О надежде молчи до конца

Ранее в тот же день Лондонская городская больница*, в которой работали Кларк и Эбби, располагалась на углу в двух кварталах от дома Кларк — огромное семиэтажное здание с очень высокими узкими окнами, длинными коридорами, постоянно бегающими туда-сюда врачами, медсёстрами и невероятным количеством больных, которые производили столько шума, что неподготовленного человека гомон, несущийся из приемного покоя, мог запросто оглушить. Рейвен Рейес, прихрамывая, миновала сидящих на многочисленных скамейках и стульях и ожидающих своей очереди пациентов и поднялась на лифте на третий этаж, где сразу окунулась в спокойную, размеренную атмосферу терапии — здесь никто не бегал, вкусно пахло антисептиком и свежестью, а врачи неспешно ходили по коридорам, обсуждая операции и больных так, словно им некуда было торопиться. Рейвен хорошо знала путь — мимо сестринской и главного поста в небольшой коридор и направо, где находились три кабинета, один из которых был ей нужен. На нем красовалась табличка «Э. ГРИФФИН», дверь была приоткрыта, и Рейвен, вытерев неожиданно вспотевшие ладони о брюки, нерешительно постучала, переминаясь с ноги на ногу. — Да, — низкий голос Эбби раздался из-за двери, и Рейвен, решительно нажав на ручку, вошла. Эбигейл Гриффин сидела за столом в своем обычном белом халате, из-под которого виднелась синяя медицинская форма, и что-то писала. Она вскинула глаза на вошедшую девушку, и уже в который раз Рейвен увидела на ее лице нечто вроде смущения, смешанного с замешательством. Кабинет был квадратный, не очень большой, но уютный, как казалось Рейвен. Одну половину его занимала смотровая, где стояли стол, этажерка с инструментами и шкаф с лекарствами, а во второй помещалась Эбби. На подоконнике окна, выходящего на улицу, в огромном горшке росла диффенбахия — пышное растение с зелёными в белую крапинку листьями. На стене висел календарь, в котором Эбби забыла передвинуть дату. Темой календаря были работы какой-то современной художницы, которую Эбби обожала (об этом Рейвен узнала, когда однажды увидела на одной из кружек в доме Гриффинов такую же картину, как на календаре и спросила Эбби, не показалось ли ей). Тогда Эбби удивилась памятливости Рейвен, но она не знала, что все дело было в том, что этот кабинет, как и все находящееся в нем, для Рейвен были особенными. Рейвен познакомилась с Эбби через Кларк, три или четыре года назад. Это произошло благодаря тому, что Эбби всегда устраивала шумные вечеринки на Хэллоуин и Рождество и обычно приглашала всех друзей Кларк, и вот, вскоре после того, как Октавия познакомила Кларк с Рейвен, хмурая девушка-автомеханик удостоилась чести побывать в шумном и гостеприимном доме Гриффинов, где она, выросшая с угрюмым отцом и матерью-алкоголичкой в провинциальном городке на юге Англии, поначалу вела себя как дикий неприрученный зверёк. Но теплота Эбби, ее отца и самой Кларк, их искренняя забота и радушие вскоре растопили сердце Рейвен, и она стала бывать у Гриффинов регулярно. Маленький домик в Ист-Энде превратился для нее во второй дом, а Эбби… Эбби изо всех сил пыталась быть для подруг Кларк второй матерью, но Рейвен никогда не смотрела на нее, как на мать. — Добрый день, — сказала Рейвен хмуро, кладя на стул свой рюкзак. Она и сама не признавалась себе в этом, но последнее время в присутствии Эбби ей было особенно неловко, и — она могла бы поклясться — Эбби тоже ощущала нечто подобное. Она видела это в постоянно отводимых в сторону глазах, в странном их выражении — будто Эбби боялась оставаться с ней наедине, в обрывочной речи, тогда как раньше они могли болтать, словно старые подружки, и во многом другом… — Здравствуй, — хрипло ответила Эбби, глядя на Рейвен с удивлением. — Я не ожидала, что ты