О надежде молчи до конца

— Я знаю, кто это сделал, — прошептала Кларк, все ещё пытаясь отойти от шока и выровнять дыхание. Она была не в силах оторвать взгляд от лица Лексы на экране: полное ярости, гнева, невыносимо, почти трагически прекрасное, оно  — точнее, его выражение — словно подписывало Кларк смертный приговор за то, что она сотворила. И теперь уже было ясно, что этот поступок, пусть Кларк и явилась его косвенной причиной, повлечет за собой самые страшные и необратимые последствия. Но это все она осознает после. Страшен не сам удар — как бы силен он ни был, человек ощущает не его, а то, что приходит после, ту боль, которая обрушивается вслед за этим ударом, оглушая и лишая возможности дышать. И сейчас, глядя на открытую страницу браузера, где черным по белому было написано, что она — предательница, Кларк понимала, каким фатальным ужасом оборачивается все, что она сделала с Лексой — ведь это она приехала в Хартфорд-Хаус, несмотря на доводы разума; она, как любопытный наглый котенок, которого отталкивают одной рукой, а он подлезает под другую, упорно стремилась к сближению с Лексой, хотя прекрасно понимала, что играет с огнем; именно она заставила эту девушку, погруженную в свою прошлую боль, не пережившую ее, вернуться туда, на много лет назад, оживить в памяти страшные и странные события, после которых люди уже не становятся прежними, и именно она, Кларк, разрушила причудливую башню из слоновой кости, в которой Лекса чувствовала себя в безопасности. Беллами, чьи плечи казались сутулыми, а спина сгорбленной, пошатываясь, подошел к окну и оперся спиной на подоконник, скрестив руки на груди. Лицо его все также было искривлено гримасой презрения и ненависти, и Кларк, которой в тот момент казалось, что она вся состоит из обнаженных кровоточащих мышц и для них болезненно даже прикосновение воздуха, сжалась под презрительным взглядом бывшего жениха. Забавно, как быстро люди, бывшие нам близкими, становятся незнакомцами, подумала она отстраненно, видя отчуждение на лице Беллами. — И кто же это сделал? — спросил он, кривя губы, и по его тону было ясно, что он не верит ни единому сказанному Кларк слову. — Октавия, — прошептала Кларк, чувствуя, как слезы текут по ее лицу. — Вчера я случайно упомянула о Лексе в разговоре с ней. Я сказала, что Лекса — это Хеда. Беллами недоуменно нахмурился. — Октавия? Твоя подруга Октавия? — Да, — проговорила Кларк тихо, вытирая слезы рукой. — У нее была… эта фотография, я отослала ее ей в первые дни приезда в Хартфорд-Хаус… Когда я столкнулась с Лексой в бассейне, помнишь? Мы поругались, и я сфотографировала ее. Не знаю, что тогда на меня нашло, я уже не помню… Конечно, она помнила. Их первый разговор наедине, полумрак бассейна, прекрасное тело Лексы, не прикрытое ничем, кроме двух кусочков эластичной ткани, горящие огнем зелёные глаза, пухлые приоткрытые губы. Разве можно было такое забыть, хотя бы прожив и тысячу лет? Беллами покачал головой. Его загорелое лицо было покрыто потом, влажная капля блестела в ямочке над верхней губой, и он, похоже, находился в состоянии подавленного бешенства: тело его было напряжено, словно пружина, которая только и ждёт, что ее отпустят, чтобы она снесла все на своем пути. — Что за бред ты несёшь? Даже если ты отослала Октавии эту фотографию, зачем ты рассказала ей, что Лекса — это Хеда? Что вообще, блядь, происходит? Кларк едва сдержала рыдание. Несмотря ни на что, Беллами не должен узнать правду — только не так и только не сейчас. — Я случайно рассказала ей, я была пьяна, — пробормотала она, вытирая рукой слезы, которые все не останавливались. — Это вышло случайно. — Случайно? — загремел Беллами, опуская руки и сжимая их в кулаки. — А ты знаешь, твою мать, что сейчас происходит в Хартфорд-Хаусе? Ты хотя бы