О надежде молчи до конца

И вот она опять в этом доме, в этой гостиной, освещенной последними лучами заходящего солнца, опять вместе с Лексой, которая стоит напротив, у журнального столика, и смотрит, словно ожидая чего-то. После ужина, который на этот раз принесли из особняка в специальных судках (принес его Джон, и Кларк уловила быстрый взгляд, брошенный им на нее, сидящую в уголке дивана), после негромкой беседы за едой, во время которой они в основном говорили о свадьбе (Кларк рассказала о том, как Октавия смешно ругалась с ней из-за платья, а Лекса, в свою очередь, ворчала на рабочих, постоянно привозящих не то, что заказано), после того, как Лекса загрузила посуду в посудомоечную машину, достала из холодильника бутылку пива для Кларк (сама она отказалась, мотивировав это тем, что у художника должна быть свежая голова), после всего этого долгого дня, во время которого Кларк успела умереть и возродиться, они обе стояли в этой гостиной и смотрели друг на друга, и все то, недосказанное, витало между ними как призрак, которого никто не видит, но все чувствуют его присутствие. — Так что мы решим? — спросила Лекса задумчиво, скрещивая руки на груди и окидывая Кларк с головы до ног быстрым и цепким профессиональным взглядом. Кларк тут же вспомнила, что вышла из особняка в джинсах и простой футболке, и ее внешний вид как-то не соответствовал той картине, которую, по ее мнению, собиралась писать Лекса. — Ты, надеюсь, не собираешься рисовать меня в бальном платье или как всех этих графинь, что у вас висят в холле? Потому что платья и бриллиантов у меня точно нет. — Платье и бриллианты мы бы тебе нашли, если бы было нужно, — усмехнулась Лекса, взглянув на босые ноги Кларк. — Но они не понадобятся, потому что я собираюсь написать тебя сидящей на подоконнике босиком, в джинсах и футболке. Такой, какой ты бываешь, когда тебя никто не видит. У Кларк перехватило дыхание. — Может, лучше я все же надену платье? Лекса покачала головой. Ее глаза были грустными, но на губах играла лёгкая улыбка. — Послушай, я уже вижу в голове этот портрет и говорю тебе — он должен быть максимально естественным. Прости, но когда ты надеваешь платье и каблуки, ты, конечно, очень хорошо выглядишь, но видно, что это не твоя одежда. — Это сейчас было обидно, — сказала Кларк, усмехаясь. Лекса качнула головой. — Я всего лишь констатирую факт. Как художник. Тебе идет тот образ, в котором я тебя вижу. А если я напишу тебя в шикарном дорогом платье и на высоких каблуках, то ничто не будет отличать тебя от этих тупых напыщенных кукол, которых я так часто встречаю здесь, в Хартфорд-Хаусе. — Ладно, — со вздохом сказала Кларк, смирившись, что Лекса видит в ней ту девчонку из пригорода, которой она была в детстве. — Так что мне делать? Сесть на подоконник? Лекса кивнула на небольшое окно, выходящее не на лужайку, а в садик, целиком засаженный кустами пионов. На подоконнике, достаточно широком, чтобы на нем можно было удобно сидеть, лежало несколько мягких диванных подушек. — Вот туда, пожалуйста, сядь. А я сбегаю за альбомом. Кларк села на окно и посмотрела на высящуюся за деревьями, уже темнеющую громаду Хартфорд-Хауса. Сейчас, в стремительно надвигающихся сумерках, дом выглядел зловещим и пустым, и Кларк содрогнулась от мысли о том, как она пойдет через темный сад в одиночестве, чтобы потом прокрасться в свою комнату и остаться там наедине со своими мыслями. Странное дело, но вчера, когда она ужинала с Лексой, ее это совсем не заботило, и она вернулась домой совершенно счастливая. Что же изменилось? Спустя несколько минут Лекса вернулась с большим альбомом в черной обложке и специальным футляром для карандашей, положила все это на диван и повернулась к Кларк. Кларк заметила, что она переоделась в джинсы и свою любимую серую майку— вероятно, боялась испачкать рубашку грифелем или ещё что-нибудь. Или она просто хотела помучить Кларк своими открытыми плечами, и видом ямки у горла, и гордым разлетом ключиц, которые так и манили взгляд. Кто знает… — Нет, так не пойдет, — критически сказала Лекса, посмотрев на Кларк, съежившуюся и обхватившую колени руками. — Поза должна быть более свободной. Ты можешь расслабиться? Могла ли Кларк расслабиться, глядя, как Лекса Хартфорд двигается по направлению к ней, приближается с легкой улыбкой, откидывает непослушные волосы со лба и останавливается рядом, обдавая Кларк своим неповторимым запахом, от которого кружится голова и начинает сладко ныть живот? Могла ли она вообще расслабиться рядом с ней? — Давай, прислонись плечом к окну, — скомандовала ничего не подозревающая об этих мыслях Лекса, и Кларк повиновалась. — Теперь ноги, — Лекса слегка протянула руку, словно намереваясь коснуться колена Кларк, и от нее не укрылось инстинктивное движение в сторону, которым девушка пыталась отшатнуться. Протянутая рука тут же вернулась на прежнее место — Лекса заложила ее за спину. — Скрести ноги и откинь голову. Да. Вот так. Она резко повернулась, возвращаясь на прежнее место, села на диван и взяла свой альбом. — Мне молчать? — осипшим от волнения голосом спросила Кларк. Лекса, проверяя кончиком пальца остроту карандаша, покачала головой. — Нет, мне нужно живое лицо. И прибавила, глянув на Кларк и тут же принимаясь что-то чертить: — Так что расскажи, как ты провела сегодняшний день… Рассказать, как я мучилась, думая о тебе каждую секунду, тянувшуюся невыносимо долго? Как я лежала в кровати, кусая свой кулак и пытаясь сдержать слезы, потому что думала, что тебе плевать на меня? Как я представляла тебя с любовником, пока ты ходила там, по берегу, подтянутая и строгая, со своей неизменной папкой и очками, делающими твое лицо невыносимо сексуальным? Кларк откашлялась. — Да особенно ничем, — сказала она равнодушно. — Я читала «Террор», потом поспала немного. А, ещё пыталась удержать Октавию от вмешательства в чужую личную жизнь. Лекса заинтересованно вскинула бровь, продолжая что-то