О надежде молчи до конца

Кларк практически не запомнила, как она доехала домой, потому что все время, пока вызванное ею такси преодолевало (третий раз за эти сутки) путь от Хартфорд-Хауса до Лондона, она без остановки плакала. Она успела лишь написать сообщение Рейвен «еду домой, свадьбы не будет, передай все маме», отключила телефон, села на заднее сиденье, и тут слезы хлынули таким нескончаемым потоком, что шофер — тучный бородатый мужчина средних лет — всю дорогу оглядывался на нее, видимо, жалея, и утирал лысину платком, однако так ничего и не сказал. Придя домой, Кларк бросила сумку в прихожей, сняла обувь, прошла в гостиную, включила на полную громкость «Back together» Babybird и, войдя в спальню, остановилась у кровати. У той самой, на которой вчера они спали с Лексой. Подушка, все ещё смятая в форме ее головы… Сбитые простыни, пахнущие ею… Одеяло, которым она укрывалась до плеч… Все это было так недавно, всего лишь этим утром, и все же казалось, что прошло миллион лет с того момента, когда они касались друг друга, лёжа на этой кровати. Касались, целовали, шептали, горяча кожу дыханием, умирали и возрождались, доводя друг друга до вершины снова и снова. Любили друг друга, и казалось, что эта ночь будет продолжаться вечно, но настало утро, и Лекса растоптала Кларк в прах, вырвала сердце из ее груди и забрала его себе, оставив лишь горечь и бесконечную боль, от которой не было спасения… Кларк думала, что у нее больше нет слез, но оказалось, что их ещё много, и пришлось задрать голову к потолку и попытаться не заплакать. Конечно же, ей это не удалось. Как мне теперь жить без тебя? Как просыпаться каждое утро, зная, что ты существуешь где-то в этом мире, но не думаешь обо мне, не помнишь и не хочешь меня? Как, ведь нужно вставать, есть, пить, ходить на работу, а я не могу. Не могу, потому что у меня больше нет тебя. Но ведь ее у тебя никогда и не было, Кларк. Она не была твоей никогда, даже несмотря на то, что сегодняшней ночью вы сплетались в страстных объятиях, целовали друг друга и изучали со всем пылом давно сдерживаемого желания. Ее никогда не было в твоей жизни, она просто впорхнула в нее, как большая красивая птица, которая случайно залетела в убогую комнатешку, потому что кто-то забыл закрыть окно, озарила эту комнатешку сиянием своего райского оперения, наполнила хлопаньем прекрасных крыльев и вылетела, оставив того, кто жил в ней, смотреть этой птице вслед в изумлённом благоговении. Потому что такие люди никогда не остаются, они лишь приходят на миг и тут же оставляют тебя, ведь, останься они, это было бы слишком прекрасно и неправдоподобно, не так ли? С того самого момента, когда ты впервые увидела ее, такую красивую и отстраненную, словно застывшую в своем совершенстве, ты знала, что тебе суждено будет всю свою жизнь любить именно эту девушку, но одновременно с этим ты поняла и то, что она никогда не будет твоей. Так? Кларк легла на кровать и уткнулась лицом в подушку. Если бы она включила телефон, то обнаружила бы на нем три пропущенных вызова от Беллами и почти сорок — от Эбби, которой позвонила Рейвен, однако ничего вразумительного она сообщить не смогла, а потому спустя час после приезда Кларк из Хартфорд-Хауса они обе стояли перед дверью квартиры Кларк, и Эбби с усилием жала на кнопку звонка, а Рейвен, потирая больную ногу, облокотилась на перила, глядя, как Эбби пытается дозвониться до дочери. Слава богу, что у Эбби были ключи от квартиры Кларк, потому что после трёх минут бесполезного трезвона в ее дверь, Кларк так и не соизволила открыть, и они с Рейвен слегка испугались. Войдя, Эбби и Рейвен обнаружили, что Кларк лежит на кровати ничком и не шевелится. Рейвен огляделась по сторонам. Окно было открыто, и лучи вечернего солнца лежали на подоконнике, сумка Кларк стояла в прихожей, мертвый телефон валялся возле кровати на полу, и было видно, что Кларк лежит вот так неподвижно с того самого момента, как приехала. Эбби бросилась к дочери и потрясла ее за плечо. — Кларк, Кларк, что с тобой? Рейвен, хромая, подошла ближе к кровати. Кларк была все в той же одежде, в которой вчера ходила в бар, и по ее опухшему лицу было видно, что она много и долго плакала. Похоже, все серьезно, подумала Рейвен, глядя, как Эбби, встав возле кровати на колени, гладит дочь по спутанным светлым волосам. — Кларк, милая, — позвала Эбби. Глаза Кларк, неподвижные и полные слез, смотрели в никуда. Потом она сморгнула (от этого слеза стекла по щеке) и перевела взгляд на Эбби и стоящую рядом Рейвен. — Кларк, ты слышишь меня? Милая, что случилось? — Уходите, — пробормотала Кларк, отворачиваясь и зарываясь лицом в подушку. Рейвен увидела, что она судорожно стискивает пальцы, как бы цепляясь за нее. — Я сейчас не могу разговаривать. — Кларк, но… Как же я оставлю тебя одну в таком состоянии? — Уходи, мам. Прости меня, — с трудом выговорила Кларк, голос ее был глухим