придешь сегодня. Рейвен, переминаясь с ноги на ногу, стояла перед женщиной и молчала. Ей было больно и неудобно стоять прямо, но Эбби не предложила ей сесть, а личный кодекс чести Рейвен не позволял сделать это без приглашения. — Ты же сказала, что сегодня можно прийти, — глухо ответила она, стараясь не показать, что ей больно. Но Эбби уже, спохватившись, указывала на стул. — Прошу, садись. На левой ноге Рейвен красовалось сложное устройство, которое помогало ей ходить — невосполнимое повреждение нервов после аварии сделало ее ногу практически не способной двигаться, и боль, причиняемая травмой, была постоянным спутником девушки. Эбби знала об этом, как и о том, что Рейвен почти все время страдает. Именно Эбби помогла Рейвен, уговорив одного своего знакомого (Рейвен не знала, но это был бывший Эбби) сделать новый ортез, гораздо более удобный и эргономичный, чем тот, который она носила раньше, и теперь девушка ходила намного быстрее. Именно Эбби в рождественскую ночь массировала и смазывала мазью ногу Рейвен, не подозревая, какое действие оказывают ее нежные пальцы на девушку, которую она считала подругой дочери. И Рейвен страшно боялась, что Эбби однажды узнает, как она смотрит на нее украдкой, впитывая с жадностью черты худого лица, блеск карих глаз, слушая с замиранием звуки низкого хриплого голоса и представляя себе картины, от которых становилось жарко. — Какие-то проблемы? — Эбби заправила за ухо выбившуюся прядь светлых волос. Идя в больницу, Рейвен и сама толком не знала, зачем она это делает. Нога у нее болела так же, как обычно, однако, с тех пор, как Эбби помогла ей на Рождество, она иногда осознанно имитировала ухудшение, чтобы увидеть беспокойство в теплых карих глазах и почувствовать нежное прикосновение к горящему огнем колену. Рейвен знала, что она ущербна, и не питала иллюзий насчёт того, что Эбигейл Гриффин может ответить на ее чувства, но почему-то именно сегодня она постаралась одеться так, чтобы Эбби увидела ее не в обычном наряде, состоящем из джинсов и футболки с длинным рукавом — Рейвен сменила джинсы на обтягивающие черные брюки, футболку — на белую рубашку, а волосы, вместо того, чтобы затянуть в свой обычный хвост, уложила в изящную косу. И теперь, садясь напротив Эбби, она смущалась и краснела как девчонка — она, Рейвен Рейес, которая не пасовала перед огромными мужиками из своей автомастерской и могла разбить бутылку о голову какого-нибудь зарвавшегося мудилы из бара Pudding. — Да не то чтобы проблемы… — Рейвен сжала зубы. Врать она не любила. — Нога разболелась. Эбби закончила что-то писать, подняла голову от документа и пристально посмотрела на Рейвен, словно уловив фальшь в ее словах. Потом коротко кивнула. Рейвен показалось, что она избегает ее взгляда. Эбби захлопнула папку и поднялась, держа руки в карманах халата. — Хорошо, давай посмотрим. Эбби уже видела ногу Рейвен — она осматривала ее и в самый первый раз, когда предложила помочь, и после, но именно сегодня при мысли, что ей придется раздеться перед Эбби, Рейвен испытала крайнее неудобство. Она вообще никому никогда не показывала свою ногу, кроме Эбби, и сейчас, поняв, что ей придется отстёгивать устройство и снимать штаны, оставаясь в одном белье, Рейвен мучительно покраснела. — Давай же, — Эбби прошла за ширму, отгораживающую смотровую от кабинета, и ждала Рейвен, стоя возле шкафчика с лекарствами. Неловко поднявшись, девушка подошла к столу и остановилась, глядя на женщину с выражением загнанного в ловушку зверя. Эбби уловила ее смущение. Она видела боль в глубине красивых глаз Рейвен, видела ее печально опущенные плечи, ее искусанные до красноты губы, и мучительная нежность, которую она не могла себе позволить, пронзила сердце Эбигейл. Рейвен была такой красивой и такой