рисовать. От пытливых взглядов, которые она периодически бросала на Кларк, было не по себе, хотя Кларк и понимала, что Лекса смотрит на нее, как на объект для рисования. Но все же когда тот, кого ты так хочешь, изучает твое лицо и тело, это причиняет некоторое неудобство. — В чью жизнь? — У нас с Октавией есть общая подруга, Рейвен. Так вот Октавия считает, что у нее кто-то появился, и пытается узнать, кто. Лекса кивнула, штрихуя что-то в альбоме. Уютный звук шуршания карандаша о бумагу успокаивал натянутые нервы. — И вот она целый день пыталась докопаться, кто это и почему Рейвен его скрывает. — Его? — слегка рассеянно переспросила Лекса, взглянув на Кларк. — Ну… — Кларк запнулась. — Я не знаю, может, ее… Лекса подняла на нее глаза. Кларк отчего-то смутилась и невольно поменяла положение, ерзая на своем подоконнике. — Не шевелись, — Лекса облизнула губы. — Ты можешь говорить, но не двигайся. — Хорошо. Кларк прочистила горло и продолжала: — Я ничего не знаю об ориентации Рейвен, к слову. Она никогда ни с кем не встречалась долго. Лекса подчистила что-то резинкой на листе и опять принялась рисовать. — Но Октавия считает, что это «он»? — спросила она немного погодя. Кларк покачала головой. — Октавии все равно, он это или она, просто она должна знать все обо всех. Это ее жизненная установка. — И о тебе она все знает? — с усмешкой спросила Лекса. — Конечно, — Кларк хмыкнула. — От нее ничего не утаишь. Разводит меня как десятилетнюю девочку. Лекса бросила на нее нечитаемый взгляд. Лицо ее было спокойно и сосредоточенно, однако в глазах порой мелькали какие-то тени. — Потом ещё звонил… Беллами… — Кларк пыталась произнести это непринужденно. Попытка провалилась. — А… — только и сказала Лекса и продолжала рисовать. — Что он хотел? — прибавила она чуть позже с некоторым напряжением в голосе. — Узнать, как тут дела. Я ему рассказала, что ты собираешься писать мой портрет. И что я знаю, что ты — Хеда. Лекса подняла голову от рисунка, и на ее лице отразилось что-то странно-знакомое — то чувство уязвимости, которое Кларк видела вчера в мастерской. Однако она тут же овладела собой и вернулась к рисованию. Разговор потух. Кларк, судорожно соображая, не сболтнула ли она лишнего, кусала губу и пыталась смотреть куда-нибудь в другое место, но взгляд ее неумолимо возвращался к Лексе, к ее опущенному сосредоточенному лицу, темным ресницам, уверенным движениям рук, к изогнутой красиво шее. Когда Лекса в очередной раз подняла глаза, чтобы взглянуть на Кларк, их взгляды встретились, и то самое странное чувство единения вновь пронзило девушку. — Тебя легко рисовать, — спустя несколько минут сказала Лекса. Кларк хмыкнула. — Да, это правда. У меня были модели, с которыми я долго мучилась, не могла схватить суть. Приходилось делать много набросков и сводить их в один. — Так это комплимент? — спросила Кларк со смешком. Лекса пожала плечами. — Наверное… Просто есть лица, которые схватываешь сразу, а есть те, кого уловить невозможно. Дело, наверное, в мимике. — Это что, значит, что у меня каменное лицо? — догадалась Кларк слегка обиженно, и Лекса едва заметно улыбнулась. Кларк заметила, что ее улыбка почти никогда не бывала полной, широкой — скорее, это был намек на улыбку, небольшое растягивание губ, и, когда Лекса делала так, то ее лицо светилось, но при этом оставалось все таким же грустным и серьезным, как обычно. — А ты давно рисуешь? — спросила Кларк и незаметно потерла шею, затекшую от неудобного положения. — Сколько себя помню. Я начала рисовать ещё ребенком, а потом это переросло в настоящее наваждение. Я изводила тонны бумаги и стирала сотни карандашей. Лекса усмехнулась, словно вспомнив что-то. — К шестнадцати годам я поняла, что все, что делала до того, я делала неправильно, и уничтожила все свои старые рисунки. Осталось лишь несколько, на память. А потом, после школы, меня приняли в Лондонскую академию. Без экзаменов. Кларк задумалась. — Неужели те, кто обучал тебя в Академии, потом не догадался, что это ты — Хеда? Ну, по стилю или… Не знаю, по краскам. Ведь твои картины очень узнаваемы, знаешь ли. Лекса глянула на нее. — Хороший вопрос. Они могли бы догадаться, но я же говорю — я уничтожила большинство своих рисунков первого периода и стала писать совершенно по-другому. — Я вчера гуглила тебя, — смущённо сказала Кларк, рассеянно трогая пальцами сложенных на груди рук гладкую ткань футболки. — То есть Хеду. — М? — Лекса перелистнула страницу альбома и принялась снова размашисто что-то чертить. — Там было бы указано, что первая твоя известная картина написана в 2009 году. То есть тебе было сколько, когда появилась Хеда? — Первая картина не была никому известна, Хеда появилась гораздо позже, — как-то натянуто отозвалась Лекса и вновь углубилась в рисование. Похоже было, что она не очень хочет говорить об этом, но любопытство Кларк пересилило страх обидеть Лексу. — А откуда взялось это имя — Хеда? — Ладно, давай закончим на сегодня, — Лекса вдруг захлопнула альбом и резко поднялась. На лице ее не было злости, но глаза смотрели холодно и отчужденно. Кларк поняла — она снова ступила на запретную территорию, туда, где смеющаяся возле кустов роз девочка превратилась в очень красивую, но искалеченную чем-то женщину с бесстрастным и гордым лицом. — Хм, хорошо, — от неожиданности Кларк растерялась. Лекса сложила карандаши в футляр, альбом пристроила поверх журналов, лежащих на столике и, явно чувствуя неловкость, пригладила непослушные волосы, оглядываясь по сторонам и избегая смотреть на Кларк. Кларк слезла со своего подоконника и в нерешительности остановилась посреди комнаты. — Так… Э… Когда мы продолжим? — спросила она, проклиная свой длинный язык. Лекса немного подумала. — Давай договоримся, как тебе будет удобно. Мне нужно, скажем… По три часа утром и вечером в течение этих четырех дней. — Четырех? — рассеянно переспросила Кларк. Лекса кивнула: — Да, на пятый день у нас