и казался каким-то незнакомым. — Поговорим позже. Не сейчас. Сейчас я не могу. Рейвен наклонилась и прикоснулась к плечу Эбби. — Пойдем, она будет в порядке. Я завтра к ней зайду. Пойдем. Сейчас не лучший момент. Эбби обернулась и гневно взглянула на Рейвен. — Как я ее оставлю? Посмотри, она же не в себе! — Я в себе! — вдруг громко и отчётливо проговорила Кларк, поднимая голову от подушки. — Я отменила свадьбу, все кончено, и теперь мне просто нужно побыть одной. Пожалуйста, уходите. Я завтра вам позвоню. Ее твердый тон и жесткое, даже какое-то враждебное выражение лица, несмотря на то, что оно было залито слезами, убедили Эбби. Она поднялась, отряхнув колени и беспомощно взглянула на Рейвен. Та развела руками, как бы говоря — «что поделать». Уже на улице, расходясь в разные стороны, они посмотрели друг на друга, виновато потоптались на месте, словно признавая свое поражение, и Эбби глухо сказала: — Если она попробует связаться с тобой, ты сразу сообщишь мне, хорошо? Рейвен кивнула. — Не понимаю, что случилось, — пробормотала Эбби и, не попрощавшись, ушла. Эбби не ожидала этого, но Кларк на следующий же день отменила свой отпуск, пришла на работу и рьяно взялась за дело. Она выглядела на удивление неплохо, но все попытки поговорить с ней и узнать, что случилось, разбивались, словно капли дождя о стекло. Кларк вежливо и холодно обрывала мать, когда та пыталась задавать вопросы о свадьбе и Беллами, и уходила, ссылаясь на то, что у нее много работы, и так продолжалось целую неделю. Эбби не знала, что Кларк каждое утро изводит тонну маскирующего крема, чтобы спрятать следы слез. Она не знала, что в холодильнике Кларк нет еды, зато в шкафчике на кухне стоят три бутылки Джека Дэниэлса, и количество виски в них неумолимо и быстро уменьшается, потому что, как только Кларк приходит домой, она сразу же начинает пить. Первый стакан давался тяжело — не потому, что Кларк не хотела выпивать, она как раз хотела — а потому, что измученный бессонницей и голодом организм отторгал алкоголь, и Кларк, проглотив порцию, ощущала волну тошноты, подступающей к горлу. Она зажимала рот и стояла так, заставляя свой желудок успокоиться, и, когда виски усваивался, садилась за стол, чтобы налить второй стакан. Каждый день этот ритуал повторялся с незначительными вариациями: Кларк приходила с работы, запирала дверь на замок, шла на кухню, наливала виски, выпивала, а потом садилась и начинала размышлять. На работе Кларк старалась не вспоминать ту ночь. Ту единственную ночь, когда она впервые узнала, что такое счастье, от которого сложно дышать, ночь, приоткрывшую перед ней двери рая, чтобы тут же захлопнуть их со словами «посмотрела и хватит с тебя». Но дома, после порции алкоголя, эти мысли обрушивались на нее, как водопад, и она позволяла ему захлестнуть себя с головой. Но разве могла Лекса быть с ней этой ночью, если бы у нее не было никаких чувств к Кларк? Могла бы с такой страстью ласкать ее, отдавать себя, смотреть на Кларк, словно она — единственное, что существует в мире? На это не было ответа. Значит, могла, говорил подленький шепоток в голове Кларк. Могла, потому что для нее эта ночь была средством отвлечься от собственных проблем и мыслей о Костии. Она поиграла тобой, как игрушкой, и выбросила, дав понять, что всегда будет любить Костию, и теперь ты осталась и без жениха, и без любви, и чувствуешь себя как кусок дерьма, потому что именно так чувствуют себя те, кого бросили. Кларк снова пыталась представить себе, как выглядела Костия. Зачем? Она не знала. Знала только, что представлять это было больно. Так больно, что, казалось, сердце разорвется в груди. Лекса и Костия вдвоем в их маленьком домике, и Лекса, веселая, счастливая, без боли и тоски в глазах, смотрит на Костию и говорит ей — «я люблю тебя». Говорит без оглядки на прошлое, говорит искренне, отчаянно, жаждуще. И они строят планы, как они уедут куда-нибудь вдвоем и будут принадлежать только самим себе и друг другу, и это то, чего Лекса никогда не хотела с ней, с Кларк. А потом Кларк допивала второй стакан виски и начинала представлять себе, как Лекса и Костия занимаются любовью. Это была следующая стадия самоуничижения, потому что — понятное дело — на стороне Костии было то, что Лекса любила ее, и то, что Костия, вероятно, была более страстной и умелой в постели, и тут Кларк вспоминала, какой, вероятно, неуклюжей и неопытной она показалась Лексе, когда они занимались сексом, и наступала третья стадия, самая болезненная. К этому моменту Кларк уже была достаточно пьяна, чтобы вспомнить, как притянула к себе Лексу, и как запустила пальцы в ее роскошные волосы, и как их языки сплелись во рту Лексы. В эти моменты ее пробивала почти невыносимая дрожь — ощущение губ Лексы по-прежнему не померкло, и запах ее тела заполнял ноздри, и тут Кларк начинала плакать. Заканчивалось все это одинаково — рыдающая и разбитая, она