О надежде молчи до конца

Услышав это «сядь», сказанное негромко, но внушительно, Кларк слегка растерялась. Лекса выглядела… опасно-властной, как тогда, во время турнира, когда она стояла внизу, на фехтовальной дорожке, собранная и подтянутая, словно пантера перед прыжком, и смотрела на соперницу и на толпу людей тем самым взглядом, от которого у Кларк мурашки бегали по коже: взглядом победителя, уже знающего исход битвы. Вот и сейчас лицо Лексы снова стало невозмутимым, и на нем не было ни следа тех чувств, что совсем недавно озаряли его во время слов Кларк «я хочу тебя поцеловать». Кларк старалась пока не думать об этих словах. У нее ещё будет время для самоуничижения и самоедства. Будет время понять, какой она была идиоткой, что призналась Лексе в своих чувствах. Впрочем, по правде говоря, Кларк не ощущала ни капли сожаления, скорее наоборот. То, что сделано, того не воротишь, и пусть Лекса знает, что Кларк чувствует к ней. Почему-то в каком-то извращенном смысле ей стало легче — ведь теперь они обе несли это бремя. — Сядь, — повторила Лекса уже мягче, заметив, что Кларк колеблется, и та повиновалась, неловко опустившись на ближайший к ней диван. — Хочешь выпить? — Лекса спокойно подошла к бару и взяла початую бутылку виски. Кларк кивнула. Ее тело все ещё стремилось к Лексе, как и в тот момент, когда она услышала негромкое «стой», но первоначальное возбуждение, вызванное озвученными, наконец, вслух чувствами, начинало понемногу отступать, сменяясь тревогой при мысли о том, что именно Лекса хочет ей рассказать. Судя по всему, история будет не из лёгких, потому что спина и плечи отвернувшейся к бару Лексы были не просто напряжёнными — по ее позе Кларк могла сказать, что девушка готовит себя к чему-то очень страшному. Лекса преувеличенно долго и тщательно наливала виски из бутылки, медленно закручивала пробку, а, когда налила, долго не оборачивалась, будто бы не решаясь взглянуть на Кларк. — То, что я расскажу тебе… — начала она глуховато и умолкла. Кларк взглянула на ее прямую спину. — Все в порядке, — сказала Кларк, — не нужно, если ты не хочешь. Если это…тяжело… Лекса порывисто обернулась, держа в руках два наполненных стакана виски. Глядя прямо на Кларк, она расправила плечи и слегка приподняла подбородок. Похоже было, что она снова глотает свои чувства, и Кларк не могла не восхититься той силой, которая проявлялась на ее лице в такие моменты. Лекса прекрасно умела владеть собой, хотя оставалось только догадываться, какой ценой далось ей это умение. — Не нужно говорить о том, о чем ты не хочешь, — повторила Кларк, которая вообще не знала, что нужно делать в таких случаях. Может быть, молчать? Лекса подошла к дивану и протянула Кларк стакан. — Но я хочу… — сказала она наконец, и в ее голосе мелькнула решимость, смешанная с болью. — Я должна об этом рассказать. Кларк забрала виски, мимоходом коснувшись холодных пальцев Лексы и кивнула. — Я слушаю. Лекса села на второй диван. Она словно пыталась быть как можно дальше от Кларк, и лицо ее выглядело отрешенным и холодным, когда она заговорила, отпив глоток из стакана. — Это будет долгая и тяжёлая история. И я рассказываю ее не для того, чтобы ты ужаснулась тому, что могут деньги сделать с человеком. Я рассказываю ее, чтобы ты поняла, почему я сказала… что мы должны с этим справиться. С чем именно «с этим» Лекса не обозначила, да оно было и понятно. — Ты не сказала «должны», — механически поправила Кларк. — Ты сказала — «мы справимся». Лекса устремила на нее свои прозрачные, очень глубокие глаза. — А теперь я говорю — «должны». И ты поймёшь, почему. Только дай мне немного времени подготовиться. Я никогда ещё не говорила об этом ни с одним человеком. — Почему? — В больнице, — Лекса словно не услышала вопроса, она устремила взгляд в окно и говорила как бы не Кларк, а темнеющему за окном саду, одинокому фонарю возле крыльца, мечущимся вокруг него светлячкам, — врач пытался разговорить меня, вытянуть все это на свет, но я не могла произнести даже про себя то, что тогда произошло. Я словно застыла в одном мгновении — вот, думала я, есть стул, стол, картина на стене, есть мои колени, ноги, руки, есть окно, за ним зелёная лужайка и светит солнце. Все остальное неважно, всего остального нет. И быть не может. Потому что если я начну снова думать, что это не просто стул, стол и мои руки, лежащие на нем, то мне придется подумать и о том тоже, а подумать о том значило назвать его словами человеческого языка. А мне казалось, если я облеку это в слова, то все снова рухнет, потому что придется вспоминать. Нельзя было называть это