девичник. Так ты согласна? Кларк услышала в ее голосе нетерпение. Похоже было, что Лексе не терпится выставить ее из дома. — Ну да, согласна. Наверное… Лекса нахмурилась. — Кларк, если тебе тяжело будет сидеть по три часа в одной позе каждый день, скажи, не надо мучиться. Я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. Голос ее был металлически-тяжелым. Кларк вскинула на нее глаза. — Я бы могла так сидеть хоть весь день, — тихо сказала она, мысленно прибавив — «с тобой», и, кажется, Лекса ее услышала. Она долго смотрела в лицо Кларк, а потом взгляд ее изменился, линия челюсти смягчилась, уголок рта приподнялся в этой невесомой улыбке, той самой, которая заставляла колени Кларк слабеть. — Хорошо, — мягко ответила Лекса, кивая. — Раз это так, утром приходи пораньше, завтрак с меня. Не хочу, чтобы Мэри опять проверяла на тебе степень своей проницательности. В свою комнату Кларк возвратилась почти счастливым человеком. Уже совсем стемнело, волшебный лабиринт сада осветился огнями, в особняке было тихо и пусто. Кларк не встретила никого по дороге и благополучно добралась до второго этажа, проверяя по дороге входящие сообщения. Беллами: Дорогая, ты как? Я дико устал за день, лежу в джакузи и мечтаю о тебе. Кларк закрыла дверь в комнату, села на кровать, вздохнула и повертела телефон в руках. Нужно было ответить, причём так, как могла бы ответить невеста, находящаяся на пороге свадьбы, изнывающая от тоски по своему жениху, но сил на это попросту не было. Второе сообщение было от Октавии. Ок: Закидала Рейвен сообщениями, сказала, что не отстану, пока не скажет, кто этот счастливчик. Она упорно молчит. Кларк решила сначала ответить Октавии: так можно было хоть ненадолго оттянуть момент, когда придется врать жениху. Кларк: Отстань от неё, говорю. Это ее жизнь. Возможно, она не хочет говорить, потому что не уверена в этих отношениях. Ок: Кто ты, женщина, и куда дела мою любимую подругу? Кларк: Ха-ха, очень смешно. Ок: Нет, ты меня правда беспокоишь. Кто там тебе так промыл мозги? Подозреваю, что горячая сестричка Беллами. Она уже научила тебя есть рыбу специальным ножом? Кларк: Замолчи. Никто мне не промывал мозги. Ок: Ладно, я с тобой на девичнике разберусь. Напою до усрачки, и ты опять превратишься в мою Кларк!!! Кларк усмехнулась и со вздохом открыла сообщение от Беллами. Все, что было благополучно забыто во время сеанса с Лексой, нахлынуло на нее с новой силой. Свадьба, Беллами, брак, Хартфорд-Хаус, Лекса, Мэри — все это сплелось в такой клубок загадок и нерешаемых проблем, что Кларк понимала — ей вовек его не распутать. Итак. Разберемся по порядку. Ее влечет к Лексе. Сильнее, чем к кому бы то ни было в жизни. Так сильно, как она и представить себе не могла. А как же Беллами, тот самый Беллами, который так уютно спал в ее кровати тем лондонским утром? Беллами, который готов на все, чтобы сделать Кларк счастливой? Ведь нельзя любить двух людей сразу? Любит ли она Беллами? Любила ли когда-нибудь? Кларк: Я тоже думаю о тебе. И даже совсем не соврала! Беллами: Скучаешь?)) Кларк: Конечно) Ну, вот теперь соврала, совсем немного… Беллами: Прости, что я о делах, но есть один вопрос, который необходимо обсудить до свадьбы. Утром я совсем забыл сказать. И извини, что я говорю об этом, но в нашей семье так принято. Я про брачный контракт. Ого. Контракт? Ну да, она же собирается стать женой ОЧЕНЬ богатого человека, а у них так положено. Кларк вдруг ощутила себя бесконечно потерянной в этом чужом мире, который в очередной раз ткнул ей в лицо, что ей в нем не место. Кларк: Брачный контракт? Беллами: Я попросил Лексу, чтобы она тебе показала стандартный контракт нашей семьи, его заключают все Хартфорды, которые вступают в брак. Мне неприятно об этом говорить, но отец не позволит мне жениться без контракта. И ты можешь внести в него изменения, Кларк. О Господи, что ещё свалится на мою голову в этом доме, подумала Кларк с отчаянием. Самое неприятное в этой ситуации было то, что придется говорить о контракте с Лексой! Чертов Беллами! Как будто им и так мало неловкости, ей и Лексе, как будто мало того, что они обе вздрагивают каждый раз, как речь заходит о свадьбе или чем-то, связанном с ней! Кларк: Хорошо, я поняла. Не волнуйся. Беллами: Я люблю тебя. Кларк: Я тебя тоже. Утром вместо приветствия Лекса прислала Кларк фотографию, в которой угадывалась рука настоящего художника: на барной стойке в ее доме рядом с букетом нарциссов в красивой вазе стояли две чашки, кофейник и множество тарелок с разной едой — булочки, канапе, маленькие, словно отштампованные бутерброды, салфетки, сок… Все это было так красиво разложено и расставлено, что Кларк, увидев фото, невольно заулыбалась. Кларк: Ты что, пытаешься приманить меня едой? Доброе утро) Лекса: Доброе), а что, если пытаюсь? Кларк: Тебе не нужно меня приманивать)) Она хотела бы ещё добавить, что готова грызть и горбушку чёрствого хлеба, лишь бы Лекса сидела напротив, но, конечно, не стала. Лекса: В конце концов, это тебе сидеть три часа в неподвижности, значит, ты должна быть сытой и довольной. Кларк: И толстой. Тут еды на полк) я начинаю думать, что ты считаешь меня обжорой! Лекса: Боишься не влезть в свадебное платье? Кларк: Именно) Лекса: Если нужно, его перешьют)) Кларк: Я поняла — ты пытаешься сорвать мою свадьбу?)) Толстая невеста никому не нужна! Лекса: Ты не толстая)), но я уберу пару булочек)) чтобы не сорвать свадьбу. Кларк: Не трогай булочки, женщина! Я уже иду. Этот беззаботный и лёгкий флирт, на который Лекса шла с такой охотой, раннее, свежее утро с щебетанием птиц, с медленной дымкой на полях и свежей зеленью сада немного затмили неприятные впечатления от вчерашнего разговора с Беллами. Но, подходя к домику Лексы, Кларк вспомнила, что ей предстоит разговор о контракте, и ее снова накрыло волной разочарования. По дороге к Лексе, едва спустившись с лестницы, Кларк встретила Мэри Харфторд, которая явно шла на корт — ее грузное тело было облачено в белоснежный спортивный костюм, а в руках она держала сумку с ракеткой. Как ни в чем не бывало, словно вчера ничего не случилось, Мэри улыбнулась своей глуповато-добродушной улыбкой: — Доброе утро, Кларк. Вы сегодня ранняя пташка? Кларк вежливо улыбнулась. — Доброе утро. Да, встала пораньше. Она попыталась проскользнуть мимо Мэри, но не тут-то было. Женщина стояла на ее пути и цепко смотрела на Кларк, загораживая ей проход. — Идете в столовую? Кларк смело взглянула на нее и сказала невероятно сладким голосом: — Нет, я иду завтракать к Лексе. Мэри слегка изменилась в лице, но тут же ее улыбка была восстановлена. — Очень хорошо, тогда передайте ей, что звонил мистер Хартфорд, сегодня привезут продукты для свадебного стола и алкоголь. Нужно будет все проверить. — Конечно, — Кларк растянула губы в деланной улыбке. — Непременно передам. Неприятная встреча с Мэри и предстоящий разговор о контракте немного подпортили ей настроение, однако, когда Лекса открыла дверь, Кларк сразу забыла обо всем, потому что утренняя Лекса, одетая в шорты и майку, со свежеумытым лицом и сияющими глазами была так прекрасна, что Кларк едва удержалась от того, чтобы притянуть ее к себе. — Привет! — Привет! Наклонившись, чтобы снять кеды, Кларк мельком бросила взгляд на длинные ноги стоящей рядом Лексы. У нее складывалось ощущение, что та специально дразнит ее, оголяясь с каждым разом всё больше и больше, потому что смотреть на нее… такую было мучительно сложно. Кларк поставила кеды на коврик и выпрямилась. Лекса провела рукой по волосам, которые сегодня были стянуты в пышный хвост. Такая прическа делала ее до странности уязвимой, хрупкой, и это пугало едва ли не больше, чем видеть Лексу в вечернем платье и при полном макияже. — Булочки целы? — спросила Кларк грозно и была вознаграждена прекрасной улыбкой, которая тут же расцвела на лице Лексы, пристально смотревшей на нее. — Целы… Ты успела как раз вовремя, — весело ответила Лекса. — Пойдем. Сегодня гостиная была залита ярким утренним солнцем — окно выходило на восток — и оттого выглядела больше, чем была на самом деле. Лекса кивнула Кларк на высокий барный стул, приставленный к стойке, а сама уселась напротив. На журнальном столике между диванами Кларк заметила приготовленные загодя карандаши и неизменный альбом в черной кожаной обложке. — Беллами говорил со мной, — усевшись, Кларк решила сразу приступить к неприятной части разговора. Лекса мигом посерьезнела, улыбка исчезла с ее лица. — И? Она взяла серебряный кофейник и налила Кларк кофе. — Со сливками и двумя ложками сахара? — Да, — ответила, опешив, Кларк. Так она ещё и запомнила, какой кофе я люблю? Лекса кивнула и подвинула Кларк молочник. Потом наполнила свою чашку и взяла с блюда маленькую булочку с корицей. — Вот твои любимые булочки. Ешь. Так что Беллами? — Думаю, ты знаешь. — Кларк взяла булочку и тут же положила обратно. — Он говорил о контракте. Лекса кивнула, не глядя на Кларк и медленно помешивая ложечкой кофе, в который она не положила сахар. — Да, это стандартная процедура. Беллами просил объяснить тебе суть, потому что контракт должен быть подписан ещё до свадьбы, — она подняла глаза. — Объяснить что? — Суть контракта. У меня есть один экземпляр, я покажу тебе после завтрака. Ты можешь его изменить, если с чем-то не согласна. — А с чем я могу быть не согласна? — удивилась Кларк. Лекса слегка замялась. — Там есть пункты, которые устраивают не всех женщин… Скажем так. Кларк нахмурилась и все же взяла булочку. — Так Беллами думает, что я претендую на его деньги? Лекса немного помолчала. — Наш отец так думает. Не забывай, он очень богат, и его империя нуждается в защите. — Но Беллами зарабатывает самостоятельно, — возразила Кларк, откусывая от булочки. Лекса снова чуть замялась. Видно было, что этот разговор ей не очень приятен. — Это не совсем так. Понимаешь, отец владеет не только компанией «Розы Хартфорда», но и несколькими банками, авиакомпаниями и магазинами. Беллами работает на него, в одной из его фирм, и все, чего он достиг, по сути — дело рук отца. Отец может в любую минуту заморозить его счета, если сочтет нужным. Она подняла глаза на Кларк и, заметив выражение лица девушки, тут же добавила: — Я не говорю, что он это сделает, но может. Почему, ты думаешь, я не рассказываю отцу о Хеде? Почему у меня свой тайный счет, на котором хранятся все деньги? Папа думает, что я всецело завишу от него, и мне удобно, чтобы он так думал. Кларк доела булочку, вытерла пальцы салфеткой и покачала головой, глядя, как нервно Лекса продолжает помешивать свой несладкий кофе. — Это просто пиздец, прости за мой французский. Я и не думала, что все у вас настолько сложно. Значит, Беллами полностью у отца в кулаке? Лекса нехотя кивнула. — По сути, да. Но Беллами нечего бояться, он любимчик отца, да и работает хорошо, так что деньги его будут лишь приумножаться. Если он не наделает глупостей. — А что же с контрактом? — Есть стандартные формулировки для этого контракта. Там прописано все имущество, которым владеют супруги до брака, прописано, что получает жена или муж после развода. Но есть и пункты, которые могут тебе показаться оскорбительными. Она хмыкнула, но глаза ее смотрели серьезно. — По крайней мере, мне они такими кажутся. Кларк заинтересованно подняла брови. — Например, что развод, инициируемый женой, влечет за собой последствия, — пояснила Лекса и отпила из чашки. — Какие последствия? — Жена в случае такого развода не получает ничего. — То есть я правильно понимаю… — начала Кларк. — Что если, допустим, муж будет избивать жену и она подаст на развод, то жена останется без гроша? Лекса вздохнула. — Нет, там есть пункт о семейном насилии, но… его ещё нужно доказать. Просто, если жена вдруг решит ни с того ни с сего уйти, то она будет знать, что не сможет отхватить большой кусок. Это придумано, чтобы охотницы за деньгами не выходили замуж за