представляешь, в каком бешенстве мой отец? Когда утром мы проснулись, а перед нашим домом разбит лагерь репортёров! Когда нам поминутно звонят и спрашивают, правда ли, что Лекса Хартфорд — Хеда! Когда в инете уже появились интервью с бывшими учителями Лексы из Академии, а Финн, продававший ее картины, не может выйти из дома, потому что его достают журналисты! И это все сделала ты! Ты, Кларк! Что это? Изощрённая месть мне? Желание наказать меня непонятно за что? Но ведь ты сама меня бросила! Сама ушла накануне свадьбы! Или ты решила окончательно разрушить нашу жизнь и потому сотворила эту хрень? Он ждал ответа, но Кларк все так же сидела, стиснув руки на коленях, и молчала, глядя на него полными слез, красными глазами, и нервы у Беллами сдали. — Отвечай! — заорал он и вдруг оказался совсем рядом, бросился на нее, твердая ладонь стиснула горло Кларк, а тяжёлое прерывистое дыхание коснулось ее лица. — Отвечай! — он почти хрипел и все тряс и тряс ее, и голова Кларк болталась из стороны в сторону, как увядший цветок на стебле, но она не сопротивлялась, не делала попыток вырваться, лишь закрыла глаза, будто сдаваясь. Беллами почти навалился на нее, прижал к кровати, и от его действий ворот халата Кларк разошлись, открывая бледную кожу груди, и бескровные губы слегка посинели, и тогда он остановился. — Отвечай, черт тебя возьми, — голос Беллами сорвался в рыдание, и он отшвырнул Кларк, как тряпичную куклу, отвернулся, закрыл лицо ладонями, затрясся, молча, страшно, пока Кларк пыталась сделать вдох, держась рукой за горло. — Я не знала, что Октавия воспользуется этой информацией, — хрипя, наконец, проговорила Кларк, запахивая ворот халата. — Я бы никогда не позволила ей сделать это. Беллами поднял голову и обернулся. Лицо его было мокрым от слез. — Почему ты бросила меня? — спросил вдруг он глухо. Кларк молча смотрела на него и молчала. — Утром, после того, как ты отменила свадьбу, отец сказал мне кое-что… — начал он жестко. — Что ты возила Лексу в город, и вас не было всю ночь. Это правда? Никакого ответа. Лицо Кларк было абсолютно белым, губы едва заметно шевелились, но она все так же молчала. Беллами медленно поднялся и встал у кровати, глядя на нее сверху вниз. — Это правда? — спросил он. Спустя несколько секунд Кларк едва заметно кивнула. — Зачем ты возила ее в город? — голос Беллами становился все тише и вкрадчивее, и это было гораздо хуже, чем его недавнее бешенство. — Ты хотела посмеяться над ней? Хотела развлечь своих тупых подруг, показав им Лексу, словно диковинное животное, которое выставляют в цирке? Я знаю твоих подруг, они обе те ещё суки… Вам доставило удовольствие издеваться над ней? Конечно! Тебя пустили в приличную семью, в которой оказалось полным-полно скелетов, и ты решила на этом подзаработать? Наверное, вы с Октавией знатно нагрели руки на этой новости про Лексу! — Что ты несёшь? — Кларк вскочила. — Ты совсем с ума сошел? Или это твой отец тебе наговорил, а ты и поверил? Какой же ты всё-таки идиот, Беллами Хартфорд! Да если бы я хотела нажиться на вашем семействе, я бы вышла за тебя замуж и всю жизнь наставляла рога, а ты бы оплачивал счета и думал, что я примерная жена! Ее глаза сверкали такой яростью, что Беллами слегка подостыл. — А что я должен был думать? — спросил он растерянно. — Что мне было думать, если я уехал на неделю, а когда вернулся — моя невеста бросила меня чуть ли не у алтаря! Ты хоть знаешь, что я пережил после того, как ты сбежала? Сколько унижения, сколько мерзких взглядов мне пришлось вынести, пока мы смогли со всеми объясниться! Сколько нотаций прочитал мне отец, доказывая, что ты все это изначально спланировала! — Ваш отец — монстр, — глухо сказала Кларк, ощущая, как в ее висках колотятся сотни молоточков. — Если бы ты знал, какой он на самом