словами, понимаешь? На губах Лексы появилась горькая улыбка. — В конце концов, они оставили меня в покое. Когда я снова начала говорить, я сказала им то, что их устроило — что отец не разрешил мне рисовать, и я съехала с катушек, потому что мечтала о живописи с детства. Версия про властного папочку и богатую неврастеничку сработала на ура. Врачи любят такие истории. Кларк нервно отпила из своего бокала и, поперхнувшись, закашлялась. Лекса исподлобья взглянула на нее. — Воды? — Нет. Продолжай. — Я не знаю, как нужно рассказывать такие истории, Кларк, — тихо сказала Лекса, складывая руки на коленях, и Кларк подумала, что, наверное, именно в такой позе пациентка мисс Хартфорд сидела на ежедневной терапии в той дорогой клинике, куда отец ее пристроил. — Наверное, нужно начать с того, что я родилась, потому что из-за этого ведь все и случилось. Я появилась на свет в семье Хартфордов, где отец безумно любил старшего сына, а дочь стала для него чем-то вроде неудавшегося эксперимента. Может быть, мама любила бы меня, но она умерла, когда я ещё была девочкой, и я не очень хорошо ее помню. Ладно, это все неважно. Ты ведь не хочешь услышать очередную историю бедной богатой девочки, у которой в пять лет уже был собственный пони и забитое игрушками крыло в особняке. В общем, в детстве отец никогда не проводил со мной время. С нами занимались гувернантки и няни, а отца мы видели редко, и это было неловкое общение. Потом он отослал нас обоих в частные школы. Хотя и это неважно. Я никогда не была близка ни с кем, кроме Беллами, но в детстве нас разлучили — он поехал в свою школу, я в свою. В общем, когда мне исполнилось восемнадцать и я закончила школу, папа настаивал, чтобы я бросила рисовать. Уже не помню, как это произошло, но он долго меня обрабатывал. Говорил о том, что я должна стать юристом, а я зря трачу время и так далее. Я его не послушала. Я поступила в Школу изящных искусств Лондоне и проучилась там два года. Отец был в ярости. Он пригрозил, что лишит меня денег, если я не пойду в Оксфорд. Но мне было все равно. Те, кому я показывала свои рисунки, говорили, что я стану знаменитой. Первая картина Хеды как раз относится к тому периоду. Только имя Хеда появилось позже. Отец, скрипя зубами, оплатил сначала один семестр, потом другой, и то когда я пообещала ему, что после Школы пойду в Оксфорд. Кларк покачала головой. — И ты не послала его на все четыре стороны? — Я хотела, — ровно сказала Лекса, слегка приподнимая подбородок — Кларк уже знала, что этот жест обозначает. Лекса делала так, когда ей было очень больно. — И я бы послала, только вот был ещё один фактор, который меня остановил. Кларк шестым чувством поняла, что сейчас она услышит что-то очень важное. Впрочем, все, что говорила Лекса, было важно, но ее лицо, тон, изменившаяся интонация, то, как Лекса произнесла это имя, заставило Кларк замереть на месте. — Я познакомилась с Костией. В голосе Лексы было столько боли и неперегоревших, болезненно живых чувств, что это ранило даже сильнее, чем смотреть на нее, такую прекрасную и отрешенно-сосредоточенную. Но больше всего шокировало другое, и Кларк, пытаясь осмыслить значение того, что Лекса назвала женское имя, никак не могла совладать с внутренней дрожью, вызванной тем, что это означало. Но могло ли все быть именно так, как она подумала? — Костия была дочерью садовника, которого тем летом отец нанял взамен старого, и, когда после моего первого года в Школе я приехала домой на каникулы, там была она. Лекса остановилась и перевела дыхание. Кларк посмотрела на ее руки, лежащие на коленях. Поза Лексы была напряжённой, но лицо оставалось спокойным, и даже руки не выдавали того, что она чувствует. — У папы в поместье садовники менялись часто, и я привыкла к этому, но впервые садовник был семейным человеком — обычно отец нанимал сезонных рабочих, бездетных, и они исчезали также быстро, как и появлялись. Этого нового поселили в специально построенном для таких случаев домике за выгоном, и они там вдвоем жили — Гусейн, очень красивый мужчина с заметной проседью, лет сорока пяти, и его дочь — Костия. Они были арабами, кажется, берберского происхождения, и оба христиане, и оба родились уже в Англии и прожили там всю жизнь. Костии только исполнилось восемнадцать, и она закончила школу, но ни в какой колледж не собиралась — «мне и в школе хватило мерзких книжных червей», говорила она. Отец ее не настаивал на том, чтобы она училась дальше. Он до безумия любил ее и хотел, чтобы она вышла замуж за одного араба из их лондонской общины, но Костия вертела отцом с такой же лёгкостью, с какой он