на крысёнка, но суть уловила. — Просто, — Кларк пожала плечами, — мама никогда не подпускала меня к кухне, а потом это просто потеряло смысл. Ну, знаешь, когда я стала подростком, мы ели в Макдаке или КФСи, либо в школьной столовой. А потом я поняла, что совершенно утратила какое-либо желание учиться готовить. Лекса, удовлетворившись видом и запахом еды, подошла к большой микроволновой печи и поставила контейнер внутрь. Потом нажала несколько кнопок и обернулась к Кларк. — Значит, ты не была мирным подростком? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Из тех, знаешь, что читают целыми днями и всегда делают домашнее задание? Кларк помотала головой, и ее белокурые волосы разметались по плечам. — Нет, что ты. Я была ужасной оторвой. Даже страшно иногда вспомнить. Лекса, извлекавшая из холодильника овощи, заинтересованно подняла брови. — Что именно страшно вспоминать? Кларк замялась. — Знаешь, чтобы рассказывать это, мне нужно больше виски. — Слишком стыдно? — Угу. Мягко усмехнувшись, Лекса, прижавшая двумя руками к груди пакет с овощами, кивнула на дверь кухни. — Почему бы тебе тогда не сходить за графином, а я пока нарежу овощи. Войдя в гостиную, Кларк мельком посмотрела на стоявший у окна большой книжный шкаф и, не удержавшись, подошла ближе, изучая корешки книг. Надо же… Лекса любит классическую литературу. Или все аристократки любят? Или им положено это любить? Некоторые книги были новыми, другие уже растрепались до того, что разбухли и с трудом влезали на полку. Проводя пальцем по корешкам, Кларк заметила несколько фотографий в рамках, висящих на стене сразу за шкафом. Здесь были Лекса и Беллами, ещё маленькие, оба в смешных костюмах зверюшек — вероятно, фото было сделано во время семейного праздника. Была Лекса и одна — она стояла возле пышных кустов роз, держала ножницы для стрижки кустов, и на вид ей было лет семнадцать. И она так широко улыбалась, что Кларк не сразу узнала в этой юной хохотушке ту сдержанную холодноватую аристократку, какой стала Лекса спустя десять лет. Она выглядела… счастливой по-настоящему. Значит, вот как это было? Распущенные по плечам вьющиеся волосы, длинные ноги в широких шортах, хрупкие плечи, беззаботная улыбка, сияющие глаза. Кто видел ее такой? Кто снимал это фото и кому она так сладко улыбалась, стоя возле кустов роз, названных в ее честь? — Кларк! — негромкий голос с кухни заставил ее вздрогнуть и воровато отскочить от шкафа, словно застуканной на месте преступления. — Иду! Она прихватила графин с виски, тумблеры и вернулась на кухню, где Лекса, повязав тонкую талию фартуком, резала овощи на большой разделочной доске. Возле неё стояла прозрачная миска, на дне которой уже высилась горка нарезанного кружочками редиса. — Ты чего так долго? — Лекса бросила на Кларк немного настороженный взгляд, словно она сквозь стену видела, как Кларк украдкой рассматривала ее фотографию. — Да просто… — Кларк поставила стаканы на стол. — Изучала твои книги. Брови Лексы, тонкие и густые, взлетели вверх. При этом руки ее продолжали двигаться, нарезая кружочки огурцов с поразительной быстротой и сноровкой. — Ты сегодня меня удивляешь, Кларк, — левый уголок рта Лексы дернулся в полу-улыбке. — Сначала Лесоруб, затем книги… — Кстати, ты не ответила про Лесоруба, — Кларк налила половину стакана виски себе и половину Лексе. Лекса ножом смела надрезанные огурцы в миску и, прищурившись, кивнула без единого намека на гордость или бахвальство: — Да, это подлинник. Мне его подарили. — Ничего себе! — Кларк подала