несчастной — молодая искалеченная женщина, вынужденная жить неестественной жизнью, лишённая всех радостей юности: Рейвен не танцевала, не загорала и не купалась на людях, не встречалась (как утверждала Кларк) с парнями, с трудом поднималась по лестницам и почти все время мучилась от боли; она сознательно избегала тех моментов, которые могли подчеркнуть ее ущербность, и вот сейчас она стояла перед Эбби, понурившись, и боялась даже снять свой аппарат для ходьбы, до того ей было неловко. — Помочь? — Эбби сделала шаг к Рейвен, и та вскинула на нее большие испуганные глаза. — Да, — хрипло сказала она и облизала губы. Эбби невольно посмотрела на них, но тут же отвела взгляд. — Пожалуйста. Эбби, отчего-то слегка покраснев, подошла ближе, чувствуя приятный аромат свежескошенной травы, идущий от Рейвен, и присела на корточки, отстегивая липучки ортеза. Она хорошо знала, как это делается — Пол объяснил ей принцип действия устройства, и она была первой, кто надел его Рейвен на ногу. Тогда ещё они не отводили глаз и весело смеялись над тем, как их пальцы путались друг с другом, когда обе учились застёгивать многочисленные липучки. — Тебе удобнее с ним? — спросила Эбби, выпрямляясь, кладя ортез на край стола и глядя с близкого расстояния на ясное красивое лицо Рейвен. Рейвен кивнула, не отрывая взгляда от лица Эбби. Ее темные глаза вдруг опустились на губы женщины, и Эбби смутилась. — Штаны… — сказала она, указывая на искомую часть гардероба Рейвен. — Тоже помочь? Ее голос дрогнул. Рейвен неожиданно поняла, что Эбби взволнована их близостью так же, как и она, и почему-то эта мысль ее испугала. — Нет, я сама, — она расстегнула пуговицу на брюках и стянула их по бёдрам вниз, а Эбби, отступив на шаг, закусила губу, стараясь не смотреть слишком пристально. — Садись на стол. Длинные ноги Рейвен были смуглыми и гладкими, точнее, гладкой была одна нога — правая. Вторая, искалеченная, представляла собой печальное зрелище. После аварии в сустав попала инфекция, и пришлось сделать несколько операций, так что когда-то красивая стройная нога превратилась в месиво рубцов, спускающихся от середины бедра до самой лодыжки. Рейвен неуклюже взгромоздилась на стол, оперлась спиной о подставку и попыталась не думать о том, что женщина, которую она безумно хочет, в данный момент видит ее искалеченную страшную ногу. Что может испытывать к ней Эбби, кроме жалости и отвращения? Ничего. Она стиснула зубы. — Давай я помогу, — Эбби, протерев руки антисептиком, аккуратно взяла больную ногу Рейвен и помогла согнуть в колене. Ее прохладные пальцы, прикоснувшиеся к коже, заставили Рейвен вздрогнуть. — Что? Больно? — всполошилась Эбби, убирая руки, но Рейвен лишь покачала головой. — У тебя руки холодные, — соврала она. Эбби натянуто улыбнулась. — Ты всегда это говоришь. Она медленно провела рукой от бедра Рейвен до колена, слегка сжимая. Прикосновение было безучастным, профессиональным, но от ощущения пальцев Эбби в непосредственной близости от бедер Рейвен мгновенно возбудилась так сильно, что ее саму это ошеломило. Горячая волна ударила в низ живота, и от Эбби не укрылось, что Рейвен слегка покраснела. — Так больно? Рейвен вовсе не было больно, и если бы она могла осмелиться попросить Эбби сделать так ещё раз, то умерла бы счастливой, но она не могла, а потому пришлось просто покачать головой. — А так? Чуткие пальцы сжали больное колено и помассировали его. Пресвятой боже, подумала Рейвен, она возбуждает меня простым прикосновением к колену - к больному колену, которое причиняет мне столько страданий. Что было бы, если бы она коснулась меня в других местах, в тех, которые жаждут ее прикосновений? — Нет… Да… — хрипло сказала Рейвен, и Эбби взглянула на нее с подозрением. — Так нет или да? Рейвен