управлялся с розами. Ей стоило лишь подлизаться к нему, сказать, что она не хочет бросать его ради мужа, и он весь был у нее в руках. Лекса перевела дух. Она посмотрела на свой стакан, словно только заметив, что держит его в руке, поднесла ко рту и осушила одним махом, даже не поморщившись. — Мы долго присматривались друг к другу. В первый год все лето ходили кругами и никак не могли заговорить. Нам обеим было скучно — две молодые девушки в старинном поместье, где летом кроме тенниса, купания и верховой езды особо нечем и заняться. У Костии хотя бы была работа, она помогала отцу, а я целыми днями жарилась на солнце и скучала. А потом… Лекса сжала зубы — это было видно по ее напрягшейся нижней челюсти. — А потом однажды я гуляла по саду, а там была Костия. Она обрезала ветки туи. Огромными такими ножницами обрезала, и я почему-то остановилась, глядя на неё. Не могла оторвать глаз. Стояла как дура и смотрела прямо на нее, а она сначала не подавала вида, что замечает меня, а потом вдруг обернулась и говорит так весело, улыбаясь: «Тебе что, тоже нужна стрижка?» Так мы и разговорились. И с тех пор уже не могли расстаться. Лекса замолчала. За окном стемнело окончательно, и лишь неяркий свет ламп над баром освещал гостиную. Кларк сказала себе, что зародившееся в ней чувство не могло быть ревностью, ведь с тех пор прошло много лет, но думать о том, что Лекса любила кого-то… и, может быть, продолжает любить, было по-настоящему больно. — Какой она была? — не своим голосом спросила Кларк и посмотрела в окно. Виски кончился, и ей хотелось встать и налить себе ещё, но она не решалась. Лекса тяжело вздохнула. — Она была невероятной. Настоящая арабская красавица. Роскошные черные волосы — отец не разрешал ей стричься — белые зубы, карие глаза, смуглая кожа. Она загоралась от всего на свете и готова была на любое безумство. Я никогда не встречала кого-то похожего на нее — я, воспитанная строгими гувернантками и Индрой, книжная девочка-гик, чье детство прошло за учебниками. Она показала мне совершенно другой мир, и мы веселились все лето, не могли расстаться ни на минуту, сбегали вместе в Ропшир по ночам, купались в реке, гуляли, катались на лошадях, сплетничали. Это были лучшие девяносто дней моей жизни. Лекса замолчала, словно иссякнув, а Кларк, которой было уже так больно, что она не могла игнорировать эту боль, сдавленно спросила, хотя ответ был очевиден: — И вы с ней…? Лекса посмотрела на неё своими невозможными светлыми глазами и медленно кивнула, но ничего не сказала. Кларк незаметно перевела дыхание. — Я не могла предположить… — отозвалась она спустя какое-то время. Лекса кивнула. — Мы влюбились друг в друга, да. Слышать это было ещё больнее, чем догадываться. Знать, что Лекса лежала в постели с кем-то, кого она любила, кто обнимал ее и целовал, кому она отдавалась с рвением и пылом первого чувства — безоговорочно, полностью, открыто — было невыносимо. Кларк перевела взгляд на тонкие длинные пальцы Лексы, переплетенные на коленях, и представила Костию с ее дерзкими карими глазами и чувственным ртом, и вот Костия стоит на коленях возле сидящей Лексы и берет ее руку, а потом целует эти длинные чуткие пальцы, а Лекса смотрит на неё таким взглядом, каким никогда не посмотрит на Кларк. — Мы стали любовницами. Кларк сглотнула вязкую горькую слюну и вымученно произнесла, сама не зная зачем: — О… так ты…? Лекса едва заметно усмехнулась, но это была горькая усмешка. Глаза ее обожгли Кларк плохо скрытым презрением. — Ты все со своими любимыми ярлыками, Кларк? Кларк пожала плечами. — Просто такие вещи просто так не случаются… Я думаю… Лекса пристально смотрела на нее. — Думаешь, не случаются? — она подняла бровь, и Кларк вынуждена была отвести взгляд. Щекам стало горячо. — Думаю, нет. И Лекса сжалилась над ней. — Это произошло не сразу. Ты знаешь, что я не очень открытый человек, так что Костии пришлось долго подбираться к тому, что между нами произошло. Неважно. Когда это случилось, все полетело к черту. Мы не могли остановиться. Она помолчала и сказала с невероятной горечью: — Нам надо было остановиться. Кларк не выдержала, встала, держа свой стакан, протянула руку к Лексе. — Я налью ещё? Лекса молча подала ей пустой стакан, Кларк подошла к бару и трясущимися пальцами открыла бутылку. Потом налила — почти доверху — себе и Лексе и вернулась к дивану. — Что же случилось потом? — Это продолжалось те два года, что я училась в Школе. Естественно, мы не могли встречаться открыто, потому что, во-первых, были мой и ее отец, а во-вторых, я училась и отсутствовала дома по несколько месяцев. Я