валилась на неразобранную кровать, зарывалась лицом в подушку — в ту самую, на которой тогда спала Лекса, и пыталась уловить хотя бы отголосок чудесного аромата ее кожи, но его не было. Подушка пахла слезами, отчаянием и виски — как и все в доме Кларк. А утром Кларк просыпалась от дикой головной боли, выпивала три таблетки аспирина, чашку крепчайшего кофе, одевалась и брела на работу — навстречу укоризненным взглядам Эбби и перешептываниям коллег, знавшим о помолвке и ее расторжении. Так прошла неделя, и Кларк ничего не знала ни о Лексе, ни о том, что происходило в Хартфорд-Хаусе после ее возмутительного поступка. Естественно, все упоминания в прессе о Беллами и его несостоявшейся свадьбе были либо подчищены, либо и вовсе не появлялись. Беллами несколько раз пытался связаться с Кларк, но она заблокировала его номер, и тогда он прислал ей сообщение через Рейвен. «Кларк, я хотел поговорить, но ты упорно не берешь трубку и не отвечаешь на сообщения. Я не понимаю, что случилось. Не может быть, чтобы ты так сразу расхотела выходить за меня замуж, хотя мы вместе уже больше года. Если у тебя кто-то есть, скажи мне. Я постараюсь это принять. Хуже, когда из тебя делают дурака, который остался в полном неведении. Ты бросила меня накануне свадьбы, так хотя бы будь честной и скажи причину. И свяжись со мной, как только захочешь поговорить». Сообщение было вообще не в духе Беллами, и Кларк на несколько секунд даже задумалась над тем, чтобы позвонить ему, но быстро отмела эту идею. Что она могла сказать? Правду? Что «кто-то другой» — это его сестра? Что они предали его, обе, втоптали в грязь его чувства и разрушили мечты о счастье? Что она, Кларк, очень сожалела не только о том, что приехала в Хартфорд-Хаус, но и что вообще познакомилась с ним и с Лексой? Она не могла всего этого сказать. Пока — нет. Может быть, однажды для этого придет время. Может быть, она сможет открыто говорить о том, что произошло. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас, пока в шкафчике стоят три бутылки виски, которые почти ежедневно заменяются новыми, а маскирующий крем уже не спасает от мешков под глазами и не скрывает припухшие воспалённые веки. Ее никогда не было. Ее никогда у тебя не было, и все же терять ее оказалось так больно, словно вы провели вместе половину жизни. Кларк и не знала, что способна испытывать такую боль. Всего полгода назад она была счастлива, любима и собиралась замуж, и вот теперь каждый вечер, приходя с работы, она сидела на своей крохотной кухоньке и пила виски, и каждый день Эбби укоризненно качала головой, видя красные глаза дочери и мешки под ее глазами. Спустя неделю после несостоявшейся свадьбы, Рейвен, которая отчаялась достучаться до Кларк — та не отвечала на звонки и сообщения в Ватсапе — пришла к Эбби в больницу прямо посреди смены, вошла, не постучав, захлопнула за собой дверь и без приглашения уселась на стул, вызывающе глядя на удивленную такой наглостью женщину. — Рейвен, — начала Эбби гневно, собираясь произнести тираду о недопустимости прихода к ней в то время, когда они не договаривались, да ещё без стука. Но Рейвен не дала ей закончить. — С твоей дочерью нужно что-то делать, — заявила она безапелляционно, и темные ее глаза блеснули вызовом и тем, чего так боялась Эбби, особенно после инцидента с поцелуем. Ее постоянно преследовало ощущение губ Рейвен на ее губах, и мысли эти вгоняли Эбби в краску. — Она говорила с тобой? Эбби покачала головой. — Я приходила к ней пару раз, но она отказалась разговаривать. А на работе она меня избегает. Как только видит, сразу выходит из комнаты. Рейвен решительно кивнула. — Со мной то же. Мы с Октавией приходили позавчера, она даже не открыла, сказала через дверь, что устала и не хочет разговаривать. И по-моему, она была пьяна. Но, думаю, она не открыла из-за того, что я была с Ок. Эбби потерла лоб рукой и нахмурилась. — А что сделала Октавия? Они с Кларк поругались? Рейвен слегка смутилась. — Я не… Это тебе должна рассказать сама Кларк, а не я. Светлые брови Эбби сошлись на переносице, и она посмотрела на Рейвен так, словно та сморозила несусветную глупость. — Если случилось что-то важное, то ты должна мне рассказать, Рейвен! Это же Кларк! Это моя дочь, черт побери! И она в беде, я же чувствую! Рейвен махнула рукой. В Лондоне установилась постоянная жара, и сегодня она была в своих привычных брюках карго и в обтягивающей белой майке. Вероятно, Рейвен заявилась к Эбби прямо из автомастерской, потому что на ее гладкой шее красовалось незамеченное при умывании темное пятнышко масла, и палец был заклеен пластырем — сколько раз Эбби видела эти порезы, появлявшиеся от возни с двигателем. Ровные сильные плечи Рейвен и ее тонкие руки с явно выраженными мышцами привлекали взгляд Эбби, как и лёгкая испарина, выступившая над верхней губой. Такая Рейвен была дико сексуальна, и, наверное, она знала это, потому