попыталась успокоиться. Рука Эбби все ещё покоилась на ее колене, и теплые токи бежали от этой руки к бёдрам, между которыми все было мучительно ноющим и влажным, и Рейвен неосознанно поерзала, чтобы прогнать сладкую боль внизу живота. — Нет… Нет, не больно. — Хорошо, — безучастно сказала Эбби, но Рейвен уловила хрипотцу в ее голосе. — Так, а здесь? Рука Эбби спустилась ниже, к лодыжке. Рейвен кивнула. — Да, здесь больно. Эбби нахмурилась и убрала руку. — Может быть, ортез давит на лодыжку? Ты не испытываешь неудобств при подъёме на лестницу? Я испытываю неудобство, потому что не могу притянуть тебя к себе и повалить на этот стол, хотелось сказать Рейвен, однако она покачала головой и пробормотала: — Вроде нет. Эбби вдруг скрестила руки на груди и посмотрела на Рейвен таким взглядом, словно та была маленькой девочкой, чей табель успеваемости оставлял желать лучшего. — Рейвен, — строго сказала она. — Ты ведешь себя странно. У тебя болит нога или нет? Рейвен густо покраснела. — Болит, — буркнула она, пряча глаза. — Мне можно одеваться? Кивнув, Эбби некоторое время помолчала, глядя на Рейвен, затем отошла к шкафу и достала оттуда пузырек с таблетками. — Твоя лодыжка и голень немного опухли, — сказала она, доставая из кармана халата очки и надевая их. — Думаю, что нужно сделать рентген. А пока что… Вот… Она протянула Рейвен лекарство. — Это поможет снять воспаление. Только не забывай принимать. Поставь напоминание на телефоне. Рейвен, которая уже натянула штаны, но не застегнула их, взяла пластмассовый цилиндрик, повертела его в руках и вскинула глаза на Эбби. В очках и халате женщина была такой невыносимо строгой и сексуальной, что схлынувшее было возбуждение вернулось к Рейвен с новой силой. — Спасибо, — пробормотала Рейвен, пряча флакончик с таблетками в карман. Последнее время между ними постоянно происходили такие вот натянутые разговоры. Это началось после той рождественской ночи, когда Рейвен, разгоряченная алкоголем, взбудораженная близостью Эбби и ее нежными прикосновениями во время массажа, не сдержавшись, потянулась к женщине и накрыла ее руку своей ладонью, удерживая на своем бедре. Она до сих пор помнила испуганно-ошарашенный взгляд Эбби и то, как она резко отдернула руку, будто Рейвен была чумной. С тех пор эта неловкость, поселившаяся между ними, отравляла все хорошее, что было раньше, и Рейвен не знала, как ей это исправить. Она хотела извиниться перед Эбби, сказать, что они должны опять стать друзьями, она хотела, чтобы Эбби перестала так затравленно на нее смотреть, и именно за этим она пришла сегодня, однако язык не слушался Рейвен, а пальцы рук противно дрожали, когда она застёгивала штаны. Эбби снова отошла к столу, но не села — взяла свой ежедневник и принялась что-то в нем писать. Потом наклонилась над столом, щёлкая мышкой компьютера. Ее белый халат, очки, изгиб тонкой талии, ее длинные пальцы, упавшая на щеку прядь волос — все это притягивало взгляд Рейвен, которая, с трудом застегнув свой ортез, подошла ближе и стояла, глядя, как Эбби нажимает кнопку мышки, выбирая удобное время. — Есть место на следующую пятницу, — сказала Эбби, глядя на экран. — Сможешь прийти в два часа? Только тебя примет другой доктор, не я. — Да, хорошо, — согласилась Рейвен, пытаясь скрыть разочарование. — Спасибо. Эбби, подняв брови, мельком посмотрела на нее, потом отвернулась и уже собиралась впечатать имя Рейвен в список, как вдруг в кармане ее халата зазвонил телефон. — Да. Человек, с которым разговаривала Эбби, что-то сказал ей, и она удивлённо нахмурилась, выпрямляясь во весь рост. — Что? Эбби зажала микрофон рукой и одними губами сказала «Кларк». Рейвен хотела кивнуть, но залипла на двигавшиеся губы Эбби и не успела это скрыть. В глазах женщины мелькнуло