приезжала только на зимние каникулы, а потом ещё летом. И это разжигало нас ещё сильнее. В общем, в тот год, когда мы… Она перевела дух, и пальцы ее рук нервически задвигались на ткани джинсов, а лицо слегка побледнело. — Когда мы больше не смогли сопротивляться этому влечению, это стало настоящим наваждением. Мы просто обезумели. Ее отец работал практически весь день, и их маленький домик был полностью в нашем распоряжении. Мы врали, что я учу ее живописи, но, как только мы оказывались вместе, то все этюды тут же были забыты, и мы… Кларк невольно стиснула зубы, и Лекса бросила на нее сумрачный взгляд. — Ладно, все это неважно. Мы не были осторожны. Но сложно быть осторожной, когда тебе двадцать лет и ты по уши влюблена. В общем, в тот год у нас работал конюхом молодой человек. Его звали Мерфи. Она произнесла это имя с видимым отвращением, и Кларк, слегка оглохшая от шума крови в своих ушах, посмотрела на нее. — Костия в шутку говорила, что он подкатывал к ней, и я смеялась, потому что знала, что она только моя. Но он становился все более настойчивым. Не давал ей прохода. Все время подкарауливал, просил дать ему шанс. Хотел, чтобы она пошла с ним в кино, но она, естественно, отказывала. Она высмеивала его, потому что он был небольшого роста, довольно плюгавый, с неприятным ртом и глазами навыкате. Она дразнила его «палтусом», говорила это ему прямо в лицо. Костия всегда была остра на язык. Лекса грустно улыбнулась уголком рта. — Однажды я встретила их обоих в саду — Костия шла ко мне, а он, вместо того чтобы работать, прицепился к ней и шел сзади, пытаясь уговорить пойти с ним на свидание. Я услышала, как он клеит ее, неумело — так, как мальчишки в школе подкатывают к девчонкам, не особенно надеясь на согласие… В общем, я остановила его и при Костии разнесла в пух и прах. Тогда мне казалось, что это круто. Что я защищаю свою женщину. Я была так горда собой. Сказала, что, если у него нет работы, то я ему ее дам, причем столько, что он и до ночи не справится. И что если я ещё раз увижу, как он в рабочее время прохлаждается в саду, то скажу отцу и он вышвырнет его как паршивого котенка. Она опустила глаза и прошептала с невероятной горечью: — Какой я была наивной дурой… Кларк не сказала ничего. Она вдруг увидела Лексу такой — юной, безумно влюбленной, неосторожной, и их троих возле кустов роз: две девочки в джинсах и майках, у одной на голове пышная грива темных волос, у другой волосы каштановые, они заплетены в аккуратную косу, и та, что помладше, смотрит на свою возлюбленную с восхищением и страстью, а вторая, будущая хозяйка особняка, кривя губы, отчитывает мальчишку в грязной рабочей робе, и в ее словах слышны отголоски поколений Хартфордов, умеющих поставить человека на место одним лишь взглядом. А потом… Кларк представила себе и это. Костия, взбудораженная случившимся, сверкая карими глазами, хватает Лексу за руку, тащит ее за угол дома, оставив мальчишку злобно сопеть и сверлить их спины ненавидящим взглядом, притягивает ее к себе, обхватывает жадными руками плечи и целует этот рот, который теперь снится Кларк во сне. И Лекса — Лекса не просто позволяет это, она стонет от страсти, отдавая всю себя, она отдается с жаром первой любви, той самой, которая никогда не повторяется, как бы человек ни мечтал об этом. Кларк прикрыла глаза, надеясь, что ее лицо не отразило эти нечестивые мысли. Болезненное возбуждение прошило тело, и руки затряслись, но она сумела перебороть томление — для этого нужно было только взглянуть на полное боли лицо Лексы. — В тот раз он отстал от Костии, но порой я замечала, как он смотрит на нас, и я видела, что он затаил злобу. Но я была такой глупой и самонадеянной, и думала, что смогу защитить нас от всего на свете. Мы совсем не были осторожны. Мы упивались друг другом и своими чувствами. Наверное, я сама виновата в том, что произошло потом. Она резко и глубоко вздохнула и отпила глоток из стакана. Рука ее слегка дрожала. — Он увидел нас. Кларк никогда не слышала, чтобы Лекса говорила так безэмоционально, ровно, как робот. Несмотря на боль в глазах, на дрогнувшую руку, тон ее был холодным и сухим.  — Он застал нас с Костией… Мы целовались за кустами роз. Я поздно его заметила. Он ничего не делал, просто стоял, глядя на нас, а потом молча развернулся и ушел. И все. И ничего больше. Ни в этот день, ни в другой. Ни через неделю. Надо ли рассказывать, в каком мы обе были состоянии? Костия смертельно боялась, что отец узнает, а я… Я и представить не могла, что будет, когда узнает мой. Это был бы конец, и я понимала это. — Мне страшно об этом подумать даже сейчас, — глухо сказала Кларк. — Представляю, каково было тебе в двадцать лет. Лекса перевела на нее непонимающий взгляд. — Страшно? — переспросила она и замолчала. Прошла минута, затем другая, Лекса все также молчала. Кларк решила, что она больше уже ничего не услышит, как Лекса заговорила вновь, и голос ее звучал твёрже: — Потом я решила для себя, что, если Мерфи что-то скажет отцу, то я буду все отрицать, может, быть, даже оболгу его, сказав отцу, что Мерфи все придумал из-за того, что подкатил ко мне, а я отказала, но ничего не происходило — Мерфи молчал и работал, как обычно. Мы с Костией обсуждали это днём и ночью, строили предположения, решали, как и что будем делать, но время шло, и мы уже решили, что все в порядке, Мерфи никому ничего не скажет, как вдруг я случайно столкнулась с ним в конюшне. Обычно лошадь оседлывал Питер, но в тот день его почему-то не было, и конем занимался Мерфи. Я вошла, поздоровалась, забрала лошадь и уже собиралась уйти, как вдруг он остановил меня. Лекса перевела дух. Давние чувства отразились на ее лице: Кларк видела их также ясно, как будто Лекса вновь стояла в той конюшне, огорошенная внезапностью удара. — Он сказал, что видел нас с Костией и все знает. Знает, что мы встречаемся и как часто. Он следил за домиком Костии и мог назвать время и продолжительность каждой встречи. И что ему нужны деньги, чтобы он молчал. Кларк ожидала подобного развития событий. Она ничего не сказала, потому что уже подозревала и то, каким будет конец этой истории, начавшейся среди кустов июньских роз и залитых солнцем лужаек. Конец этой истории она читала на лице Лексы каждый раз, когда смотрела на нее. — Да… Деньги. Не помню, какую сумму он назвал в тот, первый раз. Не очень большую. Он не хотел рисковать. В любом случае, денег у меня почти не было. Бедный ублюдок думал, что, раз я дочка богача, то у меня у самой миллионы. Он не знал, что отец строго следил за моим бюджетом и выдавал мне понемногу, но все счета — за одежду, рисовальные принадлежности, развлечения — он оплачивал сам и контролировал каждый мой шаг. Своих денег у меня было кот наплакал. Я сказала Мерфи об этом, а он усмехнулся и ответил, что не верит, будто дочь одного из самых богатых людей в Англии не может достать денег. Вы же понимаете, сказал он, усмехаясь, что если ваш отец узнает правду, то вы лишитесь всего. Он был таким самоуверенным. Я сказала, что у него нет доказательств, и я все буду отрицать, и тогда он показал мне запись с телефона. Оказывается, он снимал нас с Костией. Снимал тогда возле кустов роз, как мы целовались. Она отвернулась, и Кларк заметила серебристую полоску на ее щеке. Лекса сделала над собой усилие, и новых полосок не появилось. Охваченная внезапной потребностью коснуться Лексы, утешить, Кларк пересела к ней на диван, но, почувствовав ее движение, Лекса моментально отстранилась. — Нет, не надо. Иначе я не выдержу. Кларк сжала в кулаки свои бесполезные пальцы, которые так и тянулись взять Лексу за руку. Слишком много боли, которую не утешить простым объятием, не снять поцелуями или признаниями в любви. Лекса словно окутала себя невидимым коконом страдания и неприятия, и сквозь него было не пробиться. — Я наскребла немного денег в тот, первый раз, — продолжала она глухим голосом, глядя в сторону. — Я откладывала весь год небольшими суммами, потому что мечтала взять Костию и уехать с ней ненадолго куда-нибудь, где мы можем быть абсолютно одни. Мы хотели поехать на побережье, обсуждали эту поездку, планировали и… Она откашлялась и сделала глоток из стакана. — В общем, эти деньги я и отдала Мерфи, а он пообещал молчать. — Насколько я понимаю, — сказала Кларк сдавленно, — надолго его не хватило. Лекса грустно кивнула. — Он откуда-то раздобыл номер моего телефона. Наверное, выпросил у прислуги. Я уехала учиться, прошел первый семестр, и он позвонил мне. Сказал, что деньги кончились, и ему нужно ещё, на этот раз больше. Я ответила, что у меня нет столько, сколько он хочет. Он опять рассмеялся и сказал — найдешь. Если не хочешь, чтобы папочка узнал про твои грязные делишки. — Кошмар, — пробормотала Кларк. Лекса взглянула на нее, и ее глаза блеснули в полумраке. — Подожди. Это ещё не кошмар. Худшее впереди. Она поставила стакан на столик. Кларк заметила, что рука ее больше не дрожит. — Я рассказала все Финну. Мне было не к кому больше пойти, я была совершенно раздавлена и не знала, что делать. Знаешь, как смешно — всю жизнь смотришь фильмы про шантажистов, а когда это случается с тобой… Это просто ужасно. Ты словно марионетка, а верёвочки находятся в руках