что, уловив взгляд Эбби на свою шею, девушка вдруг усмехнулась и расправила плечи. Ну, ты и зараза, Рейвен Рейес, подумала Эбби, но тут же вернулась мыслями к Кларк. — Это не моя тайна, Эбби, — ответила Рейвен. — Но я могу рассказать тебе то, что видела. То, что случилось после твоего ухода из квартиры Кларк. Она вдруг запнулась, и обе вспомнили тот пятничный день неделю назад, жаркие поцелуи возле этого самого стола, затем отчуждение, боль, обиду и «до свидания, Рейвен», и то, что Рейвен не ответила, и Эбби ушла, чувствуя себя виноватой, хотя это Рейвен вела себя грубо, и виноватой себя полагалось чувствовать именно ей. Эбби облизала пересохшие губы, глядя, как неотрывно Рейвен смотрит на них, и неловко откашлялась. — И что же было после моего ухода? — хрипло спросила она, скрещивая руки на груди, чтобы хоть как-то защититься от горячего взгляда девушки, которым та неотрывно сверлила ее, слегка улыбаясь. — Мы пошли в бар, — голос Рейвен тоже звучал хрипло. — Там Октавия доебалась до Лексы. Ой, прости… Прицепилась к Лексе. — По поводу чего? Взгляд Эбби стал колючим и напряженным. Рейвен часто видела такой — когда старшая Гриффин пыталась вызнать что-то у Кларк, она начинала напоминать Эркюля Пуаро, и Кларк иногда со смехом говорила, что ее мать способна вызнать все, потому что она не отступит, пока не докопается до правды. — Я уже не помню. Стала ее выводить из себя, нести всякую чушь, Лекса держалась спокойно, а Кларк психанула. Октавия все не могла заткнуться, и тогда Лекса ушла из бара. Я не знаю, просто она захотела глотнуть воздуха, или, может, ушла насовсем, но, короче, Кларк рванула за ней. Больше я их не видела. Рейвен не стала говорить Эбби, что взгляды Кларк, бросаемые на сестру своего жениха, были более чем красноречивыми. Октавия не ошиблась, говоря, что Гриффин-младшая по уши влюбилась в Лексу, и Рейвен могла ее понять. Да, сестра Беллами была просто неправдоподобно горячей с этими своими выразительными зелёными глазами, роскошной гривой каштановых волос, пухлым ртом и изящной фигурой, и теперь, когда ее собственные чувства к женщине достигли пика, Рейвен Рейес знала, что, если Кларк хотя бы наполовину так влюблена в Лексу, как она в Эбби, то ни о какой свадьбе речь идти не могла. Но это было не все. Лекса Хартфорд тоже смотрела на Кларк не так, как должна смотреть будущая золовка на невесту своего брата. Пару раз Рейвен улавливала эти взгляды, полные темного, отчаянного желания и глубокой тоски, и именно поэтому она и сказала Кларк — «иди за ней», хотя для нее было очевидно, что между ними двумя ничего пока не произошло. Но после того, как Кларк и Лекса не вернулись в бар, Рейвен поняла, что, вероятно, этой ночью они оказались в одной постели, и потому для нее новость о несостоявшейся свадьбе не была столь же шокирующей, как для остальных. Но не могла же она сказать Эбби — знаешь, твоя дочь втрескалась в сестру своего жениха и потому просрала и свой благополучный будущий брак и всю свою обеспеченную жизнь, которая у нее могла бы быть, останься она с Беллами. — Куда они пошли? — допытывалась Эбби, и Рейвен пожала плечами. — Да кто его знает. Больше я их не видела. Октавия ушла к бару и подцепила двух парней, а я… — А ты? — не сдержалась Эбби, и Рейвен с ликованием уловила в ее голосе нотки ревности. — Я? — Да, ты. Ты тоже подцепила кого-нибудь? — спросила Эбби с усмешкой. Рейвен не спешила отвечать. Она медленно окинула Эбби взглядом, от которого можно было сгореть, настолько он обжигал, и скрестила тонкие руки на груди. — С каких пор тебя это волнует, Эбби? Женщина пожала плечами и нервно одернула свой белый халат. — Ты мне не безразлична. И… Она подняла руку вверх, как бы останавливая Рейвен, чьи глаза загорелись ликованием. — …не нужно искать в этой фразе смыслы, которых там нет. Ты подруга моей дочери, и я волнуюсь за тебя, вот и все. Рейвен кривовато усмехнулась. — Так это из-за волнения за меня ты спрашиваешь, кого я подцепила в баре? Так интересует, с кем я сплю? Эбби гневно прищурилась. — Так ты подцепила кого-то? Рейвен вдруг поднялась. Она сделала это не очень грациозно — нога мешала — и вместе с тем ее медленные движения завораживали и притягивали взгляд. Рейвен словно подменили сегодня — вместо угрюмой девочки с колючим взглядом перед Эбби предстала молодая привлекательная женщина, чьи темные глаза горели огнем желания и страсти. Рейвен сделала шаг и, обойдя стол, уселась прямо на него, дерзко глядя на Эбби, приоткрывшую рот от такой наглости. — Ты хочешь знать, подцепила ли я кого-то? — вкрадчиво спросила Рейвен, чуть наклонившись вперёд. От нее пахло свежим воздухом, машинным маслом и тем самым запахом скошенной травы, который в сознании Эбби всегда связывался с обликом Рейвен. — Именно это я и спросила, — Эбби скрестила руки на груди и откинулась назад, пытаясь спастись от наглого вторжения в свое личное пространство. — И