О надежде молчи до конца

Кларк действительно не спала всю ночь. Сначала она просто лежала в темноте, наслаждаясь близостью Лексы, невесомо гладя ее руку кончиками пальцев и вдыхая запах духов, который теперь, когда Лекса была так близко, окутал Кларк целиком, и можно было беспрепятственно утонуть в нем. Потом, когда, спустя час или даже два, Лекса глубоко и ровно задышала, Кларк спохватилась, что, должно быть, она уже оставляет красный след на руке Лексы, и прекратила гладить ее, но не отодвинулась. Вместо этого она положила голову рядом с раскинутыми по подушке каштановыми кудрями и попыталась уснуть. Но не тут-то было. Близость Лексы, тепло ее тела, запах, шелковистое прикосновение волос — разве можно было уснуть рядом с ней? Кларк до боли хотелось прижаться к Лексе ближе, положить руку ей на пояс, притянуть к себе, скользнуть ладонью по животу, ощущая, как она во сне улыбается и прижимается крепче, ища тепла. Но Лекса бы не стала искать ее тепла. После того, что Кларк услышала этим вечером, можно ли было помыслить о чем-нибудь большем, чем дружба? Могла ли Лекса думать о ней в том самом смысле после того, что она, по сути, заново пережила, рассказывая о Костии и ее страшной судьбе? Кларк была реалистом, и она понимала, что, пережив подобное, человек вряд ли способен научиться любить вновь. Хочет ли она любви Лексы? Любви? До сих пор Кларк не думала об этом, как о любви. Лекса всегда была для нее тайной за семью замками, и вот эти замки упали на пол, двери распахнулись, и оказалось, что жизнь Лексы до сих пор заполнена Костией, ее образом, чувством вины и страха перед жизнью. А ты, Кларк, завтра выходишь замуж за Беллами Хартфорда, ты не забыла, прошептал мерзенький шепоток в ее голове. Да, замуж, и ты сама согласилась на это, и все гости уже упаковали свои вещи, особняк полон суеты, потрачена куча денег на подготовку, а ты, вместо того, чтобы думать о свадьбе, лежишь рядом с женщиной, которую хочешь до умопомрачения, и думаешь о ее любви. Мысль о Беллами и свадьбе поначалу не причинила боли Кларк — эта часть жизни словно переставала существовать, пока они с Лексой были вместе — но теперь, когда солнце понемногу окрашивало комнату, делая волосы спящей Лексы все более светлыми, а кожу — золотистой, предстоящий вечер и завтрашний день стали реальностью, и воспоминание о свадьбе вторглось в этот интимный мирок, где Кларк охраняла сон Лексы. Лекса за всю ночь ни разу не перевернулась, лишь распрямила ноги, расслабилась, положила руку на бедро, а потом, уже под утро, спасаясь от солнечного света, падавшего на лицо, слегка повернулась, отчего Кларк стала видна щека, нос, длинные подрагивающие ресницы, приоткрытые во сне губы, и Кларк приподнялась на локте, упиваясь этим видом, о котором она так долго мечтала: вот как Лекса выглядит утром, когда спит. Теплая, расслабленная, утратившая свою обычную бесстрастность, такая беззащитная в солнечном свете, ласкающем гладкую кожу. Видно, мне на роду написано смотреть на спящих людей, горько подумала Кларк, вспоминая, как тем серым лондонским утром Беллами спал в ее кровати. Только вот к Беллами не хотелось так прикоснуться, как хотелось к Лексе — слепо, до дрожи, до боли в стиснутых зубах, до головокружения. Беллами был уютным и милым, с ним рядом Кларк ощущала себя нужной и любимой, а с Лексой… С Лексой ей хотелось сразу всего, и это жгло раскаленным железом, выворачивая наизнанку, и Кларк вообще не подозревала, что способна чувствовать именно так. Лекса чуть мотнула головой, словно просыпалась, и Кларк поспешно, воровато отодвинулась, гадая, сколько сейчас времени и следует ли ей уйти, чтобы Лекса проснулась одна или остаться, чтобы разделить утреннюю неловкость на двоих. Но Лекса не проснулась. Она задышала ровнее, глубоко и мирно, и ее грудь, обтянутая серой майкой, двигалась размеренно и спокойно. Кларк положила голову на подушку, и, не отрывая взгляда от профиля Лексы, позволила себе размечтаться. Беллами часто будил ее по утрам, чтобы заняться сексом, и это не всегда было приятно — порой Кларк хотелось поспать ещё, но она всегда уступала его настойчивости. Интересно, а Лекса любит ленивый утренний секс? Могла бы она улыбнуться сквозь сон, почувствовав, как нежная рука проникает под ее майку и гладит грудь? Могла бы придвинуться ближе, издавая вздох, говорящий о желании? Горячая волна поползла по животу Кларк вниз, сердце сладко сжалось, и она, закрыв глаза, попыталась отвлечься