смущение. — Подожди, ещё раз, что случилось? — сказала Эбби в телефон, отводя глаза от Рейвен. Кларк затараторила что-то в трубку, Рейвен был слышен ее голос, но не слова, и она занялась тем, что принялась беззастенчиво пялиться на Эбби, которая стояла напротив нее. — Кто это — мы? — переспросила Эбби, накручивая на палец прядь волос. — Что-то случилось? — не удержалась Рейвен и будто из беспокойства сделала шаг, подходя ближе к Эбби. — Кто это — «мы»? — снова спросила Эбби в трубку, взглянув на Рейвен и делая движение, чтобы отстраниться. Потом, отвечая Кларк, она слегка смущённо сказала: — Я в больнице, со мной Рейвен. Она приехала из-за проблем с ногой. Рейвен поморщилась. Она бы не хотела, чтобы Кларк знала о ее визитах к Эбби — не потому, что она боялась реакции Кларк — даже если бы младшая Гриффин застукала их в подсобке с руками в штанах друг друга, она бы и то не поверила своим глазам. Просто Рейвен не хотелось, чтобы Кларк знала о том, что она ходит к доктору Гриффин, и все. При мысли о руке Эбби в ее штанах, Рейвен чуть слышно застонала — думать об этом в непосредственной близости от самой Эбби было весьма возбуждающе. Не подозревающая о похотливых мыслишках Рейвен, Эбби снова спросила Кларк: — Да кто это — мы? Потом она выслушала ответ, хмурясь так, будто Кларк говорила нечто странное, и, уже не закрывая микрофон рукой, сказала Рейвен: — Кларк и сестра Беллами приедут на девичник в Лондон. Рейвен вспомнила тот вечер, во время которого Кларк рассказывала о загадочной сестре Беллами, и подумала, что это по меньшей мере странно, однако Октавия утверждала, что Кларк на самом деле запала на Лексу, и осознание этого — что Кларк могла хотеть другую женщину — больно отдалось в Рейвен как отражение ее собственного бесплодного влечения к Эбби. А если бы Кларк узнала, что она влюблена в ее мать, что бы тогда было? Эбби продолжала что-то говорить в трубку, но Кларк, видимо, отключилась, не дослушав, и женщина отняла руку с телефоном от уха, глядя на него слегка растерянно и сердито. — Что там? — спросила Рейвен, и Эбби перевела на нее непонимающий взгляд. Потом встряхнула головой. — Кларк просила передать, что приезжать в особняк не надо, она сама приедет вечером. Ты что-нибудь понимаешь? Рейвен ничего не понимала, да и, по правде говоря, ей было насрать. Она смотрела на растерянное лицо Эбби, на ее приоткрытые губы и, сама не осознавая того, выдавала своим взглядом все, что чувствовала. Эбби вдруг уловила это мучительное выражение на лице девушки и застыла, как кролик перед удавом. — Эбби, я… — начала, наконец, Рейвен, понимая, что должна это сказать. — Да? — Эбби убрала телефон в карман и взглянула на девушку, и было видно, что для нее это непросто. — Я хотела поговорить. С тобой. Я пришла не только из-за ноги… — Я слушаю. — Тот вечер… Под Рождество… Лицо Эбби изменилось. Она неловко откашлялась и сделала шаг назад, словно опасалась Рейвен. — Рейвен… — начала она, но девушка остановила ее. — Я хотела… Если я сделала что-то не так… То я… Она никогда не умела произносить все эти слова, объяснения, не умела быть не косноязычной, тем более, что перед ней стояла самая желанная из всех женщин, и теперь Рейвен просто не знала, как ей сказать Эбби, что она не хочет ее терять. — Ты со мной не так разговариваешь… Как обычно… Я подумала, что ты обиделась… Эбби покачала головой. — Я не обиделась, Рейвен. Рейвен показалось, что она с трудом выговорила ее имя. — Но ты не хочешь больше со мной разговаривать… — возразила Рейвен. Эбби удивлённо взглянула на нее. — Я разговариваю с тобой, Рейвен. Девушка замотала головой так, что ее темная коса замоталась из стороны в сторону. — Нет, — горячо сказала она. — Ты разговариваешь, но не так… Не так, как раньше. Эбби, скажи, что мне