слезь с моего стола, что ты себе позволяешь? Но Рейвен и не подумала отступать. Улыбаясь, она смотрела на Эбби и слегка покусывала полную нижнюю губу. — А если я подцепила кого-то? — темные тонкие брови приподнялись. — Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе об этом? Эбби вспыхнула. — Я могу… Во всех подробностях… Если ты желаешь. — Ой, ладно, — Эбби демонстративно взяла трубку стоявшего на столе телефона. — Я не хочу это слушать. Если у тебя все, то позволь мне делать свою работу… Она ожидала, что Рейвен вспылит и обидится, но уж точно не ожидала мягкого смеха и того, что теплые пальцы девушки вынут трубку из ее ослабевшей руки. Рейвен склонилась совсем близко, губы ее улыбались. — Я никого не подцепила, Эбби, — сказала Рейвен тихо. — Знаешь, почему? — Почему? — также тихо отозвалась Эбби. Ее гипнотизировал прямой взгляд Рейвен, изгиб ее приоткрытых губ, запах кожи. — Потому что ты знаешь, кто мне нужен на самом деле, — отозвалась Рейвен, нежно гладя руку Эбби. — Одна очень упрямая, очень красивая, очень грозная женщина, которая… Она наклонилась ещё ближе, поднесла руку Эбби к своим губам, и теплый поцелуй обжёг нежную кожу запястья. — Которая отказывает мне в том, чего мы обе хотим. Эбби, едва сдерживаясь, чтобы не застонать, молча смотрела, как губы Рейвен скользят по ее коже. — Почему ты отказываешь мне, Эбби? — Рейвен подняла голову, и Эбби утонула в ее ласковых темных глазах. — Ты знаешь почему, — прошептала Эбби. Рейвен вдруг отстранилась, но на лице ее не было обиды. Наоборот, она выглядела очень довольной. — Мы поговорим об этом позже, — сказала она, слезая со стола. — Когда решим вопрос с твоей дочерью. Нужно ее реанимировать, и я займусь этим. Эбби, все ещё не пришедшая в себя от ласковых прикосновений Рейвен, нервно сглотнула. — Д…да, ты права. У тебя есть какой-то план? Рейвен взяла со стула свой рюкзак. — Мой план включает много виски и долгие задушевные разговоры. Но, прости, при матери Кларк не станет говорить о том, что случилось на самом деле. Поэтому дай мне ключи от ее квартиры и жди — я все сделаю. И откуда что берется, подумала ошарашенная Эбби, когда за девушкой закрылась дверь. Рейвен вела себя настолько уверенно, что просто обезоружила ее, лишила дара речи и оставила задыхаться от нереализованных желаний и мечтать о несбыточном. Эбби коснулась губами того места на руке, куда Рейвен поцеловала ее, и улыбнулась. Вечером того же дня Рейвен и Октавия, набрав в местном алкомаркете полный пакет пива, заявились к Кларк. Звонок в дверь ничего не дал, но Рейвен была к этому готова. Она передала тяжёлый звенящий пакет Октавии и решительно открыла дверь ключом, полученным от Эбби. — Кларк! — позвала она громко, входя в темную прихожую. Ответа не последовало. Октавия, которая вообще не хотела идти к Кларк без предупреждения, смущённо взглянула на Рейвен, не решаясь проходить дальше. — Может, нам не стоило…? — спросила она, переминаясь с ноги на ногу в дверном проеме. Рейвен гневно махнула рукой. — Ты что? Она тут пьет в одиночку каждый день, так и до суицида недалеко. Конечно, нам стоило! Пойдем, не тупи! Кларк обнаружилась сидящей за столом на кухне, и при первом же взгляде на нее Рейвен поняла, что ее подруга пьяна. Но она была не настолько пьяна, чтобы не понимать, что происходит. Она выглядела как человек, который пьет уже не первый день, а потому алкоголь не оказывает на него такого воздействия, как на того, кто не пил, а лишь оглушает, отупляет и делает бесчувственным. — Какого хуя? — Кларк уставилась на вошедшую парочку. Она сидела за столом в трусах и мятой футболке, а перед ней стоял пустой стакан и почти пустая бутылка виски. — Как вы вошли? Кто вас звал? Рейвен невозмутимо пожала плечами. — Я взяла ключ у твоей матери. — Я убью ее, — проговорила Кларк и взглянула на Октавию. Та выглядела виноватой и стояла, наполовину спрятавшись за спину Рейвен. — Не убьешь, — Рейвен прошла к столу и водрузила на него пакет с пивом. — Тебя надо было спасать. Кларк пьяно рассмеялась. — Спасать? Меня? От чего, интересно? У меня все прекрасно. Рейвен села напротив нее и кивнула. — Ага, именно так и выглядит прекрасно. Ты сидишь на кухне, пьяная в стельку, на твоей футболке пятна от соуса, и ты не отвечаешь на звонки мамы и подруг. Прекрасно, да? Кларк помахала рукой перед ее лицом. — Мне не нужна друготерапия, понятно? Да, я хочу сидеть на кухне в футболке с пятнами соуса и пить виски, и я могу это делать. Я уже взрослая! Рейвен кивнула, достала одну за другой все бутылки пива и состроила из них нечто вроде пивного забора вокруг бутылки Кларк. — Взрослая, ага. Кто ж спорит. Октавия, ты так и будешь там стоять? Мутный взгляд Кларк остановился на смущенной Октавии, прислонившейся к косяку. — Мне можно сесть? — тихо спросила Октавия, увидев, что Кларк смотрит на нее. Кларк благодушно махнула рукой. — А садись, все равно уже. Хотя мне надо