от этих мыслей. Она укоряла себя — о чем ты думаешь, Кларк, вчера Лекса рассказала тебе о страшном опыте, который пережила в юности, а ты, как похотливый подросток, лежишь и думаешь о ее груди, о длинных пальцах, гладящих тебя по плечам, о приоткрытых пухлых губах, которые, наверняка, на ощупь как самый нежный бархат. Остановись! Кларк осторожно, боясь разбудить Лексу, перевернулась на другой бок и нащупала лежащий на тумбочке телефон, который вечером вынула из кармана джинсов. Часы показали шесть утра. Неужели она не спала всю ночь и тем не менее чувствует себя абсолютно бодрой, словно только что встала после долгого сна? Кларк потерла переносицу. Нужно было, наверное, подняться, сделать кофе, прийти в себя, подумать о девичнике, о свадьбе, но кто знает — возможно, это ее первая и последняя ночь рядом с Лексой. С Лексой, которая так ненавидит себя за смерть Костии, что решила жить, словно монашенка и презирать свою красоту. С Лексой, которая никогда не посмотрит на нее так, как смотрела на Костию — широко открытыми огромными глазами, полными любви и страха не получить любовь в ответ. Кларк передёрнуло. Костия мертва, ее коротенькая жизнь закончилась страшно и нелепо, и ревновать к ней нет смысла, ведь к мертвым не ревнуют. Но Кларк ревновала. Ревновала к тому, что Костии можно было касаться Лексы, и Лекса хотела этого. К тому, что ей первой Лекса сказала «люблю», к их свиданиям в маленьком домике, где две юные неопытные девочки изучали друг друга со всем пылом впервые обнаруженной страсти. Ревновала к тому, что Лекса сказала о Костии — «настоящая красавица». Разве она, Кларк, может тягаться с «настоящей красавицей»? У нее простое лицо, маленькие глаза, не слишком пухлые губы, она не стройная, как кипарис, и волосы ее не струятся, как черный шелковый водопад. Что она может предложить Лексе? Жизнь в маленькой квартирке в Ист-Энде, где из крана не всегда течет горячая вода? Дружбу с Октавией и Рейвен, матерящимися как портовые грузчики; бар Pudding, в котором разбавленное пиво подают в щербатых от времени кружках? Свою скучную убогую жизнь, распределенную между больницей, квартирой и баром для работяг? Кларк лежала, растравляя свои раны, ещё около часа. В самоуничижении была некая извращенная прелесть — чем больнее становилось Кларк, тем чаще всплывали мысли о Беллами и тем проще было вспомнить о том, что завтра день ее свадьбы. И в конце концов Кларк не выдержала, поднялась с кровати и, прихватив телефон, вышла из комнаты, чтобы сварить кофе. Было уже семь утра. Вся гостиная залита была ярким солнцем, проникающим во все уголки дома, за окном медленно качались ветви кустов сирени, а на лужайке перед домом валялся брошенный кем-то футбольный мяч. Кларк посмотрела на стоящие на журнальном столике стаканы — свидетели их вчерашнего разговора, на подушки, разбросанные по подоконнику, на медленно шевелящиеся за окном ветки. Интересно, драконы из поместья — Джон, Индра, миссис Норрис — знают о том, что она не пришла ночевать в свою комнату? И не будет ли у Лексы проблем, ведь мистер Хартфторд может узнать об этом и принять соответствующие меры? Кларк медленно шла вдоль стены, оглаживая рукой корешки книг, и, дойдя до края шкафа, внимательно посмотрела на снимки, запечатлевшие юную Лексу. Теперь было понятно, КТО фотографировал ее у кустов роз и почему она была такой счастливой на тех фото. — Это Костия снимала… — хриплый тихий голос раздался сзади, и Кларк непроизвольно вздрогнула. Лекса стояла в дверном проёме, и она была так невероятно прекрасна в этом ярком солнечном свете, что даже хмурый заспанный вид не умалял ее красоты. Спутавшиеся за ночь каштановые волосы лежали на плечах, глаза были красными, но при всем при этом Кларк захотелось обнять ее снова — чего она уже не могла себе позволить. Лекса снова была в режиме «мисс Хартфорд», и Кларк слегка смутилась, что ее застали за рассматриванием этих фотографий. — Прости, я разбудила тебя? — Кларк поспешно отошла от шкафа. Лекса, потирая глаза, медленно покачала головой: — Нет, я просто, наверное, почувствовала, что ты ушла. Наверное, она сказала это без всякого умысла, просто констатируя факт, но Кларк вдруг ощутила, как на миг остановилось, а потом бешено забилось ее сердце. Это прозвучало так интимно, словно они уже жили вместе, и Лекса привыкла прижиматься к Кларк по ночам, и вот, стоило Кларк уйти, как Лекса проснулась, ощутив холод ставшей пустой кровати. Впрочем, сама