подлеца, и он дёргает за них, а ты чувствуешь себя совершенно беспомощной. Костия постоянно плакала, говорила, что Мерфи не даёт ей проходу, все время угрожает, требует… уже не денег. — О Господи, — ахнула Кларк, не веря своим ушам. Что же выпало на долю этих двух влюбленных девушек, которые оказались не готовы к последствиям их любви? — Он говорил ей, что, если я не заплачу, то пусть платит она — только не деньгами. Ты не представляешь, в каком я была состоянии. Знать, что твоя любимая женщина полностью во власти мерзавца, что он может заставить ее делать страшные вещи… В общем, я завалила семестр и приехала в Хартфорд-Хаус уже не студенткой. Финн дал мне десять тысяч евро, чтобы я могла на время откупиться от Мерфи, а он взял их и дал понять, что ему нужно больше. — Сколько он требовал? — Весь год я продавала драгоценности и высылала ему разные суммы. Этого хватало на какое-то время, но Мерфи все время увеличивал размеры своих требований. В итоге я продала все, что могла утаить от отца и пропажи чего он бы не заметил. Когда я приехала тем летом в Хартфорд-Хаус, то застала Костию в невменяемом состоянии. Лекса стиснула лежащие на коленях руки. Ее лицо словно окаменело. Она выглядела полностью опустошенной и смотрела уже даже не в окно, а куда-то за его пределы. — Мерфи изнасиловал ее. Поймал однажды, когда отца не было, затащил в их домик и пригрозил, что, если она скажет кому-то, то вся правда выплывет. Заставил молчать. Вот только мне она соврать не смогла. Кларк с шумом выпустила воздух. Она думала, что хуже уже быть не может, но Лекса безжалостно продолжала: — И… Когда он встретил меня, то не преминул поделиться впечатлениями. — Лекса… Пожалуйста, не надо это вспоминать… — Нет, это ещё не всё, а я должна сказать все, — оборвала ее Лекса. Голос ее был тяжёлым и ледяным. На секунду Кларк показалось, что Лекса вот-вот сорвётся, закричит или разрыдается, но она перевела дыхание и сказала: — Я чуть не убила его. Взяла отцовский револьвер, пришла в конюшню, наставила на ублюдка и сказала, что если он коснется Костии ещё раз, то мне будет плевать на то, что и кому он расскажет. Сказала, что убью его не сразу, а буду долго пытать. Я и сама не ожидала от себя такого, но я была готова убить его прямо там. Поначалу он испугался, я видела это, но потом, когда я убрала револьвер, он опять овладел собой. Сказал, что согласен уехать и оставить нас в покое, если я дам ему пятьсот тысяч евро. — Пятьсот? — переспросила Кларк. — Да даже десять лет назад — это огромная сумма! Лекса кивнула. — Да, именно. Мне неоткуда было взять эти деньги, а он все твердил — обмани отца или укради у него, и тогда я уеду, а вы обе останетесь в шоколаде. Будете делать, что хотите. И я позволила этой надежде опьянить меня. Стала представлять, как мы с Костией сбегаем в Америку и прочие глупости, которые могла вообразить. Но я ещё не понимала, что все уже было кончено. Все лето он мучил меня, настаивал, упрашивал, и, в конце концов, я решилась. Я знала, где у отца лежат чековые книжки, знала, как подделать его подпись. Знала, что он уезжает в августе на фестиваль роз в Лондон. Я все продумала. Мне так казалось. Но я не смогла. Не успела. Она говорила такими отрывистыми фразами, что Кларк сразу почувствовала: сейчас начнется самое страшное. Лекса взглянула на нее. — Это было утром седьмого августа. Я проснулась утром, а в телефоне… было это. Мерфи прислал мне сообщение и видео. На видео… Она вдруг издала такой страшный звук — нечто среднее между рыданием и вздохом — что Кларк испугалась. — Он похитил Костию. Увез ее куда-то, на видео было непонятно, какая-то квартира, темная и тусклая… Она сидела, привязанная к стулу, избитая, а он стоял рядом с ножом и в маске — в таком мешке с прорезями, лица было не видно. Видео длилось секунд пять, а в сообщении было написано, что если я хочу, чтобы Костия осталась жива, я должна перечислить ему пятьсот тысяч евро в течение двух дней. И ещё было написано… Что если я не сделаю этого, то он… Лекса перевела дыхание. Кларк не утерпела, протянула руку, взяла ладонь Лексы и сама поразилась, какой холодной была эта ладонь. Она лежала в руке Кларк, безжизненная и ледяная, и таким же был голос Лексы: — Я не знала, что делать. Идти в полицию я не могла, потому что не знала, как расскажу о причинах шантажа. Мерфи заставил Костию позвонить отцу и сказать, что она уехала к подруге в Лондон, и я осталась совершенно одна со всем этим. Что я могла сделать? Мне было двадцать один год! Я позвонила Финну, но он все твердил о полиции, и тогда я попыталась проникнуть в кабинет отца, чтобы