бы послать тебя к черту после всего, что случилось. Но я не могу… Мне слишком плохо. — Что с тобой случилось? — спросила Октавия у Кларк, сев рядом и сделав первый глоток пива. Кларк горько усмехнулась и налила почти полный тумблер виски, опустошив свою бутылку. Рейвен неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала. Кларк отпила глоток и поморщилась. Конвульсивная дрожь прошла по всему ее телу, и смотреть на это было неприятно. — Лекса Хартфорд. Со мной случилась Лекса Хартфорд. Да ты и сама знаешь. Ты же орала громче всех, что я запала на нее. Октавия нахмурилась. — Но я не думала, что все так серьезно. — Ты поэтому отменила свадьбу? — вмешалась Рейвен. Кларк перевела на нее мутный взгляд. Выглядела она ужасно — осунувшееся бледное лицо, красные глаза, опухшие щеки. Видно было, что она много плачет, и делает это постоянно. — Да. Поэтому. — Из-за Лексы? — Да. Из-за Лексы. — А она знает, что ты из-за нее все отменила? Кларк некоторое время молчала. Потом сказала, глядя в сторону: — Той ночью после бара мы были вместе. Здесь, у меня. Рейвен широко открыла глаза. — Ты имеешь в виду, что вы…? — Да. Именно это я и имею в виду. Мы были здесь вместе. Она выделила слово «вместе». — Ни хрена себе! — А утром она сказала, что это ничего не значит, что я должна выйти за Беллами и что она никогда мне ничего не обещала. — Я думала, так только мужики делают, — хмыкнула Октавия, которую, видимо, известие о «вместе» шокировало не так сильно, как Рейвен. — Не только мужики, тебе ли не знать, — вмешалась Рейвен, отпивая из бутылки, и обратилась к Кларк. — Подожди, а что конкретно она тебе сказала? — Понимаешь, она просто взяла и перечеркнула все, что между нами случилось, словно это все ничего не значило! — пробормотала Кларк, прихлебывая из стакана. — Все это время, все эти месяцы, что мы общались, она влюбляла меня в себя, а потом просто взяла и вышвырнула прочь, как грязную тряпку! Рейвен и Октавия обменялись многозначительными взглядами. Язык Кларк слегка заплетался, и глаза смотрели мутно, но в целом она, похоже, хорошо осознавала, что происходит. И она только что говорила о любви. О своей любви к дочери богатого и могущественного владельца роскошного поместья, и все это напоминало сюжет какого-то мексиканского сериала, и в другой ситуации Рейвен бы посмеялась над хитросплетениями судьбы, но сейчас нужно было спасать Кларк, а не смеяться. — Расскажи, — сказала она, кладя руку на безвольно лежащую на столе кисть Кларк. — Тебе легче станет. Расскажи нам все, и мы вместе подумаем, как быть. И Кларк рассказала. О том, как впервые увидела Лексу тем утром в столовой, об оранжерее, о фотографии возле бассейна, о взглядах, бросаемых через стол, о Финне и жгучей ревности, о поездке на лошадях, о несостоявшемся на выгоне поцелуе, о рождественском ужине и о том, что Джаха сказал, будто Лекса — сумасшедшая. О переписке длиной в четыре месяца и о том, как Кларк вернулась в Хартфорд-Хаус, только уже не для того, чтобы выйти замуж за Беллами, а для того, чтобы эти несколько дней побыть с Лексой наедине. Только о Костии Кларк не рассказала, потому что это было слишком больно, и потому, что это была не ее тайна. Пусть Лекса и вышвырнула ее из своей жизни, но она заслуживала того, чтобы сохранить это сокровенное в секрете. — А самое смешное, — прикрыв глаза рукой, сказала Кларк, когда ее длинный сумбурный рассказ закончился. — Что я ведь знала, что люблю ее, с самого первого дня знала. И почему я не сбежала ещё тогда? Надо было не ездить в этот ебучий Хартфорд-Хаус и все! Она ударила рукой по столу. Октавия перехватила ее ладонь и удержала в своей. — Перестань. Ты ни в чем не виновата. Я говорила тебе, что с этими богатыми сучками всегда одна и та же история. Я говорила! — Октавия, — поморщилась Рейвен, но вспыльчивая Октавия перебила ее. — Что — «Октавия»? Ты только посмотри на нее! Посмотри, до чего ее довела эта Лекса! Она же полностью убита! Ее будто катком переехали! Сидит тут и колдырит в одиночку, а все из-за чего? Из-за интриг маленькой, заигравшейся в игры сучки, которая в двадцать восемь лет живет у папочки, как у Христа за пазухой, и от скуки рушит людям жизни! — Все не так, — запротестовала Кларк, вырывая руку из потной ладони Октавии. — Ты не права! Лекса не такая! — О да, защищай ее, давай! Посмотри, как она тебе мозги запудрила! Не такая, надо же! Да видела я ее! — Она не пудрила… — вяло отмахнулась Кларк. — Она не хотела этого. Мы обе сопротивлялись до последнего. Но Октавия уже завелась, а когда она заводилась, то остановить ее мог только Линкольн, которого здесь не было. — Ага, не хотела! — Октавия встала и подошла к окну. — Я ее видела! Фу-ты ну-ты, напустила вид а-ля «не трогайте меня, я вся такая загадочная». А на самом деле — пшик, ноль без палочки, без папиных денег ничего не стоит и из себя не представляет! — Да не нужны ей папины деньги, она