Лекса, похоже, не придала своим словам такого значения, как Кларк. Она провела рукой по слегка растрепанным волосам, приглаживая их, и посмотрела на Кларк своим чистым глубоким взглядом. — Я хотела сварить кофе, — Кларк неловко откашлялась. Лекса кивнула и едва заметно улыбнулась, опираясь плечом на косяк. — Кларк, ты же не знаешь, как выглядит кофеварка и где она стоит. Кларк с упрёком покачала головой. — Ты была права — с утра ты зверь, — с притворной обидой сказала она. Лекса все также смотрела на нее с той лёгкой улыбкой, которая появилась только после того, как они начали переписываться в марте, и до вчерашнего разговора не покидала ее лица. — Пойдем, — наконец, сказала Лекса. — Кофе и правда не помешает. На кухне Кларк сразу села за стол, а Лекса подошла к шкафу, извлекла коробку с капсулами, сахарницу и чашки, затем заправила кофемашину, поставила одну чашку перед Кларк, а вторую — напротив нее, и открыла холодильник. — Что ты ешь на завтрак? — спросила она, стоя спиной к Кларк. Та пожала плечами, хотя Лекса не могла ее видеть. — Йогурт, омлет, булочки — да вообще все. Я не привередлива в еде. Лекса достала из холодильника две баночки йогурта, а из морозилки упаковку замороженных булочек. — Можно позвонить в особняк и попросить горячий завтрак, — неуверенно произнесла она, оборачиваясь, и Кларк угадала за ее словами нежелание делать это. — Но тогда они увидят меня… — тихо сказала Кларк. Лекса долго изучала ее потерянное лицо, затем кивнула. — Да, это будет неловко. Обе понимали — нужно поговорить о том, что случилось, прояснить, расставить точки над «i», как-то все решить, но ни одна не поднимала эту тему — и пока они пили кофе, и пока ели в ненапряженной, но достаточно неловкой атмосфере, и только после того, как взгляды обеих прояснились, а кофе был поставлен вторично, Лекса вдруг спросила: — Ты хорошо спала? Кларк вскинула на нее глаза. Сказать правду? — Я вообще не спала. На лице Лексы отразилось беспокойство. Она нервно двинула нижней челюстью. В ярком утреннем свете глаза ее были прозрачно-серыми. — Почему? Кларк понимала, что Лекса задаёт этот вопрос не потому, что не знает ответ — ясно было, что после вчерашнего ответ очевиден — а потому, что хочет показать, что, несмотря на все случившееся, ничто не изменилось, и завтра они станут родственницами, и это было больно осознавать. — Не спалось. Не могла уснуть, — ответила она, отводя взгляд. Лекса чуть качнула головой. — Спасибо, что осталась вчера, — вдруг тихо сказала она, обхватывая чашку двумя ладонями. — Мне это было нужно. Я могу остаться навсегда, если ты захочешь, если ты только захочешь, только скажи мне, и я останусь, и буду охранять твой сон каждую ночь, и буду обнимать тебя, когда у тебя будут кошмары, и буду любить тебя за нас двоих… Она нахмурилась в ответ на эти мысли и поспешно отогнала их. Какой бы красивой ни была Лекса в утреннем свете, ее прошлое всегда будет стоять между ними. И не только прошлое, но и настоящее — в лице Беллами и мистера Хартфорда. — Я хотела остаться, — сказала Кларк. — Вчера был тяжёлый вечер. Лекса вздохнула и посмотрела в окно, где нежно-лиловые цветы сирени слегка шевелились под утренним ветерком. — Я рада, что рассказала тебе все, — спокойно отозвалась она. — Мне и правда стало легче. Когда несёшь эту ношу в одиночку, это изматывает. — А Финн? — Кларк нахмурилась. — Финн знает не все. Он был свидетелем того, как я металась в поисках денег, а потом помогал мне, когда я лежала в клинике. Но о своих чувствах к Костии я ему не говорила… Не так, как сказала тебе, точнее… — Ты все ещё любишь ее? — не удержалась Кларк. Она попыталась задать этот вопрос равнодушным голосом, но, судя по взгляду Лексы, ей это не удалось. — Люблю ли я ее? — спустя некоторое время задумчиво переспросила Лекса. — Честно говоря, я не знаю. Прошло восемь лет, и… — Но для настоящей любви нет срока давности, — Кларк и сама уже не понимала, зачем она это говорит. Вероятно, она хотела, чтобы Лекса сказала ей — да, я люблю Костию и всегда буду любить ее, так что иди и выходи замуж за Беллами, все равно у тебя нет шансов, Кларк Гриффин. — Костия была моей первой и единственной, — вдруг сказала Лекса, и ее рука, лежащая на столе, дрогнула. — До вчерашнего дня я старалась вообще не думать о ней. Как я не думала и о том, чтобы начать новые отношения. Мне казалось, что я предам ее память, если стану встречаться с кем-то. Да и с кем я могла встречаться