ей наполненный стакан, и, когда Лекса забирала его, пальцы их соприкоснулись, напомнив Кларк выгон, морозный ветер, тёплую ладонь, обхватившую ее руку, прикосновение груди к спине, изумрудные тёплые глаза, такие яркие на фоне белого снега и красной куртки. Вероятно, все это моментально отразилось на ее лице, потому что Лекса вдруг застыла, как удав перед кроликом, и глаза у неё стали огромными и очень глубокими. Кларк кашлянула, пытаясь прогнать наваждение и немного успокоиться. — А та фотография? — хрипло спросила она, кивая на дверь в гостиную. — Какая фотография? — взгляд у Лексы стал колючим, моментально утратив глубину и нежность. Громко засигналила микроволновка, и Кларк вздрогнула от неожиданности. — Та, на стене возле шкафа. Где ты стоишь возле кустов роз. Ты на ней совсем другая. Лекса остановилась у микроволновки, и по ее плечам и неестественно прямой спине Кларк видела, что вопрос о фотографии задел девушку. Преувеличенно медленно Лекса открыла дверцу микроволновки, извлекла горячий контейнер и осторожно поставила на стол перед собой. — Я и была тогда другой, — тихо сказала Лекса, не оборачиваясь, Кларк вдруг ощутила невероятное желание подойти и обнять ее, прижать к себе, утешить, забрать себе эту боль, которая так и сочилась из каждого произнесённого слова. — Это произошло тогда? Тот срыв, о котором говорил Беллами? Лекса вдруг резко обернулась, обжигая пронзительным взглядом, скрестила руки на груди, приподняла подбородок. — Не думаю, что хочу говорить об этом, Кларк. И пока Кларк стояла, ощущая тупую боль в груди, и молча глотала обиду, мягко добавила: — Пока нет. Потом они ели в гостиной: Лекса выложила содержимое контейнера (это оказалась паэлья с морепродуктами) в две тарелки; салат из огурцов, редиса, помидоров и сельдерея заправила перцем, лимонным соком и бальзамическим уксусом, налила им обеим ещё по порции виски, и они, прихватив все это, переместились в гостиную, где уже настолько стемнело, что пришлось включить одну из свисающих с потолка на длинных шнурах ламп. Кларк глянула на часы — почти восемь. Интересно, а уместно будет предложить Лексе посмотреть после ужина фильм, например? Друзья ведь так делают, не правда ли? Хотя телевизора в гостиной не было, и Кларк предположила, что если он и есть у Лексы, то, скорее всего, висит в ее спальне. — А теперь, — сказала Лекса, когда они уселись друг напротив друга и подняли стаканы с виски, чокаясь, — расскажи о своём темном прошлом. Кларк удивленно воззрилась на нее. Если у кого из них двоих и было темное прошлое, то это была Лекса, и эти слова, которые могла бы одна подруга сказать другой во время обычного ужина теплым майским вечером, здесь, в этой обстановке, прозвучали как-то странно. — Ты правда хочешь это услышать? — Кларк почувствовала, как заполыхали ее щеки. — Ты начала, так уж закончи. Мне и правда интересно. Хочу представить тебя в те годы, когда ты носила мини-юбки и хамила учителям, — усмехнулась Лекса, ставя стакан на стол. — О, ты даже не представляешь, — Кларк отпила глоток виски. — Мы с Октавией доводили учителей до слез. — Как? — Ты хочешь услышать одну из этих жутких историй? — рассмеялась Кларк. — Боюсь, ты выгонишь меня ещё до того, как я закончу первую… Лекса улыбнулась и отправила в рот полную вилку салата. — Неужели они так ужасны? — Боюсь, что да. Ладно, раз уж ты просишь… В общем, у нас была учительница по физике, мисс Гроувз, и однажды она занизила Октавии оценку, потому что терпеть ее не могла, ну, а Октавия, соответственно, отвечала