богатых людей и не обчищали их сразу после свадьбы. — О, — только и смогла сказать Кларк. — Это справедливо… наверное. Лекса промолчала. — А если муж бросит жену? — не отступала Кларк, которой все больше становилось не по себе. — Она получит компенсацию в размере, оговоренном в контракте. — И размер этой компенсации устанавливает твой отец? — ехидно спросила Кларк. Лекса покачала головой. Ее телефон, лежащий на стойке рядом с вазой, завибрировал, и она покосилась на него, но не стала брать. — Это вы решите с Беллами. Есть ещё пункт… Касающийся детей. Это прихоть моего отца, и я не знаю, согласен ли с ним Беллами. — Какой пункт? — насторожились Кларк, для которой слово «дети» было равнозначно словам «холера» или «чума». Не то чтобы она не любила детей, просто пока в ее планы не входило становиться мамочкой. И — но об этом она Беллами не говорила — возможно, не войдёт никогда. — Если жена родит в первый год брака мальчика, то она получает сто тысяч евро компенсации. Если девочку — пятьдесят. А если ребенок родится во второй год, суммы делятся пополам. И так каждый последующий год. От изумления Кларк открыла рот. Что? — Ты, блядь, шутишь, — выдавила она из себя. Лекса, видимо, не обратила внимания на мат, потому что просто кивнула и сухо сказала: — Я предупредила, что в этом контракте есть неприятные пункты. — Но ведь это же бред! А если я вообще не хочу детей? Ну, то есть сразу после брака? Что тогда? — Думаю, — поморщившись, словно ей было больно, ответила Лекса и посмотрела в окно. — Тебе нужно обсудить это с Беллами. Есть и ещё пункты, которые могут тебе не понравиться, так что лучше почитай контракт вечером в спокойной обстановке. Она поднялась, дошла до столика, вынула из ящика белую прозрачную папку и с видимым облегчением отдала ее Кларк. — Вот. Только прочти внимательно, от начала и до конца, хорошо? И снова села, задумчиво обводя ободок чашки кончиком пальца. Кларк, которая до сих пор пребывала в состоянии шока, повертела в руках папку, положила ее на стойку и взглянула на отрешенное лицо Лексы, изучающей что-то за окном. — А ты бы что сделала? На моем месте… Согласилась бы на этот контракт? Лекса вскинула на нее большие удивлённые глаза и вдруг усмехнулась. — Я никогда не буду на твоём месте, Кларк. Просто я вообще не собираюсь выходить замуж. — Никогда? — Никогда. — Почему ты так уверена в этом? Лекса наморщила лоб, и было видно, что отвечать на этот вопрос она не хочет. — Прости, это опять из области того, о чем нельзя спрашивать? — резко спросила Кларк, со стуком ставя чашку на блюдце. Ей начинало надоедать это хождение по минному полю — едва они заводили разговор о чем-то, связанном с личной жизнью Лексы, как та уходила в глухую оборону. Лекса чуть двинула нижней челюстью, как делала, когда сомневалась или злилась. Повисло неловкое молчание, но по лицу Лексы Кларк видела — она подбирает нужные слова, чтобы ответить. — Ты думаешь, что я не хочу говорить об этом из-за себя, — вдруг произнесла Лекса, и это был не вопрос. Кларк упорно смотрела на нее и молчала. — Но это не так. Я не хочу об этом говорить из-за тебя. — Почему? Лекса дернула уголком рта. Ее глаза выглядели потухшими, как бывало каждый раз, когда они касались этой темы. — Потому что я хочу, чтобы ты была в порядке, Кларк. И тут Кларк не выдержала. Столько боли было в словах Лексы и в ее темных изумрудных глазах, что Кларк непроизвольно, сама того не ожидая, вполне естественным жестом вдруг протянула руку через стойку и мягко накрыла пальцы Лексы ладонью. Лекса вздрогнула, но не отстранилась, только глаза ее, и без того огромные, стали ещё больше. — Я выдержу, обещаю, — прошептала Кларк, смотря прямо на нее. Лекса молча перевела взгляд на их сложенные, лежащие на столе вместе руки. Обе молчали. Казалось, будто теплый ток протекал из ладони Лексы в ладонь Кларк, и это невероятное ощущение заставляло думать о том, о чем было нельзя. — Я знаю, что выдержишь, — Лекса мягко, но непреклонно вытянула пальцы из-под руки Кларк. — И все же не стоит. Давай займёмся делом. Она кивнула на пустую чашку Кларк. — Будешь ещё кофе? — Нет, — Кларк незаметно, под столом, сжала в кулак ту руку, которая ещё хранила прикосновение Лексы. — Тогда начнем? И Кларк опять оказалась сидящей на подоконнике, только теперь ее плечо и обнаженную шею жарко грело солнце, и оно же высвечивало рыжие, каштановые и темные пряди в волосах Лексы, сосредоточенно водящей карандашом по бумаге. В этот раз они довольно долго сидели в тишине. Кларк думала о том, что есть нечто странное и одновременно закономерное в той атмосфере, в которой художник рисует какого-то человека. Между ними устанавливается незримая связь: глаза художника бесстрастно — и страстно — скользят по телу и лицу натурщика, а потом его ощущения перетекают на бумагу, становясь, в некотором роде, символом этой связи. Рисуя, Лекса видела не Кларк, она видела то, какой она видит Кларк, и Кларк откуда-то знала — когда портрет будет закончен, ей будет страшно на него взглянуть. Почти час прошел, пока Лекса не произнесла первые слова с тех пор, как начала рисовать. Она очередной раз подняла глаза, только на этот раз их отстраненное выражение сменилось на то, знакомое, будто Лекса опять видела Кларк, а не свое представление о ней. — Ты не могла бы поправить волосы… — Лекса подняла руку к своему лицу, показывая, что нужно сделать. Утром Кларк так спешила, что наспех стянула волосы в хвост, однако перед сеансом Лекса заставила ее распустить их. Теперь пышные светлые пряди лезли в лицо, и одна прядь, видимо, легла не на то место. Кларк повторила жест Лексы, заправив прядь за ухо. — Да, хорошо, — кивнула Лекса, и это были последние их слова во время этого сеанса. Перед уходом Кларк поблагодарила Лексу за завтрак, передала ей слова Мэри о доставке, и они попрощались, суховато, но вполне мирно. Самое странное, думала Кларк, выходя на веранду домика Лексы после того, как они