здесь, в Хартфорд-Хаусе? Кларк вдруг со стыдом подумала о многочисленных любовниках, которые прошли через ее постель. Случайные мальчики из клуба, однокурсники, парни из бара Pudding, желающие весело провести время… И Лекса, которая за всю жизнь была с одной лишь Костией… И Кларк вдруг стало страшно — не от того, что она столкнулась с чем-то неведомым и пугающим, не призрак Костии пугал ее, а та бездна, которую она оставила в душе Лексы, бездна, представлявшаяся Кларк непреодолимой. — Но ведь ты не обязана всю жизнь соблюдать целибат! — сказала Кларк убежденно. — Ты молода, красива… Она запнулась на слове «красива». Лекса вскинула на нее глаза. — … богата, умна, у тебя масса возможностей жить так, как ты хочешь. Почему ты сама себя лишаешь всего этого? Лекса помотала головой, отчего ее небрежно убранные назад волосы разлетелись по плечам. — Дело не в том, что я не хотела бы, Кларк. Дело в том, что я не могу. Моя жизнь настолько размеренна и спокойна, что я привыкла к ней. И впустить кого-то или самой стать частью чьей-то жизни… Нет, я не способна на это. Кларк подавленно молчала. — Да и это не главное, знаешь ли… — добавила Лекса чуть погодя. — Есть и кое-что другое, что держит меня здесь. — И что тебя держит? Лекса, словно стыдясь, отвела взгляд в сторону. — Неважно. Не стоит об этом говорить. Кларк положила ладонь на стол и слегка нагнулась, ловя взгляд Лексы. — Мне важно все… …что связано с тобой, хотела добавить она, но промолчала. Лекса нервно сглотнула, но взгляд не отвела. — Я чувствую, что теперь… — продолжала Кларк. — Теперь я несу определенную ответственность за… — За меня? — насмешливо спросила Лекса, и боль отразилась на ее лице. — Теперь ты меня жалеешь, Кларк? Думаешь, то, что я рассказала о Костии, даёт тебе право жалеть меня? Презрение в ее словах, скривившиеся от горечи губы, которые Кларк хотелось целовать, блестящие глаза — все это ранило едва ли не сильнее, чем жестокие, вырвавшиеся внезапно слова, и Кларк не успела сдержаться. — Из всех людей на свете, — тихо произнесла Кларк. — Тебя бы я стала жалеть последней. Когда я приехала в Хартфорд-Хаус… Она вдруг поняла, что сейчас наговорит лишнего, и резко замолчала. Лекса приподняла брови, словно подталкивая ее продолжать. — И что? — Когда я приехала и увидела тебя впервые, я подумала… — Что ты подумала? — Что ты… Кларк помолчала. Потом собралась с силами и сказала: — Когда Беллами сказал мне, что ты пять лет не выезжала из особняка, я подумала, что, наверное, ты просто… не в себе… я даже представляла, что ты изуродована или ещё что-то такое… А потом я увидела тебя и была поражена. Почему, спросила я себя, такая девушка находится здесь, в этой атмосфере страха и запретов, если ей место на обложках журналов или перед объективом фотоаппарата? Почему она добровольно хоронит себя в этом доме? Почему выбрала жизнь затворницы? И это была далеко не жалость, поверь… Лекса невесомо улыбнулась. — Насчёт фотоаппаратов… Ты же знаешь, что меня нельзя снимать. Однажды к нам забрел один репортёр. Он хотел написать статью о знаменитых розах Хартфорда. Не знаю, как ему удалось проникнуть через камеры, наверное, охрана не заметила. И он просто пришел через лес со стороны Ропшира. Конечно, на территорию самого особняка он бы не попал, но там, где река, можно гулять, даже не подозревая, что ты находишься на владениях Хартфордов. Лекса посмотрела на свои руки, бессильно лежащие на столе. — А я в тот момент шла куда-то, может, на конюшню. Не помню уже. Он увидел меня, вежливо поздоровался и спросил, правда ли это то самое поместье, где выращивают лучшие розы в мире? Кларк поняла, что впереди ещё одна не очень приятная история. Лекса грустно вздохнула и продолжала: — Мы разговорились. Он был явно восхищён мной, но не так, как некоторые молодые люди, которые начинают глупо шутить и пытаться подкатывать. Он просто разговаривал со мной, расспрашивал про розы, потом я сказала, что я дочь того самого Хартфорда, владельца, и лучше бы ему уйти, потому что отец не любит посторонних. Он не скрывал, что пишет репортаж о розах Хартфорда, и стал рассказывать о своей работе. Вообще он показался мне очень симпатичным человеком. — И что же было дальше? — Мы всего лишь полчаса поговорили, гуляя вдоль реки, как вдруг подкатил Джаха и его люди на джипе. Лекса умолкла, и по ее взгляду Кларк догадалась, что было дальше. — Они даже не стали спрашивать, кто он такой, — бесцветным голосом сказала