ей тем же. И мы с Октавией прокололи шины ее Форда, а на бампере гвоздем написали — «сука Гроувз». Она замолчала, увидела брови Лексы, приподнятые в шутливом осуждении, и приложила ладонь к покрасневшей щеке. — А у тебя тоже были счёты с этой Гроувз? Кларк помотала головой. — Нет, я просто думала, что, раз обижают мою подругу, то я обязана помочь. В общем, естественно, нас видели или камеры там были, не помню, ну, и дознались. Вызвали к директору, начали песочить. Грозили исключением, тюрьмой и прочим таким. Октавия во всем призналась. Она не стала говорить Лексе, что тогда единственный раз видела, как Октавия плачет. Октавии, выросшей в детдоме и повидавший виды, стали всерьез угрожать возвращением в колонию, в которой Октавия уже бывала во время бурного детства, и она расклеилась. А Кларк все равно молчала. — А ты? Глаза Лексы горели. В свете камина и нескольких ламп они выглядели темными и невероятно глубокими. Кларк перевела взгляд на ее приоткрытые губы. — Я молчала. Они вызвали родителей и стали угрожать уже им, но я все равно не сказала ни слова. Кларк замолчала, глядя, как огонь в камине пляшет по сложенным поленьям. — Так и молчала до конца, — усмехнулась она, переводя взгляд на Лексу. — И чем все кончилось? Кларк пожала плечами. — Меня приговорили к общественным работам. А Октавию перевели в другую школу. — Почему ее перевели? — Чтобы держать нас подальше друг от друга. Лекса усмехнулась. — И тем не менее, вы с ней подруги? Кларк кивнула. — Мы с ней всегда были подругами. Потом они замолчали, и каждая расправлялась с содержимым своей тарелки, и это молчаливое согласие было приятным. Кларк чувствовала, что они молчат не потому, что им нечего сказать друг другу, а потому, что они хотят сказать слишком много, а потому вынуждены молчать. Она доела паэлью и блаженно откинулась на спинку дивана. — Это было потрясающе, спасибо! Лекса удовлетворенно кивнула. — Лучше, чем моя лазанья? — Нет, — Кларк расплылась в широкой улыбке, и получила в награду смущенный взгляд зелёных глаз. — Лучше твоей лазаньи нет ничего! — Хорошо, — кивнула Лекса довольно. — Тогда помоги мне отнести посуду на кухню, а потом я покажу тебе кое-что. Кларк с удивлением поднялась, беря свою тарелку и салатницу. — Это и есть то, о чем ты хотела поговорить? — Да, — Лекса кивнула через плечо и ногой открыла дверь в кухню — руки у нее были заняты тарелками и стаканами. Они поставили грязную посуду на стол, выключили свет и вернулись в гостиную. Лекса обошла барную стойку и опёрлась локтями о гладкую поверхность. Кларк, остановившись напротив, смотрела на неё во все глаза. Потом, словно смутившись, отвела взгляд. Почему рядом с Лексой ей все время приходится напоминать себе, что пялиться нельзя? — Помнишь, в Рождество ты хотела войти в одну комнату, но она оказалась заперта? — Лекса смотрела серьезно, но в глубине ее глаз плясали смешинки. Кларк смутилась. — Да, это было неловко, прости. Обычно я не такая любопытная. — Ты знаешь, кто такая Хеда, Кларк? — неожиданно спросила Лекса, и глаза ее стали ледяными, однако Кларк уже научилась понимать, что этот лёд направлен не против нее. Кларк, нахмурившись, снова посмотрела на ее безмятежное и твердое лицо. — Хеда? Лекса серьезно кивнула. — Да, знаю, конечно, — сказала Кларк, пожимая плечами. — Таинственная лондонская художница, чьи картины продаются за сотни тысяч евро… Которую никто никогда не видел и все гадают, как она выглядит, как ее настоящее имя, и… Она замерла, открыв рот, и потрясённо уставилась на