Хеда! — взорвалась Кларк и изо всей силы ударила кулаком по столу. Кости правой руки взорвались дикой болью, и Кларк зашипела, баюкая ушибленную ладонь и прижимая ее к груди. — Что? — переспросила Рейвен, не веря своим ушам. — Что ты сейчас сказала? — Это она — Хеда! Слышали про нее? Та, чьи картины продаются за сотни тысяч и висят в знаменитых галереях по всему миру. Так вот это Лекса. Она и есть Хеда. Никто не знает об этом, только я и Беллами. Ей не нужны деньги отца, она чуть ли не богаче его. — Ну ни черта себе, — прошептала Октавия, потерявшая весь свой боевой задор, переглядываясь с Рейвен. Та выглядела не менее изумлённой. Конечно, они слышали о Хеде, а Рейвен видела календарь с ее картинами у Эбби на стене. Но узнать, что таинственная Хеда — это Лекса Хартфорд, с которой они тогда выпивали в грязном баре — это было по меньшей мере неожиданно… — Как ты узнала об этом? — Рейвен все ещё не верила своим ушам. Кларк махнула рукой. — Она сама сказала. А потом предложила написать мой портрет в качестве подарка на свадьбу. И она его писала все дни, что я там была перед свадьбой. Рейвен покачала головой. — Это не просто мексиканский сериал, а долбаная «Сага о Форсайтах», мать ее. Ты влюбилась в сестру жениха, которая на самом деле таинственная лондонская художница, скрывающая свою личность от всех, при этом живущая с отцом-тираном, который считает ее сумасшедшей. Так? — Так, — сказала Кларк. — И отец-тиран пригрозил, что, если ты будешь общаться с Лексой, он найдет способ держать ее подальше, а это значит, что, скорее всего, он засунет ее в какую-нибудь клинику, где ее обколют снотворным, и тогда вы точно больше не увидитесь. Так? — Так. — И… — начала Рейвен, но Октавия перебила ее. — Стоп, раз ты говоришь, что она так богата, какого хрена она продолжает жить с ним? Если у нее до фига бабок, то она может уйти в любой момент, а раз она этого не делает, то значит, ее все это устраивает! — Да, — пробормотала Кларк. — Ее устраивает. — И значит, что она просто использовала тебя, а потом взяла и сбежала в кусты, да ещё напоследок велев тебе выйти замуж за Беллами, которого накануне предала, переспав с тобой. Так? — Так, — бессильно пробормотала Кларк, роняя голову на руки. Стакан ее был пуст. Рейвен укоризненно посмотрела на Октавию. — Ну что ты несёшь? Хватит доставать ее, видишь же, что ей уже совсем плохо. Кларк? Но Кларк уже не слушала. Ее вырубало, в голове стучали сотни молоточков, мысли путались. Рейвен кое-как довела ее до кровати и уложила, прикрыв одеялом. Потом вернулась к Октавии на кухню, налила в стакан воды, достала из аптечки пару таблеток аспирина и отнесла все это в спальню. Завтра у Кларк будет первоклассная головная боль. Хорошо ещё, что ее смена начинается вечером. — Пойдем, — она просунула голову в кухню и поманила Октавию, которая задумчиво смотрела в окно. Октавия кивнула, и, стараясь не шуметь, они покинули квартиру. Кларк проснулась от разрывающего голову звонка в дверь, но поначалу она не поняла, что это не телефон. Нащупав трубку, лежащую рядом, она несколько секунд пыталась вспомнить, где находится и как она тут оказалась. Часы на экране показывали 2.50 АМ, и это значило, что она проспала полдня, однако ей казалось, что она не спала вообще, так сильно болела ее голова. Вчера к ней приходили Рейвен и Октавия, потом они сидели на кухне, а что было в конце вечера? Как она оказалась в кровати? Где подруги и когда они ушли? Кларк заметила стоящий на тумбочке стакан воды и две таблетки, лежащие рядом, и сердце ее наполнилось благодарностью к Рейвен. Яростный трезвон, раздававшийся на всю квартиру, не утихал, и ей даже показалось, что кто-то барабанит по двери кулаками. — Черт! — Кларк допила воду и поднялась, обнаружив, что лежала в кровати в одних трусах — футболка, промокшая насквозь, валялась на полу. Вероятно, ночью у Кларк был жар, и она нещадно вспотела, вот и разделась в бессознательном состоянии, кинув футболку на пол. Накинув халат на голое тело, девушка наскоро умылась, причесала спутанные волосы и подошла к двери, за которой кто-то шумно топтался, время от времени стуча кулаком в дверную обшивку. — Кто? — невероятно искаженным голосом спросила Кларк и откашлялась. — Открывай! — взревел мужской голос, и это явно был Беллами. Очень-очень злой Беллами. — Что тебе надо? — глянув в глазок, Кларк убедилась, что это действительно ее бывший жених. Он наворачивал круги по лестничной площадке и время от времени стучал в дверь кулаком. — Поговорить, — Беллами нетерпеливо дёрнул ручку двери. — Ты явно не поговорить хочешь, — пробормотала Кларк, прижимаясь горящим лбом к двери — Я не буду открывать. — Или ты откроешь, или я выбью чёртову дверь! — заревел Беллами, дёргая за ручку. — И никто меня не осудит после того, что ты сделала! Ну и плевать, подумала Кларк, пусть он убьет меня — меньше буду мучиться. И она открыла, оказываясь лицом к