Лекса. — Джаха прокричал ему, что он на частной территории, а потом его затолкали в джип и увезли. Кларк покачала головой. Да пропади они пропадом, все эти деньги, если ради них приходится такое терпеть. — Вечером отец орал так, что стекла дребезжали. Что я шлюха и мне было мало того, что случилось с Костией. Что его розы и все вокруг — это частная собственность поколений Хартфордов, и лишь я не понимаю этого, потому что я больна, и мне плевать на все, кроме моей болезни. Это было спустя год после смерти Костии. Кларк покачала головой. — Тебе нужно было давным-давно послать его к черту, — сказала она, раздувая ноздри и с силой опуская кулак на столешницу. — Уехать отсюда и жить спокойно! Лекса перевела на нее затуманенный воспоминаниями взгляд. — Может быть… Только вот… ты думаешь, он отпустил бы меня? — Но мы не в Средневековье живем, Лекса! Конечно, отпустил бы! — взорвалась Кларк. — Ты же не его собственность, Христа ради! Некоторое время они обе молчали, глядя друг на друга. Кларк видела, что грудь Лексы вздымается чаще обычного, видела жилку, что билась у горла, видела глубину ее глаз и нервно закушенную губу. Что видела, со своей стороны, Лекса, было непонятно, но она не стала возражать, лишь дернула плечом и напустила на себя отстраненный вид. — Мне нужно работать, — вдруг сказала она и резко поднялась. Кларк горько усмехнулась. Мало-помалу ею овладевала смертельная усталость: сказывались нервы и бессонная ночь, глаза стали слипаться, а в голове словно стучали сотни невидимых молоточков. — Ладно, я уже ухожу, — сказала она, сцепив зубы, и поднялась из-за стола. — Спасибо за завтрак. Лекса, убирающая чашки со стола, удивлённо взглянула на нее. — Я не гоню тебя. — Ты же сказала, что тебе нужно работать, — удивилась Кларк. Лекса поставила тарелку в мойку, обернулась и кивнула. — Да, но это не значит, что ты должна уходить. Я пойду в мастерскую, а ты можешь… остаться, посмотреть телевизор в спальне или поспать… все равно ещё рано. Кларк попыталась сказать себе, что это ничего не значит, и Лекса предлагает ей остаться исключительно из вежливости. Или от страха снова быть одной в этом доме, наполненном страшными воспоминаниями. Или ещё почему-либо. Может, чувствует себя обязанной из-за вчерашнего… Иной причины быть не должно. — Это было бы здорово, на самом деле, я дико не хочу идти сейчас в особняк, — призналась она. Лекса едва заметно улыбнулась, и чувствовалось, что она рада, что Кларк остаётся. — До вечера ещё много времени, — тихо сказала она, и тень будущей свадьбы снова пролетела между ними. Пока они шли наверх, Лекса натянуто, словно испытывая неловкость от своего вопроса, спросила: — Когда приедут твои друзья и мама? — В шесть обещали быть, — отозвалась Кларк, — Октавия привезет их на Субару, я оставила ей ключи. Лекса, словно обдумав что-то, кивнула. Они стояли на втором этаже перед дверью мастерской и нерешительно смотрели друг на друга. Кларк задалась вопросом — исчезнет ли эта неловкость после свадьбы, или они так и будут избегать смотреть друг другу в глаза и маскировать трудные вопросы пожиманием плеч. — Можно мне ещё раз зайти туда? — спросила Кларк, кивнув на дверь мастерской. — Я не буду смотреть на портрет, обещаю, — добавила она с нервным смешком. Лекса пожала плечами и улыбнулась уголком рта. — Ты все равно не смогла бы, он надежно спрятан, — сказала она сухо и отперла дверь. Запах краски и ещё чего-то неуловимого, художнического, ударил в нос. Мастерская была уже, чем другие комнаты, и длиннее, единственное окно располагалось в ее торце, отчего предметы, находящиеся в комнате, освещены были лишь с одной стороны, а там, где стояли Лекса и Кларк, и вовсе царил приятный полумрак. На стене у двери висело красивое зеркало в резной раме с небольшой подставкой. Лекса положила ключ в покрытую лаком раковину-гребешок, лежащую на этой подставке, и повернулась к Кларк. Та, оглядевшись по сторонам, медленно пошла вдоль длинного ряда висевших на стене картин, слегка задевая плечами мольберты и узкие высокие коробки, стоящие посреди комнаты. Пройдя так довольно далеко, почти до самого окна, она призналась самой себе, зачем пришла сюда второй раз. Нет, не потому только, ведь теперь картины Лексы стали ещё интереснее, теперь она знала — ей бы хотелось так думать — что скрыто за ними, и смотреть на творения Хеды можно было как бы изнутри, понимая их гораздо лучше. Но Кларк владело и другое желание, с трудом