украсть эти чертовы деньги, и меня застал Джаха. Я была в таком состоянии, что не подумала про камеры, которыми был напичкан весь дом. Он спросил, что я делаю, и я… Лекса до боли закусила нижнюю губу. — Я сказала ему, что Мерфи шантажирует меня, и мне нужны деньги. Джаха не стал спрашивать, зачем. Он сказал, что отец все равно узнает, и я должна ему сказать правду. Он был очень убедителен. Лекса замолчала. Кларк же, глядя на ее абсолютно белое лицо, пыталась осмыслить все, что она услышала. Боже, что же пережила эта двадцатилетняя девочка в те страшные августовские дни? Каково же ей было остаться с этим один на один, понимая, что от нее зависит жизнь любимого человека? Лекса прикрыла глаза и залпом допила виски. Руку она не отнимала, и Кларк порадовалась тому, что эта ледяная ладонь понемногу стала согреваться. — Так твой отец узнал? — Конечно, узнал, — надломленно отозвалась Лекса. — Но было уже поздно. Когда мы нашли Костию, было поздно. Она открыла глаза и посмотрела прямо на Кларк.  — Он убил Костию и отрезал ей голову. И тут Лекса не выдержала. Издав глухое рыдание, она закрыла лицо ладонями, и плечи ее содрогались, однако она плакала совершенно беззвучно, и это было ужаснее всего. Кларк притянула ее к себе за плечи, ощущая, как трясется это хрупкое тело, и Лекса позволила ей держать себя — уткнувшись в плечо Кларк, она некоторое время молчала, все также беззвучно содрогаясь от рыданий. Спустя некоторое время Лекса подняла залитое слезами лицо и взглянула на Кларк. — Он убил ее из-за меня, Кларк. Понимаешь? Я виновата в ее смерти! Кларк молчала. Лекса была так близко, ее залитое слезами лицо блестело в свете ламп. Неловко отстранившись, Кларк извлекла из кармана платок и сама, осторожно, едва касаясь, вытерла мокрые щеки Лексы. Та вздрогнула, словно очнувшись, отстранилась, мягко забрала платок у Кларк и кивнула: — Спасибо. Прошло несколько минут в тишине. Кларк знала — это ещё не всё, однако она не могла вымолвить и слова. Лекса отложила платок и, выпрямившись, скрестила руки на груди. — Мерфи убил Костию и застрелился сам. Я видела фотографии ее трупа, — сказала она окрепшим голосом. — Отец показал мне их. Он был в ярости. Джаха вызвонил его с фестиваля, и они подергали за ниточки, чтобы полиция расследовала дело так, как было нужно, и Мерфи был признан невменяемым. Они все представили так, будто бы он влюбился в Костию, а она отвергла его, и тогда он обезумел от страсти, похитил ее и убил. Никто так и не узнал про наши с ней отношения. Отцу это обошлось в круглую сумму, конечно, но зато все концы были увязаны — не подкопаешься. Лекса горько усмехнулась. — Я плохо все это помню. Я очнулась в клинике, и первые несколько недель провела на таблетках. Они почти не давали мне вставать, все время пичкали лекарствами, и я сутками спала. Потом началась терапия. Конечно, я молчала, потому что сказать правду не могла. Как я могла сказать правду? Последнюю фразу она произнесла тихо, почти умоляюще, а потом взглянула на Кларк, и у той защемило сердце. — Когда мне стало лучше, отец приехал навестить меня. Он разговаривал со мной как с прокаженной, словно я не просто опозорила его, а совершила самое страшное на свете преступление. Словно я чумная. С тех пор он никогда не прикасался ко мне, даже руку не подал ни разу. Он сказал тогда, что я больна и мне надо лечиться, чтобы больше никогда не попадать в подобную ситуацию. И что отныне он будет сам решать, что и как мне делать. Он считал, что во всем виновата Школа, Лондон, мои художества — так он их называл — и то, что я его никогда не слушалась. Ты выздоровеешь и поедешь в Оксфорд, сказал он, закончишь юридический и будешь жить нормальной жизнью. — И ты согласилась на это? — не выдержала Кларк. Лекса устало кивнула. — К тому моменту я и сама уже понимала, что он прав. Я была чумной. Первые два года в Оксфорде меня все чуть ли не боялись. Я ни с кем не разговаривала. Когда кто-то пытался со мной сблизиться, я была почти грубой. В конце концов, мне стало хуже. Опять начались нервные срывы, и в итоге я бросила учебу. Я вернулась домой и навсегда осталась в Хартфорд-Хаусе. Стала рисовать. Стала Хедой. И меня устраивает моя жизнь! Последнюю фразу она произнесла громче, с вызовом, и Кларк, как бы сильно она ни была потрясена рассказом Лексы, не могла сдержать острого чувства жалости, пронзившего ее при виде этой сильной девушки, которая сейчас так откровенно лгала, пытаясь защитить свой мир, построенный на боли и лжи. — Послушай, — Кларк слегка наклонилась вперёд и положила руку Лексе на колено. — Я верю, что ты искренне так