сдержанно и вместе с тем тепло улыбавшуюся Лексу. — Ни хрена ж себе! Так это ты — Хеда? Та самая Хеда? Лекса развела руками. Ее глаза сияли в свете ламп. Кларк, качая головой, смотрела на нее, не в силах поверить в услышанное. — Я просто в шоке, Лекса! Так это ты  — Хеда? Таинственная Хеда, о которой гуляет столько слухов и сплетен, чье имя треплют все, кто хоть немного понимает в искусстве? А ты вообще знаешь, что в интернете делают ставки на то, кто ты и как выглядишь? И люди реально вкладывают в это деньги! И вообще… Лекса с улыбкой кивнула. — Да, я видела эти твиты. Их всегда забавно читать. Однако там лидирует предположение, что Хеды на самом деле нет, а ее картины — это рекламный проект какого-то миллионера. — Поверить не могу… — прошептала Кларк, качая головой. — Ты — Хеда! Та самая! А ты знаешь, что моя мама с ума сходит по твоим картинам? Особенно по той, которая называется «Аркадия». Она даже кружку себе купила с репродукцией! Она считает, что Хеда гениальна! То есть… ты гениальна… Лекса снова легко улыбнулась. Чувствовалось, что она довольна реакцией Кларк, однако сдержанность, присущая ей от природы, одержала верх над эмоциями. — Но как… как тебе удается скрывать это? — Кларк вдруг поняла, что сейчас просто засыпет Лексу вопросами. — Как удается продавать картины? Как ты все это устроила? — Мне постоянно привозят продукты и одежду. Один из подрядчиков — мой агент. Он связан контрактом о неразглашении, так что никому ничего не говорит. Я передаю ему картины, а он выставляет их в Лондоне, за что и получает круглую сумму. — А твой отец? Он знает об этом? А Беллами? А кто вообще знает, что ты — Хеда? — Беллами в курсе, как и Финн, а вот отец не знает и не должен узнать, хорошо? Беллами я могу доверять, надеюсь, что и тебе тоже. Кларк посмотрела на ее озабоченное лицо и кивнула. — Конечно, ты можешь мне доверять, но… я до сих пор поверить не могу, что ты это все так ловко провернула! Мысль ее заработала. Значит, Лекса вовсе не живет за счёт отца! Она богата сама по себе, но как, как ей удаётся так ловко водить его за нос? И после всего этого Джаха будет утверждать, что Лекса — сумасшедшая? И что ее держат в этом доме как маленькую девочку, за которой нужен присмотр? Как бы не так! Лекса оказалась умнее и хитрее всех… — А камеры перед твоим домом? — вспомнила Кларк. — Я думала, отец и Джаха тебя пасут, не выпуская из дома… Лекса презрительно усмехнулась. — Ну и мнения ты обо мне. Я давно научилась обманывать эти камеры, Кларк. Они показывают только то, что мне нужно. Это дело рук Финна, который может с любой камерой сделать маленькое чудо. Кларк молча покачала головой, признавая свое поражение. Итак, что мы имеем? Мы имеем девушку, которую ты считала богатенькой и странноватой, и которая оказалась умнее всех, кто ее окружал. И мы имеем тебя, Кларк, которая сейчас стоит, приоткрыв рот, словно деревенская дурочка, и смотрит на эту девушку. И мы имеем то, что ты в нее влюбилась. Потому что, Кларк, давай смотреть правде в глаза, ты влюбилась первый раз в своей жизни, и это больше нельзя отрицать! — Пойдём со мной, — сказала вдруг мягко Лекса, подавая Кларк стакан, наполненный виски, и выходя из-за стойки. — Я покажу тебе то, что ты так хотела увидеть. И у меня будет ещё одна просьба, которую, надеюсь, ты выполнишь. Ведь выполнишь? Пока они шли по лестнице наверх, Кларк, огорошенная всем услышанным, подавленно молчала, глядя на прямые плечи поднимавшейся перед ней Лексы. Как же это вышло? Когда все полетело в тартарары? На