сформулированное даже для самой себя — ей хотелось увидеть Костию. И не на фотографии, хотя Кларк подозревала, что фотографий Костии у Лексы нет — а именно на картинах той, которая так ее любила. Она обошла всю комнату по периметру и, задержавшись у картины, на которой было изображено нечто вроде огромного шара, собранного из капелек воды, наткнулась на испытующий зелёный взгляд наблюдавшей за ней Лексы. — Я… Эмм… Лекса скрестила руки на груди. Лицо ее было бесстрастно, но в глазах читался вопрос. — Я хотела посмотреть… Ты ведь писала Костию? Лекса немного помолчала. Потом медленно склонила голову, и взгляд ее стал колючим. — Да, я писала Костию. — А почему здесь нет ее портретов? Наверное, вопрос был неуместным, но ведь Лекса сама рассказала ей о Костии, и изображать, что этого не было, не получится, и Кларк имеет право знать подробности. Ведь, возможно, если она увидит портрет Костии, написанный Лексой, выйти завтра замуж за Беллами будет куда легче. — Потому что я их все уничтожила, — сказала Лекса на удивление спокойно. И добавила спустя несколько секунд: — Я не хотела, чтобы кто-то видел ее такой, какой ее видела я. Кларк понимающе кивнула. Воцарилось молчание, во время которого Лекса все также молча смотрела на Кларк, а Кларк, неловко переминаясь с ноги на ногу, думала о том, что ей, скорее всего, следует уйти из этого дома, вот только уйти сил не было. — Где мне можно прилечь? — в конце концов спросила Кларк, и Лекса пожала плечами: — Где тебе удобно. Можешь в моей… гхм… спальне… Или на диване в гостиной. Есть ещё гостевая комната, она в конце коридора. Кларк подумала, что, наверное, неуместно будет ложиться в кровать Лексы в отсутствие самой Лексы, и, как бы ей ни хотелось ощутить опять тонкий аромат, пропитавший простыни и подушки, аромат волос Лексы, которым она упивалась всю ночь, нужно было вести себя как подобает, а потому она согласно кивнула и сказала: — Я лягу в гостиной, хорошо? Спустившись вниз, Кларк взяла с подоконника одну из нескольких подушек, бросила ее на диван и легла на спину, глядя в потолок и ощущая одновременно страшное желание спать и что-то ещё, мешавшее ей погрузиться в сладкое забвение. Это «что-то» не давало дышать, жгло и давило изнутри, и изгнать его не было никакой возможности. Впрочем, подобное чувство преследовало ее постоянно, когда она находилась с Лексой, а уж когда скучала по ней, так и подавно. Кларк упрямо закрыла глаза, коснулась головой подушки, свернулась в комочек и мгновенно уснула. Проснулась она от резкого и неприятного звонка телефона, лежащего рядом на полу. Солнце уже светило вовсю, но шторы на огромном окне были приспущены, отчего в гостиной царил мягкий полумрак, а сама Кларк была укрыта широким, расписанным в индейском стиле, покрывалом. С трудом разлепив воспаленные веки, Кларк нащупала телефон и, морщась, посмотрела на время. Было далеко за полдень, и звонил никто иной, как Беллами. — Черт, — выругалась Кларк и откашлялась, чтобы по ее голосу было непонятно, что она спала. — Привет! — Привет, любимая! — бодрый голос Беллами ударил ей в ухо, так что пришлось отставить руку с телефоном подальше. — Как ты там? Кларк спустила ноги с дивана, села, откинула покрывало, которым была укрыта, и от резкого движения кровь прилила к ее голове, а в глазах помутилось. — Я отлично, — отозвалась она, пытаясь сфокусировать взгляд на камине. — А ты как? — У нас сегодня последнее совещание, и все! Поверить не могу, что это кончилось и завтра я увижу тебя! Кларк устало прикрыла глаза. Слушать его радостный, напоминающий о встрече голос было ещё мучительнее, чем осознавать, что с каждым часом приближался день ее свадьбы, а Беллами словно подсознательно чувствовал это и продолжал игриво: — А что ты завтра делаешь? Какие планы? Кларк поняла правила игры — раньше они с Беллами любили мило дурачиться: правда, сейчас ни сил, ни желания поддерживать жениха у нее не было. Однако пришлось. — Я завтра выхожу замуж, — с притворной улыбкой отозвалась она. Беллами расхохотался. — Представляешь, я тоже завтра женюсь. Угадай, на ком? — На ком? — устало спросила Кларк. — На тебе! Он снова рассмеялся, и Кларк резко сменила тему. — Во сколько ты завтра приедешь? — хрипло спросила она, проигнорировав смех Беллами. — Не позже двух, если пробок не будет. Церемония вечером, так что успею и помыться, и побриться, — ответил слегка удивленный Беллами. — А у вас сегодня девичник, как я помню? — Да. Сегодня. — Смотрите