лицу со своим бывшим женихом, который просто излучал ярость — его темные волосы были взлохмачены, футболка не знала, что такое утюг, а на ногах красовались резиновые шлепки — и это означало, что Беллами было все равно, что надеть, когда он выходил сегодня из дома. Соседняя с Кларк дверь немного приоткрылась, и на пороге показалась миссис Хенсон — пожилая дама, живущая без детей и мужа с тремя своими собаками — маленькая, худенькая, с трясущейся головой и круглой прической из голубоватых волос — миссис Хенсон их подкрашивала. — Мисс Гриффин, что за шум? — острые глазки миссис Хенсон впились в Беллами, который и не подумал поздороваться, а лишь отвернулся. — Все в порядке, — Кларк провела рукой по волосам. Присутствие постороннего явно охладило Беллами, и он опустил глаза, переминаясь с ноги на ногу. — Точно? — старушка покачала головой. — Я услышала шум, подумала, что, может, надо вызвать полицию, но решила сама проверить. — Нет-нет, — Кларк взяла Беллами за рукав и затащила внутрь квартиры. — Все хорошо, не волнуйтесь! Голова у нее болела так сильно, что сложно было даже моргать. Ослепительные вспышки боли при каждом движении пронзали виски и лоб. Скорее бы таблетки подействовали. Не дожидаясь приглашения, Беллами прошел в гостиную и остановился посреди нее, запустив пальцы в свою роскошную растрепанную гриву. — Что произошло? — Кларк остановилась в дверях. Беллами изумлённо уставился на нее. — Ты ещё имеешь наглость спрашивать, что случилось? Кларк развела руками. — Ну да… Я не понимаю, иначе бы не спрашивала. На мгновение ей показалось, что он сейчас бросится на нее и задушит, однако спустя минуту или две Беллами овладел собой, и лишь шумное дыхание выдавало его внутреннее состояние. — Не понимаешь, да? — презрительно бросил он, наконец, и достал из кармана телефон. — А вот это не твоих рук дело? Он поискал что-то в телефоне и передал его Кларк, которая сначала не поняла, что видит перед собой — настолько это было неправдоподобно и ошеломительно. Потом ее затуманенный взгляд начал различать буквы, и первым, что она осознала и смогла прочесть, был набранный жирным черным шрифтом заголовок «Личность таинственной лондонской художницы, пишущей под псевдонимом Хеда, наконец раскрыта!» — Что за…? — прошептала она, пытаясь сфокусировать взгляд. Сердце ее замерло. Беллами презрительно фыркнул. — Не говори, что ничего не знала. Но Кларк не слушала его. Трясущимися руками она пролистнула страницу дальше. Лондонская художница Хеда, чьи картины продаются на известнейших аукционах мира, всегда оставалась загадкой для поклонников ее таланта. Никто не знал, кто скрывается под эффектными четырьмя буквами псевдонима, и был даже организован тотализатор, на котором делали ставки, пытаясь предположить, действительно ли Хеда существует или это чья-то искусная манипуляция. Тем не менее Хеда продолжала радовать, шокировать и потрясать воображение зрителей своими неоднозначными картинами, в которых сочетались классические мотивы и самобытные черты живописи 21-го века. Хеда изумляла и заставляла спорить не только тех, кому было интересно, кто она на самом деле, но и тех, кто просто хоть раз в жизни видел ее картины. И вот, наконец, личность Хеды раскрыта! Ею оказалась двадцативосьмилетняя дочь Уилбура Хартфорда, владельца многомиллионной компании «Hartford Roses», богача, аристократа, ведущего уединенный образ жизни в своем роскошном особняке Хартфорд-Хаус неподалеку от Лондона. Знаменитый розовод, чьи сорта роз неизменно занимают первые строчки во всех рейтингах, живёт с дочерью в фамильном доме уже много лет, и никто не подозревал, что мисс Александрия Хартфорд, которая практически не появляется в свете, и есть та самая Хеда, чьи работы висят в музеях мира и чья личность была до сегодняшнего дня покрыта тайной. Дальше шел ещё какой-то текст, но Кларк уже ничего не видела, потому что взгляд ее наткнулся на фотографию. Да, статья была сделана хорошо — несмотря на явную спешку писавшего ее, несмотря на то, что фото картин Лексы подбирались случайно, без оглядки на дату написания, журналист постарался — и, когда Кларк увидела эту фотографию, ее охватил настоящий ужас. Потому что это была та самая фотография, которую сняла она. Она, Кларк, сняла ее у бассейна, когда они с Лексой ссорились, и та довела ее до состояния бешенства, и Кларк, не понимая, что делает, подняла руку и сфотографировала Лексу в одном купальнике, и теперь эта фотография красовалась на первой полосе какого-то интернет-издания, и Лекса, почти голая, яростно сверлила Кларк взглядом через экран, и это была катастрофа. — Как ты могла? — не сказал, а словно выплюнул Беллами, напоминая о себе. Кларк подняла на него расфокусированный взгляд. — Я этого не делала, — прошептала она, качая головой. — Да? А кто же тогда это сделал? — Беллами издевательски скривил рот. Глаза его были полны ненависти. И тут Кларк поняла.