сделать, чтобы все стало по-прежнему? Она видела, как вздымается грудная клетка Эбби, как нервно сжимаются пальцы ее рук, как в глазах женщины мелькает нечто вроде просьбы или мольбы, и это убивало Рейвен. Ее убивало, что она не может сделать то, что хочет, а она хотела… Эбби судорожно вздохнула и покачала головой. — Рейвен, все по-прежнему. Ты можешь со мной поговорить, о чем захочешь, и я … всегда выслушаю тебя. — Но мне не нужны разговоры, — вдруг сказала Рейвен и сделала ещё один шаг вперёд, пристально глядя в глаза Эбби, которая попыталась отступить и упёрлась спиной в стол. А потом… А потом Рейвен поцеловала Эбби. Она просто наклонилась и поймала ее рот своим, и, хотя твердо знала, что Эбби не станет ее целовать, хотя была в этом на сто процентов уверена, но удержаться не смогла — слишком хотелось сделать это, и слишком странно смотрела на нее Эбигейл Гриффин — взрослая женщина, которая сейчас была прижата к столу девчонкой в два раза моложе, и все же выглядела такой беззащитной и хрупкой, что Рейвен почему-то ощутила себя одним из тех мускулистых волосатых мужиков из ее автомастерской, которые могли бы вот так прижать понравившуюся им женщину к стене и заставить ее задыхаться от желания и сознания собственной уязвимости. И когда Рейвен поцеловала Эбби, ежесекундно ожидая, что ее оттолкнут, а может, даже отвесят пощечину, произошло нечто совсем странное, немыслимое — Эбби не стала сопротивляться. Рейвен никогда не была с женщиной. Она не знала, была ли с женщиной Эбби, потому что не могла спросить об этом Кларк, но подозревала, что вряд ли, ведь Эбигейл Гриффин была врачом, матерью и женой ныне покойного Джейка Гриффина, и каким образом она могла когда-либо до этого быть с женщиной? Если только в безбашенной молодости, но Рейвен об этом ничего не знала, она даже не родилась к тому моменту, как Эбигейл уже закончила среднюю школу. Это пугало. Пугало до тех самых пор, как губы Рейвен прикоснулись к губам Эбби, и ее жадный язык раздвинул эти самые губы, до тех пор, пока их горячее прерывистое дыхание не смешалось, а голова Эбби не запрокинулась назад, пока их тела не прижались друг к другу, грудь к груди, и нетерпеливые руки Рейвен не оказались на талии женщины, а оттуда не сползли ниже. Эбби отвечала на поцелуй с такой страстью, что Рейвен, никогда не отличавшаяся здравым смыслом, потеряла голову окончательно. Ее рот становился все более уверенным, и, оторвавшись от губ Эбби, он сполз по нежной, шелковистой коже щеки к уху, а оттуда к шее, пахнущей духами и чуть-чуть медицинским запахом больницы, руки проникли под белый халат Эбби — боже, сколько же раз Рейвен удовлетворяла себя в ночной тишине, представляя, как Эбигейл стоит перед ней в одном этом халате, освещённая солнечным светом, а в вырезе виднеется ее тело, ее грудь, живот, бедра, ее длинные ноги — руки проникли под халат, зацепили край форменной футболки, подлезая под него, как два вороватых подростка, что пытаются проникнуть в чужой сад за яблоками, пальцы скользнули по животу, поднимаясь все выше, а рот Рейвен вернулся к губам Эбби, не давая ей опомниться, слизывая с ее губ остатки помады и кофе, выпитого, вероятно, за пять минут до прихода Рейвен, и вот она уже почти достигла цели — почти добралась до нежных выпуклостей под тонкой хлопковой тканью, почти обхватила эти мягкие полушария, и вдруг Эбби упёрлась руками в плечи Рейвен, отталкивая, лишая своего тепла, оторвала губы от ее рта и через секунду уже стояла в метре от Рейвен, раскрасневшаяся и растрёпанная, судорожно запахивая халат. Рейвен, у которой между ног сладко пульсировала боль желания, сделала шаг, пытаясь снова обнять Эбби, но та остановила ее властным жестом. — Стой! — мать Кларк выглядела напуганной и злой. Больше напуганной, чем