распрощались до вечера, что я совершенно не устала так сидеть. И правда, три часа неподвижности почему-то прошли как один миг, и Кларк все это время незаметно изучала лицо Лексы, думая о том, как же сильно ей хотелось бы смотреть в него бесконечно, схватывать каждую чёрточку, каждый изгиб, ведь очень скоро, думала Кларк, тебе придется жить с памятью об этом лице, и тогда все, что у тебя останется от нее — эта залитая солнцем гостиная, склоненное над альбомом лицо, тишина, в которой бьются два сердца, и эти три часа, прошедшие слишком быстро. Она медленно прошла по лужайке, не оглядываясь на дом, потом завернула за угол, пересекла ещё несколько лужаек и оказалась на берегу реки, том самом, где Лекса вчера приготовила все для свадебной церемонии. Кларк подошла к самому берегу, низкому, подмытому водой, и взглянула на спокойную, блестящую на солнце гладь реки. У самого берега вода была коричневатая, прозрачная, и в ней медленно покачивались темно-зеленые, вьющиеся водоросли. Кларк сняла обувь, носки и опустила сначала одну босую ступню, а потом другую, на землю, с удовольствием ощутив колючие стебли травы и тепло почвы. Потом она откинула голову и закрыла глаза. Ощущение невероятного ужаса от того, как прекрасно все вокруг, охватило ее внезапно. Это небо, запах травы с полей, эти резные листья дуба, и каждый предмет говорил о том, что она жива, она живёт в этом мире, и почему-то это все было как-то связано с Лексой и даже со всеми остальными людьми, и Кларк едва могла дышать от того чувства бесконечной силы жизни, силы бытия, которые ее охватили. Все эмоции — стыд, горечь, злость — куда-то пропали, испарились, и осталось только одно мощное, глубочайшее ощущение, названия которому она не могла подобрать. Она не знала, сколько стояла так, закрыв глаза и остро чувствуя, как вокруг нее живёт и двигается весь мир, ставший почему-то ее частью только теперь. Потом она взглянула на эту реку, на поле, на голубоватый горизонт и поняла, что никогда в жизни не видела всего этого по-настоящему, никогда не понимала, что значит жить: когда ты чувствуешь, как по венам бежит кровь, а сердце бьётся, а лёгкие дышат, и это было такое сплетение счастья и боли, которое невозможно было дальше выносить, и Кларк сделала над собой усилие и оглянулась, чтобы увидеть свадебные арки и помост и вернуть себя в нормальное, человеческое состояние, в котором она — не сгусток чистой мысли, а Кларк Гриффин, невеста Беллами Хартфорда, стоящая на берегу реки, протекающей по владениям семьи Хартфордов, и смотрящая на то место, где должна состояться ее свадьба. Потом она обулась и медленно побрела в особняк, ощущая себя постаревшей на несколько лет. Днём Кларк с Лексой встретились ещё раз, случайно: после обеда они с Мэри встречали поставщиков, которые приехали на трёх фургонах, с ними, конечно, была непреклонная миссис Норрис на правах экономки, и, чуть позже, подошла Лекса с документами. Кларк заметила, что в присутствии Мэри и миссис Норрис Лекса вела себя максимально отстраненно, с Кларк не разговаривала и даже как будто умышленно старалась не вставать рядом с ней, общаясь только с экономкой, которая проверяла ящики, пока Лекса стояла рядом со списком в руках, а Кларк, как всегда, принесли в жертву Мэри, болтавшей о каких-то свадьбах, посещённых ею, и утомлявшей Кларк самим своим присутствием. После того, как все ящики и коробки были проверены и отнесены рабочими на кухню и в кладовую, Лекса исчезла, даже не посмотрев в сторону Кларк, и приехала портниха, чтобы произвести предпоследнюю примерку. Опять пришлось стоять посреди комнаты, терпеть прикосновения чужих рук к телу, слушать бормотание женщины, недовольной формой декольте и отсутствием кринолина, потом спорить с ней по поводу платьев подружек невесты, ибо она, вопреки просьбам Кларк, не убрала лишние сантиметры и кружева, и так продолжалось долго — невыносимо долго. Лишь когда пришел вечер, и Кларк, беспрестанно глядящая на часы, поняла, что подходит время идти на следущий сеанс рисования, ей стало немного легче. Впрочем, ненадолго, потому что и в этот, и в следующий день, и в день после этого дня Лекса вела себя сугубо профессионально. Будто бы, начав писать портрет, Лекса в какой-то момент запретила себе всякие дружеские отношения с Кларк и занималась исключительно работой. Она была вежливой, собранной, спокойной, терпеливой и ужасно чужой. Кларк каждое утро и каждый вечер приходила к ней, отсиживала положенное время (теперь Лекса стояла перед мольбертом и выглядывала из-за него значительно реже), и они, конечно, разговаривали, однако разговоры эти касались исключительно общих тем — обсуждали детство, любимые фильмы, книги, даже улыбались друг другу, но все это было так неестественно, напряжённо, чужеродно, словно обе чуствовали, как натягивается невидимая струна, готовая лопнуть, но упорно тянули ее каждая в свою сторону, проверяя на крепость. В эти три дня Кларк почти не спала, но не потому, что она не могла спать или не уставала — ей просто не хотелось. Она, конечно, не была в нормальном состоянии, нет, то, что с ней происходило, не поддавалось описанию или логическому объяснению, она будто бы застыла в той самой точке, в которой обнаружила себя на берегу реки после утреннего сеанса с Лексой и осталась в ней, с терпением фаталиста ожидая, когда же чаша весов перевесит на ту или другую сторону — туда, где она соскользнет в безумие, или туда, где все же есть шанс спастись. В эти дни она делала все, что было положено, вернее, делало ее тело, потому что сознание Кларк было занято совершенно другим: и пока тело разговаривало по телефону с Беллами (он тактично не вспоминал о контракте, который Кларк каждый день обещала себе прочитать), Эбби и Октавией; ело (с трудом запихивая в себя какие-то крохи), пока ходило на сеансы к Лексе, а потом прощалось на веранде, каждый раз словно с кровью отрывая себя от нее, от этого домика, ставшего родным, пока