выгоне, когда она впервые коснулась тебя? На том ужине, когда Финн интимно шептал ей что-то, а ты хотела, чтобы она посмотрела на тебя? Чтобы она всегда смотрела только на тебя… В столовой, когда ваши глаза встретились из-за плеча Беллами? Лекса подошла к двери и, извлекая из кармана маленький ключ, посмотрела на Кларк. Это был взгляд незащищённый, глубокий, словно омут, в котором так легко было утонуть. Она собиралась открыть эту дверь и показать Кларк, что за ней скрывается, и это был лучший подарок, который когда-либо делали Кларк в жизни. Сердце у нее болезненно сжалось. — Прошу. Перед Кларк оказалась большая, уходящая вдаль комната прямоугольной формы, одна половина которой была занята под мастерскую: здесь стояли мольберты, подрамники, лежали и стояли чистые холсты, банки с кистями, растворители и прочий художнический скарб, а вторая половина вся была увешана картинами. Кларк видела в интернете работы Хеды — из них ей особенно запомнились две: на одной был написан угол дома (теперь Кларк поняла, что это был Хартфорд-Хаус), возле которого спала кошка, а на второй девочка смотрела на море, и это было потрясающе, потому что море казалось абсолютно живым, как и девочка, стоящая спиной к зрителю, но при этом Кларк казалось, что у нее лицо Лексы. Теперь казалось. Когда она узнала эту шокирующую правду — что та, о ком слагают легенды, стоит сейчас перед ней и смотрит с лёгкой улыбкой, за которой прячется страх. Для Лексы важно, что ты скажешь, Кларк. Что ты думаешь о ее творчестве. Кларк огляделась. Картины, картины, стоят и висят на стене, большие и маленькие, столько картин, и за каждой стоит история, и так хочется узнать каждую. Но все так хрупко, что страшно спросить, почему… Эбби бы сошла с ума, подумала Кларк, идя вдоль ряда развешенных по стене картин. Она обожает Хеду. То есть Лексу. И она спросила совсем не то, что собиралась: — Почему ты эти не продала? Лекса остановилась посреди комнаты. — Эти я писала для себя. Они слишком… — Личные? — Кларк взглянула на ближайшую к ней картину. На ней был изображен прудик, в котором плавали кувшинки. Лекса посмотрела на нее, затем перевела взгляд на картину. — Да. Слишком личные. — Эта похожа на ту фотографию, — Кларк указала на холст, висевший в углу. — Эти кусты роз… Ты стоишь возле них на той фотографии. Лекса сглотнула и ничего не ответила. Потом слегка встряхнула головой, будто хотела успокоиться. — Я привела тебя сюда, потому что хочу попросить кое о чем. Я хочу написать твой портрет. Это будет мой свадебный подарок тебе и Беллами. — Мой портрет? — Кларк приоткрыла рот. Лекса едва заметно кивнула. — Да, твой портрет. Хотя, если ты не захочешь… Может быть, для тебя все это… Она повела рукой, но Кларк уже сделала шаг к ней и вдруг остановилась, словно устыдившись. — Это будет честь для меня. Твои картины, они прекрасны, Лекса. Лекса молча, не отрываясь, смотрела на нее. — Тогда по рукам? Кларк кивнула. — По рукам. Потом они вышли на крыльцо, и, прощаясь, Кларк взглянула на отрешенное лицо Лексы, которая словно обдумывала что-то, и открыла рот, чтобы сказать… Этот вечер был прекрасен. Ты прекрасна. Каждая минута рядом с тобой наполнена смыслом и кажется бесконечной. Я хочу быть с тобой всегда, хочу ещё смотреть на тебя, хочу слушать, как ты говоришь, видеть, как опускаются твои ресницы, видеть твою улыбку, которую так трудно вызвать и которая освещает все вокруг. Я лю… Вместо этого она сказала: — Спокойной ночи, Хеда. И Лекса, мягко улыбнувшись, отозвалась: — Спокойной ночи, Кларк.