злой, но все же… Рейвен, нога которой не болела все то время, что они целовались, вдруг вновь почувствовала вес своего ортеза. Все чувства, обострившиеся во время поцелуя, начали стихать, а взамен пришла привычная боль. — Мы не можем это делать, — глухо сказала Эбби, отступая ещё на шаг назад, словно боялась, что Рейвен может снова наброситься на нее. — Почему? — только и могла спросить Рейвен, нога которой пульсировала глухой болью, и все, о чем она могла думать в этот момент, это о том, как прекрасно было целовать Эбби, ощущать ее в своих объятиях и представлять, что могло последовать за поцелуем. — Почему? — Эбби судорожно одернула халат и скрестила руки на груди. Лицо ее было растерянным и испуганным. — А ты не понимаешь почему? Да я тебе в матери гожусь! Рейвен с жаром покачала головой. — Но ты мне не мать! — Я могла бы ею быть, Господи! — Эбби прерывисто вздохнула и посмотрела в окно. — Но ты не она! — Рейвен нахмурилась, сжала кулаки, и на лице ее появилось то самое выражение, которое хорошо знала Эбби — как у ребенка, которому не дали нечто, о чем он давно мечтал. — Мы взрослые люди, и, если мы хотим друг друга, то… — Нет! — Эбби в ужасе замотала головой. — Не произноси это, не говори об этом и даже не думай! Этого больше не должно повториться, не должно, ты слышишь?! Никогда! Ее голос сорвался. Рейвен стояла перед ней, напряжённая как струна, с искаженным от страсти и гнева лицом, и Эбби не могла не смотреть на ее припухшие от поцелуя губы и не думать о том, что молодой энтузиазм Рейвен вкупе с горячим латиноамериканским нравом только что едва не заставили ее, Эбигейл Гриффин, совершить непоправимое — отдаться девчонке вдвое моложе себя, подруге дочери, прямо на своем собственном рабочем столе. А ведь она хотела этого, пока Рейвен целовала ее. Никто из прежних партнёров Эбби не мог одним лишь поцелуем довести ее до желания сорвать с себя всю одежду и немедленно отдаться кому-то, стать мокрой, податливой, умоляющей, слабой от вожделения и жажды. И вот появилась эта девочка с тяжёлым взглядом, искалеченная, угрюмая, всегда отчужденная, и сумела едва ли не за полминуты сделать из Эбби женщину, готовую переступить через все моральные законы и нормы. Рейвен была сильной и ласковой одновременно, и ее руки трогали Эбби именно в тех местах, прикосновение к которым заставляло женщину дрожать и плавиться, и, если бы не здравый смысл и стыд — тут Эбби не стала врать себе — то этот эпизод с поцелуем стал бы самым эротическим событием в ее жизни за долгие годы. Рейвен, будто угадывая эти мысли, снова шагнула вперёд, глядя потемневшими глазами, и Эбби выставила руку, намереваясь оттолкнуть ее, если она осмелится приблизиться. — Но я хочу об этом думать, — сказала Рейвен со страстью. — Я хочу думать о тебе, и я знаю, ты тоже думаешь обо мне! Ты поцеловала меня! — Это ты поцеловала меня, — дрожащим голосом возразила Эбби, соображая, что делать — ведь, если Рейвен будет продолжать так на нее смотреть, то она просто не сможет сопротивляться и произносить все эти правильные, отрезвляющие вещи. — Это ничего не значит! Я просто поддалась моменту. — О да, так поддалась моменту, что засунула мне язык в рот чуть не до самых гланд! — усмехнулась Рейвен, которая уже окончательно перестала владеть собой. Сейчас в ней ожила та девчонка из автомастерской, которая умела говорить гадости, если понадобится. Эбби побледнела. — Убирайся вон из моего кабинета, — проговорила она низким угрожающим голосом, и Рейвен, криво усмехнувшись, схватила свой рюкзак, собираясь уйти. На ее скулах горели два красных пятна, зубы были крепко сжаты. — Как пожелаете, доктор Гриффин, — словно выплюнула она, разворачиваясь к двери. — Можете дальше лгать себе… И тут зазвонил телефон Рейвен. Это была Октавия.