читало или гуляло по саду, сама Кларк пребывала в совершенно других местах, и никогда ещё время не тянулось так долго и не промелькнуло так быстро, как эти три дня. Приближался четверг, а это значило, что завтрашним вечером должен будет состояться девичник (Лекса решила устроить его не накануне свадьбы, а пораньше, пока ещё не приехали Беллами, Маркус и мистер Хартфорд). Утром Лекса написала Кларк, что сеанс отменяется: у нее деловая встреча, и Кларк, взяв машину Мэри, уехала в Ропшир — маленький городок в нескольких десятках миль от Хартфорд-Хауса — где долго бродила по узким улочкам, любовалась деревенскими пейзажами и даже зашла в ту самую церквушку, которую ей так красочно описывала Мэри Хартфорд. Церковь и впрямь была потрясающая — каменная, кажется, 15-го века, очень маленькая и уютная. Потом Кларк зашла в сельский паб, где престарелые пенсионеры коротали дни за кружкой пива, пообедала, вышла к реке, и, следуя указаниям мальчишки, швырявшего камни в воду, спустилась к знаменитым ропширским водопадам. Это был уголок почти нетронутой дикой природы: бурная темная река с порогами и небольшой, но красивый, метров пять в высоту, водопад, своим шумом заглушающий щебетание птиц и шелест листвы, а чуть пониже — второй, уже совсем маленький водопадик. Кларк села на берег и долго сидела, глядя на свинцовую бурлящую воду и думая о том, что, если бы она могла остаться здесь навсегда, то это было бы лучшим из всех решений, принятых ей в жизни. Жить здесь совсем одной, смотреть на водопад и слушать шелест листьев. Какое блаженство… Но приближался вечер, становилось холоднее, и Лекса ждала ее на последний сеанс рисования, и нужно было ехать. Завтра все будет кончено. Завтра к вечеру приедут Эбби, Рейвен и Октавия, и Кларк, которой было совершенно не до веселья, придется изображать, что она без ума от предстоящей свадьбы, от Беллами и вообще от всего на свете. Только вот ей хотелось плакать. Отменить бы все, сказать Беллами, что она не может, не хочет быть его женой, но что тогда? Скандал, объяснения, косые взгляды, разговоры… и новое одиночество. Да и стоит ли жертвовать счастливым будущим ради призраков? Она вернулась в синих теплых сумерках, заблудившись на сельских дорогах, и, когда припарковала машину на стоянке, увидела на экране телефона три пропущенных вызова от Лексы, а перезвонив, услышала тот самый холодный голос, который так привыкла слышать в течение этих трёх дней. — Где ты? — На парковке. — Тебя ждать? Холодно, отрывисто, словно специально хочет оттолкнуть, словно не было этих говорящих взглядов и теплых улыбок, этих переписок и шуток за ужином и этих намеков на что-то большее. Но у Кларк уже не осталось сил бороться. В голове билось — «завтра, завтра, завтра». — Да, конечно. Когда Кларк уже почти в темноте подошла к домику, освещенному одиноким фонарем, Лекса, закутавшись в плед, сидела на веранде, в шезлонге, закинув ноги на перила, и в руках у нее был стакан с виски. Кларк поднялась по ступенькам и остановилась, молча глядя на Лексу сверху вниз. Вероятно, ее лицо ясно говорило о том, что с ней происходит, потому что поначалу ледяной взгляд Лексы постепенно смягчился, и она укоризненно произнесла: — Где ты была? Я волновалась. Ложь, подумала Кларк устало, но вслух сказала: — Я заблудилась. — Позвонила бы мне, — Лекса кивнула на стоявший рядом стул. — Садись. — Я не хотела тебе звонить, — вдруг резко сказала Кларк, и Лекса оскорбленно вскинула подбородок. — Вот как? И замолчала, отпивая глоток из своего стакана. — Ты же не пьешь во время работы, — Кларк покосилась на виски в руках Лексы. Та равнодушно пожала плечами. — Я думала, ты уже не придешь, — Лекса отвернулась, глядя на лужайку, пересеченную тенями от деревьев. Вокруг стояла такая глухая тишина, словно они были не в английской глубинке, а где-то на краю земли. — Сеанс отменяется? — неестественно холодным тоном спросила Кларк, глядя на темные окна Хартфорд-Хауса. — Нет, конечно, — в голосе резко поднявшейся Лексы послышалось недовольство. — Сегодня последний раз, и я не хочу, чтобы портрет остался незаконченным. — Тогда пойдем. Кларк сама не узнавала себя. Она будто разом лишилась всех чувств, и остался только сухой пепел, выжженная почва, и, когда она села на свое привычное место, Лекса вдруг спросила: — С тобой все в порядке? Нет, мне плохо, хотела сказать Кларк, мне очень и очень плохо, и я больше не знаю, что мне делать. Но вместо этого она ответила нарочито бодрым голосом: — Да, конечно. Давай приступим. Лекса приподняла подбородок, молча глядя на Кларк, долго-долго изучала ее, потом, будто что-то решив для себя, принялась стучать кистями и щёлкать крышками от баночек с краской, а потом и вовсе скрылась за мольбертом. Кларк же сидела, чувствуя себя каменным изваянием. Она и была каменным изваянием — пустая, холодная, одинокая, полная горечи. Потерянная. Продержаться бы эти три часа, а потом уйти, чтобы лечь в кровать и всю ночь лежать, глядя в потолок, а завтра… Завтра все пойдет своим чередом, потому что уже не будет сил отступать. — Я распорядилась, чтобы твоим подругам и маме подготовили комнаты в особняке, — вдруг сказала Лекса глухо. — Хорошо, — равнодушно отозвалась Кларк. — Думаю, им будет удобно на третьем этаже. — Хорошо. Спасибо. Лекса чуть помолчала, и Кларк увидела, как она выглядывает из-за мольберта и тут же скрывается за ним. — Почему ты согласилась на это? — Кларк посмотрела на деревянный прямоугольник, за которым скрылось лицо Лексы. — Ну, быть организатором… — Беллами — мой брат, — Лекса слегка сдвинулась, и Кларк увидела, как она ставит баночку с краской на журнальный столик. — Я хотела помочь. О, ты помогла, с внезапной злостью подумала Кларк, и ей захотелось подойти, схватить Лексу, затрясти ее, как кошка крысу, заорать, сделать что угодно, лишь бы разбить этот лёд, который исходил сейчас от Лексы. — Он очень любит тебя, — Лекса произнесла это, глядя в упор на