там поаккуратнее, а то я знаю Октавию и Рейвен. Постарайтесь сдержаться, чтобы не очнуться где-нибудь в Шотландии. Кларк против воли рассмеялась. — Тут же Лекса и моя мама приедет, они, если что, они будут нашей совестью. — А, ну да… Тоже правда. А отец ещё не вернулся? Кларк не знала, что ответить. Сказать, что она со вчерашнего вечера не была в особняке и знать не знает, приехал ли мистер Хартфорд? С другой стороны, зачем Беллами лишний повод для беспокойства, ведь, несмотря на то, что он не знает о подноготной Лексы, его может насторожить их слишком тесная дружба. И Кларк соврала. — Я ещё не спускалась, Белл. Сижу в комнате, так что не в курсе, приехал ли твой отец. — Ого, ну ты и спать. У вас там, наверное, уже час дня. Поздно легла? — Да нет, я просто плохо спала ночью… — сказав это, Кларк тут же предположила, что Беллами решит, будто она волнуется из-за свадьбы, и не ошиблась. Он явно улыбался, это ощущалось по голосу. — Ты нервничаешь из-за церемонии? Успокойся, дорогая, завтра все это уже кончится. И я же буду с тобой, совсем-совсем рядом, буду помогать и поддерживать тебя. Кстати, гости начнут съезжаться с утра, так что вам лучше не слишком напиваться сегодня. Если папа не вернётся утром, то вам с Лексой придется самим принимать гостей. Что-то он слишком волнуется из-за сегодняшнего девичника, подумала Кларк, насторожившись. Ревнует? Но к кому или к чему? — Все будет хорошо, Белл, не беспокойся, — уверила она его, и он повторил свой наказ про осторожность и попрощался. Положив телефон на диван, Кларк протёрла воспалённые глаза. У нее было ощущение, что всю ночь хлестала неразбавленный джин: голова болела, тошнота подкатывала к горлу, и во рту было сухо как в пустыне Гоби. Кларк посмотрела на откинутое ею покрывало в индейском стиле — на синем фоне белые и красные узоры в виде треугольников на едином стебле. Но она твердо помнила, что, когда ложилась, то не накрывалась никаким покрывалом и уж точно не опускала шторы, а это значит, что Лекса спустилась вниз и позаботилась о ней. Смотрела на нее спящую. Наклонялась над ней, укрывая. И о чем, интересно, думала Лекса, глядя, как Кларк спит на ее диване? Кларк поднялась, аккуратно свернула покрывало, положила его на подлокотник дивана и подошла к барной стойке, на которой стоял графин с водой. Уместно ли будет подняться к Лексе или это недопустимо — прерывать ее, пока она работает? Остаться и ждать, когда Лекса сама придет? Или вообще стоит уйти по-английски, ведь скоро нужно начинать готовиться к девичнику? Пока Кларк пила воду, раздумывая, как ей поступить, сверху хлопнула дверь, мерные лёгкие шаги раздались на лестнице, и Лекса в испачканном краской фартуке, с небрежно связанными в хвост волосами, вытирающая руки тряпкой, встала на пороге гостиной. — Ты проснулась? — спросила она без улыбки, но дружелюбно. Кларк кивнула и поставила стакан. — Беллами позвонил. — А… — только и сказала Лекса, подходя ближе и кладя запачканную белой краской тряпку на стойку. Лицо ее было бесстрастно, лишь глаза смотрели с какой-то затаенной печалью. Теперь от нее пахло не духами, а растворителем и маслом, но такой — небрежно одетой, перепачканной следами своего мастерства, она нравилась Кларк ещё больше. Если бы можно было только протянуть руку и смахнуть выбившуюся каштановую прядь, которая все время падала на высокий лоб Лексы, то Кларк бы почувствовала себя почти счастливой. — Во сколько… — начала Кларк, сжав руку, тянувшуюся к Лексе, в кулак. — У нас все… это…? Лекса вздохнула и устало оперлась локтями о стойку. — Я планировала в восемь… В розовом павильоне, ты там ещё не была. Кстати, мне должны позвонить по поводу еды, ты не видела мой телефон? И… Кларк покачала головой. Эти многозначительные паузы, которые обе делали в конце предложений, вдруг натолкнули Кларк на неожиданную и показавшуюся гениальной мысль. Она даже задохнулась от внезапности своей идеи, и шестерёнки в ее голове быстро закрутились, придавая мысли законченный и оформленный вид. — Послушай, — вдруг сказала она, останавливая Лексу, собиравшуюся пройти мимо в поисках телефона. — У меня есть к тебе предложение. Оно может показаться странным, но… — Какое предложение? — Лекса настороженно склонила голову. — Поехали со мной в Лондон, — вдруг выпалила Кларк, и глаза Лексы удивлённо округлились. — Я имею в виду — продолжала Кларк быстро. — Поехали сегодня вместе в Лондон и устроим девичник там. Я позвоню Октавии, она