считаешь, Лекса, и смогла убедить себя в этом. Но ты не виновата в том, что случилось с Костией. Вы обе стали жертвами игр больного ублюдка, как ты этого не понимаешь? Твоей вины в этом нет! Взгляд Лексы вдруг стал колючим и жёстким. Она презрительно взглянула на руку Кларк на своем колене, но та не сдвинулась с места. — Я рассказала тебе эту историю не затем, чтобы ты анализировала меня, Кларк, — тихо и угрожающе произнесла Лекса. — Мне не нужно твое сочувствие или помощь. Я в полном порядке. Моя жизнь меня устраивает. — Я и не думала тебя анализировать, — Кларк придвинулась чуть ближе. — Я понимаю, что ты пытаешься всеми силами оттолкнуть меня, чтобы снова не испытать боли или страха. Раньше, когда ты так делала, я не знала о причинах, и думала, что ты просто одна из тех богатых девчонок, которых мы с Октавией видим на корте. Но добровольно заточить себя в особняке, похоронить заживо, скрываться от жизни, которая кипит вокруг тебя, виня за то, в чем ты не виновата — это же бред! Лекса! Ты достойна большего, ты слишком… Она запнулась, боясь, что сейчас выплеснет все то, о чем было нельзя говорить вслух, и быстро поправилась: — Ты должна жить дальше, жить полной жизнью и наслаждаться каждым ее мигом, а не превращаться в затворницу! Да, Костия погибла, но ведь ты жива, Лекса! Ты жива! — Довольно! — Лекса порывисто вскочила, отбрасывая руку Кларк, резко и грубо, и через пару мгновений она уже стояла в трёх или четырех шагах, глядя на Кларк зло и одновременно напуганно. Кларк спокойно поднялась вслед за ней. В прежнее время она бы ужаснулась такой реакции — Лекса была в ярости, это было видно по ее напрягшимся рукам, которые она сжала в кулаки, по желвакам на щеках, по горящим глазам, но Кларк угадала за всем за этим безумный страх, и ее охватило желание, не имевшее ничего общего с сексуальным — прижать к себе Лексу, сделать её частью своего объятия, попробовать утешить, как мать утешает неразумное дитя. Но сверкающие глаза Лексы говорили о том, что она и близко не подпустит к себе Кларк. — Если ты собираешься говорить мне, как мне следует жить, то лучше уходи сейчас, — процедила Лекса сквозь зубы, и Кларк решительно помотала головой. — Никуда я не пойду! Ты что, не понимаешь? Она сделала шаг ближе, в личное пространство Лексы, прожигая ее таким же — она надеялась — яростным, как у Лексы, взглядом: — Никуда. Я. Не. Уйду. Ясно? Блестя глазами, в которых стояли непролитые слезы, Лекса отступила назад, и Кларк, обругав себя за грубость, тихо добавила: — Я не оставлю тебя тут одну наедине со всем этим, понимаешь? Несколько секунд Лекса молчала, тяжело и прерывисто дыша. Потом напряженная линия ее челюсти смягчилась, взгляд прояснился. Кларк приподняла брови. — С этим мы разобрались? Лекса едва заметно кивнула и прикрыла глаза, словно ее разом лишили всех жизненных сил. Она выглядела смертельно уставшей, и Кларк, подавив желание обнять ее, спокойно и тихо, будто разговаривая с ребенком, сказала: — Хорошо. Тогда пойдем, я уложу тебя. Лекса вскинула на нее свои огромные, ставшие ещё больше из-за слез аквамариновые глаза, и Кларк ободряюще кивнула: — Я уложу тебя в кровать и ты поспишь, хорошо? Тебе нужно отдохнуть. И Лекса позволила ей увести себя наверх, в спальню, где все также, словно не решаясь ничего сделать, остановилась посреди комнаты, пока Кларк включала свет и откидывала покрывало с идеально застеленной кровати. — Ложись, — она пригласительным жестом указала на подушку. Лекса замялась. — Я не хочу… оставаться сегодня одна, — прошептала она тихо. Кларк кивнула: — Я понимаю. Я останусь с тобой, хорошо? Лекса, не раздеваясь, легла на тот край кровати, с которого Кларк откинула одеяло, сжалась в комок, подтягивая колени к груди, отвернулась к стене. Кларк, оглянувшись, нашла прикроватную лампу, включила ее, затем погасила верхний свет и осторожно опустилась на постель рядом с Лексой, глядя в потолок. — Спасибо, что выслушала меня, — вдруг глухо сказала Лекса, не двигаясь. Она выглядела такой маленькой и хрупкой, что страшно было касаться ее, и все же Кларк осмелилась: сначала покосилась на Лексу, потом осторожно придвинулась ближе, проверяя реакцию, и несмело прижала девушку к себе, ощущая, как колотится ее сердце. — Мне очень жаль, что это произошло с тобой, — прошептала Кларк в ее волосы. — Если бы я могла что-то изменить… Лекса не ответила, лишь глубоко вздохнула, от этого движения ее спина прижалась к груди Кларк, и Кларк не стала отстраняться, а подняла руку и долго, медленно гладила тонкое предплечье, проводя пальцами по гладкой коже и понимая, что ее ждёт бессонная ночь.