Кларк, даже с некоторым осуждением. Кларк выдержала ее пристальный взгляд. — Да, я знаю. Два взгляда скрестились — кто кого — в напряжённой тишине. Лекса сдалась первой. Несколько секунд она молча смотрела на Кларк, а потом снова скрылась за мольбертом. Не ощущая никакой радости от своей победы, Кларк мстительно усмехнулась. — Так что, Рейвен призналась, с кем встречается? — спустя довольно продолжительное время спросила Лекса, и это было так фальшиво и неестественно, что Кларк не выдержала: — Хватит, Лекса. Это не работает. — Что? — спросил глухой голос из-за мольберта, и Кларк разозлилась ещё сильнее: — Не прячься за мольбертом, когда разговариваешь со мной, — резко сказала она, меняя позу и спуская ноги на пол. Лекса сделала шаг вбок и остановилась, глядя на Кларк сумрачно и спокойно. В одной руке ее была кисть, в другой — палитра, щека была вымазана белой краской, а в глазах застыло какое-то затравленное выражение. — Не надо больше быть со мной милой, — язвительно произнесла Кларк, кривя губы. — Ты ведь хотела, чтобы все было так. Ведь хотела? Лекса не ответила. Ее немигающие глаза все также смотрели на Кларк, а тело было неподвижно. Потом она едва заметно пошевелилась и через секунду снова скрылась за мольбертом. Вот и все, Кларк. Осталось досидеть сеанс, вымученно домолчать этот вечер, а потом выйти из домика и навсегда закрыть за собой дверь. Но Кларк вдруг поняла — она ни секунды больше не выдержит. — Я, пожалуй, пойду, — сказала она и резко соскочила с подоконника. — Извини. Удивленный взгляд Лексы, ее сдвинутые брови, замешательство на ее лице — все это мелькнуло перед Кларк, пока она нервно искала куртку, брошенную на диван, пока хватала телефон со стойки и шла к прихожей. Останови меня, останови, молила она эту подавленную тишину за своей спиной, но Лекса упорно молчала. Подойдя к выходу из гостиной, Кларк обернулась. Лекса стояла у мольберта, глядя прямо на нее. Вероятно, лицо у Кларк было такое, что Лекса не выдержала: — Тебе необязательно уходить, — тихо сказала она. — Я и не хочу уходить, — ответила Кларк с горечью и опустила глаза, не решаясь взглянуть на Лексу. Ей казалось, если только она посмотрит на нее, Лекса сразу увидит все, что так отчаянно хочет вырваться изнутри, и это будет конец. Потому что Кларк не сможет больше оставаться на расстоянии, на этом диком расстоянии, когда их тела разделяют несколько метров воздуха, и он причиняет боль, потому что разделяет их. — Так останься, — едва слышно сказала Лекса, и Кларк, наконец, взглянула на нее, и они обе молчали так долго, что тишина стала невыносимой. Кларк стиснула кулаки, потому что невозможно было больше сдерживаться, руки так и просились коснуться ее, обхватить, притянуть к себе. — Ты же знаешь, что я не могу, — произнесла Кларк ещё тише, вжимая ногти в ладонь с такой силой, что ей стало больно. — Не могу… Лекса довольно долго молчала. Потом медленно кивнула, и с горечью произнесла, сжав челюсть (Кларк видела, как заходили желваки на ее худых щеках): — Знаю. Что можно было добавить к этому? Что сказать? Кларк собрала всю свою волю в кулак, перекинула куртку через руку и собиралась уже отвернуться, чтобы уйти, но что-то громадное, давящее внутри заставило ее сказать: — Лекса, нам нужно поговорить. Вскинутый испуганный взгляд — такого взгляда у Лексы она ещё никогда не видела — был ей ответом. Сердце колотилось такими болезненными толчками, что грудь просто разрывало на части. Лекса прерывисто вздохнула и покачала головой: — Нет. Не нужно. И наступила тишина, в которой одна из них молча смотрела на другую, кусая нижнюю губу, а вторая спокойно, но с видимой болью в глазах возвращала ей взгляд. Потом Лекса горько улыбнулась: — Мы справимся с этим, Кларк. И это было больно. Больнее всего, что Кларк слышала в своей жизни, и она не знала, оттого ли, что они с Лексой говорили сейчас, обе все уже понимая, или от сути этих слов, которые жгли как раскалённое железо. И она нашла в себе силы ответить: — Конечно, справимся. Все было кончено. Кларк на негнущихся ногах подошла к двери, взялась за ручку (каждый шаг словно кол вбивал в спину и грудь), затем обернулась, ожидая увидеть Лексу такой, какой она видела ее всегда — спокойной и собранной, но выражение лица Лексы, глядящей ей в спину, разбило ей сердце. — Лекса? — умирающий шёпот Кларк пронёсся по комнате, и Лекса вздрогнула. — Что? Кларк облизнула сухие губы, не обращая внимания на свои стиснувшие до белой боли ручку двери пальцы. — Я очень хочу тебя поцеловать. Силы кончились. Ее словно разом лишили костей, оставив только слабое бесполезное мясо, поддерживаемое глупым желанием не растечься перед Лексой лужей утраченной гордости. Лекса не ответила, лишь смотрела, и боже, что это был за взгляд, Кларк могла бы поклясться, что, ещё чуть-чуть, и она бы утонула в этом взгляде, как в море. Но Лекса молчала. Прошла минута, потом ещё две, потом ещё, а ответа не было. — Я пойду, — тихо сказала Кларк и сглотнула комок в горле. С того места, где она стояла, ей было видно ясное красивое лицо Лексы, ее огромные глаза, в которых было столько невысказанного, ее скрещённые на груди руки. Подойти бы сейчас, прижать к себе все это упрямое и необузданное, что представляет из себя Лекса Хартфорд, забыться на ее губах, ощутить хоть на секунду облегчение, снять эту боль, которая давит и мучает с того самого момента, как глаза их впервые встретились из-за плеча Беллами. Но Кларк понимала, что не может сделать ровно ничего, и потому пришлось с усилием поднять увлажнённые глаза, выдавить кривую улыбку и сказать: — Спокойной ночи. И вдруг Лекса с усилием — это было слышно даже по тону - проговорила: — Стой. И Кларк вся рванулась к ней, сделала несколько шагов навстречу, но увидела протянутую к ней в предупреждающем жесте руку: — Нет. Остановись. И этот властный тон заставил ее запнуться на месте. Лекса показала на диван. — Сядь. Я должна тебе кое-что рассказать.