мигом приедет на Субару и заберёт нас. Это дело пары часов. К вечеру мы будем на Тэвисток-сквер, и уж там-то я покажу тебе настоящее веселье, обещаю! Лекса, явно ошарашенная внезапным предложением Кларк, молчала. Потом приоткрыла рот, явно собираясь что-то сказать, но Кларк не дала. — Мы поедем в этот новый клуб, в котором были Октавия и Рейвен, говорят, там просто потрясающе, и будем танцевать до самого утра! Знаю, ты не любитель дешёвого пива и плохого караоке, но иногда это может быть очень весело, клянусь! И, если нам повезет, Октавия никому не набьет морду сегодня! Ну же! Поехали! Лекса, пытающаяся остановить этот словесный поток, чуть двинула нижней челюстью и отрицательно покачала головой. — Кларк, ты же знаешь, я не могу уехать из особняка. — Нет, Лекса, ты можешь! — Кларк, не заботясь больше о правилах этикета, схватила ее за руку. — Кто тебя держит? Только ты сама, и никто больше! В том-то и дело, что ты можешь! Нужно просто захотеть это сделать! — Я не езжу в Лондон, Кларк, — тихо сказала Лекса, но руку не отняла. Кларк крепче сжала тонкое запястье и замотала головой. — Я это знаю, Лекса, но ведь когда-то нужно сделать шаг вперёд, и почему бы не сделать его сегодня? Что ты потеряешь? Мы просто съездим в Лондон, как делают обычные молодые девушки, зайдём в клуб, выпьем, потанцуем, оторвемся и завтра утром вернёмся домой как раз к приезду Беллами и гостей. Никто и не узнает, что мы уехали! Да даже если узнает! Какое нам дело до старых сплетниц! Лекса, мы же не в тюрьме, мы можем делать все, что захотим, понимаешь? Она и сама не знала, откуда берутся все эти слова, знала лишь одно — их нужно произносить. Лекса молчала, но по ее лицу Кларк видела — она колеблется. — Лекса, подумай, — продолжала Кларк, не давая ей возможности засомневаться ещё больше. — Ты пять лет не выезжала из особняка. Я знаю, что ты делала это не для того, чтобы себя наказать, но ты пряталась от всего мира, и вот теперь настало время вернуться. Ты должна вернуться, Лекса! — Зачем тебе это? — вдруг спросила Лекса тихо, делая упор на слово «тебе». Кларк улыбнулась. Она чувствовала, что Лекса готова согласиться, и нужно ещё только одно маленькое усилие, одно нужное слово, чтобы это произошло. — Не знаю. Но я чувствую, что это правильно. Знаешь, после вчерашнего… После того, как ты рассказала мне о Костии… Я чувствую, что обязана… — Ты ничем мне не обязана, Кларк. — Нет, я не закончила! Ты ошибаешься, я обязана. Не только потому, что ты помогала мне со свадьбой и вообще поддерживала, хоть в начале обозвала потаскушкой… Она улыбнулась и была вознаграждена — лёгкое отражение ее улыбки появилось на бледном лице Лексы. — Просто я хочу, чтобы мы сделали это, а завтра я… Кларк запнулась и выпустила руку Лексы. — Смогу со спокойной душой выйти за твоего брата. Лекса молча смотрела на нее. Глаза ее спрашивали Кларк о том, о чем вслух было нельзя говорить, но обе понимали значение этого взгляда. Лекса медленно обошла стойку, будто отгораживаясь ею от Кларк, и положила руку на гладкую поверхность столешницы. — Я не знаю… — сказала она нерешительно. — Правда, не знаю… — Зато знаю я, — Кларк повернулась и уверенным движением накрыла ее ладонь своей. — Я знаю, что ты можешь это сделать. Что мы можем это сделать. Вместе. Последний раз, хотела сказать она, но не сказала. Это было ясно и так. Лекса медленно перевела взгляд на их соединённые руки. — Тебе стоит просто сказать «да», — прошептала Кларк. — И я сделаю все остальное. Я все организую. Ты не будешь одна, я буду с тобой. Я обещала, что никуда не уйду, и я не уйду, правда. Тебе не придется проходить через это в одиночку. — Я никогда не умела… «отрываться», как ты говоришь, — Лекса чуть двинула рукой, которую держала Кларк, но не убрала ее. — Я всю жизнь прожила в поместье, и лишь в те два года, что была в Школе, я ходила на вечеринки, но это были мероприятия для художников, на которых все курили кальян и рассуждали о том, чем Моне отличается от Мане. Я даже не знаю, как это — веселиться по-настоящему. Кларк улыбнулась и, осмелев, слегка погладила кончиками пальцев гладкую кожу Лексы. — Я все покажу тебе. Покажу, чего ты была лишена все эти годы. Просто скажи «да». Скажи «да», пожалуйста! Это была почти мольба, и Кларк ждала ответа, уже зная его наперед. И лишь когда Лекса убрала руку, а потом подняла глаза, несмело улыбаясь, услышала то, что хотела услышать. — Хорошо, Кларк, я поеду с тобой в Лондон.