деле монстр, ты бы никогда в жизни больше с ним не заговорил. Она отошла к окну и остановилась возле него, отвернувшись от Беллами. На тротуаре под ее окном спал пьяный, привалившись к стене, а мимо шли хорошо одетые люди и переступали через его вытянутые на тротуар ноги. Солнце постепенно переваливало за крыши высоких домов, и духота казалась почти невыносимой. — Так расскажи мне, что случилось, — сказал Беллами, глядя ей в спину. — Это из-за него ты отказалась выходить за меня? Он тебе что-то предложил взамен? Может, денег? Он подкупил тебя, чтобы ты ушла? Кларк обернулась и изумлённо уставилась на него. — Господи, — прошептала она. — Как же мне жаль тебя, Беллами! В каком мире ты живёшь? Подозревать каждого в том, что его подкупили, что самые близкие тебе люди способны на подобные вещи! Это же ужасно! — А ты не ужасна, Кларк? — взорвался Беллами. — Ты предала меня, бросила перед свадьбой и даже не называешь причину! Что я должен думать? — Вот она — причина, — Кларк указала рукой на него, а затем на себя. — С этого все началось. Я не могу быть с человеком, который с такой лёгкостью верит, что меня можно купить за деньги. Я никогда не гналась за ними, и ты это знаешь. Я ушла, чтобы не быть частью этого. Хартфорд-Хаус отторгал меня с самого первого дня, когда я оказалась там, а ты был слишком горд собой и ослеплен, чтобы увидеть очевидные вещи! Беллами, усмехаясь, покачал головой. — Это не может быть причиной. Никто не отказывается от того, что я тебе предлагал, просто так! Никто! Ты лжешь мне, и будь уверена, я докопаюсь до правды, чего бы мне это ни стоило! Я выясню, что случилось, поверь мне! В моём распоряжении весь штат отца во главе с Джахой! Кларк на мгновение прикрыла глаза, а затем посмотрела на него и кивнула. — В этом твоя проблема, Беллами. Ты считаешь, что все в мире покупается с помощью денег, и мне жаль, что я этого не поняла раньше. Ты совсем как твой отец, только он хотя бы не прикидывается порядочным. Беллами не ответил, и было понятно, что слова Кларк, если и задели его, то не так, как она хотела. Он не слышал ее и не слушал, потому что важнее всего была обида, и Кларк видела, что стена между ними выстроена не только тем, как она поступила, но и его собственным ущемленным эго. Некоторое время они молчали: Кларк стояла у окна, глядя на окна дома напротив, а Беллами сидел на кровати, глядя в пол. Потом Кларк, обернувшись, нерешительно спросила о том, что волновало ее больше всего: — А как… Лекса? Она знала — нельзя об этом спрашивать, нельзя настолько выдавать себя, но как же можно было отпустить Беллами, не узнав то единственное, что ее на самом деле волновало. Беллами поднял голову, и странное подозрительное чувство блеснуло в его глазах. — А как ты думаешь, как она? — презрительно спросил он. — Раздавлена — это слишком мягкое слово для того состояния, в котором она находится. Ты разрушила ее жизнь, понимаешь? Теперь отец не отстанет от нее, он выяснит все и, будь уверена, попытается отобрать ее деньги, чтобы и дальше контролировать. — Но разве он сможет отобрать ее деньги? Она совершеннолетняя и может делать, что хочет! Может уехать куда пожелает! Почему она просто не пошлет его подальше? Вопрос, старый, как мир. Откуда мы взялись? Есть ли Бог? Почему Лекса Хартфорд не пошлет своего отца? Беллами усмехнулся. — Ты не понимаешь. Во-первых, наш отец обладает слишком большими возможностями, и у него масса каналов, с помощью которых можно держать людей в подчинении. А во-вторых, у отца есть мощный козырь — Лекса уже однажды была в клинике, и теперь он официально ее опекун, и если захочет — пустит в ход свои связи, найдет врачей, они признают ее невменяемой или ещё что-нибудь, и все равно все будет, как он хочет. Он всегда добивается своего! Кларк почувствовала, как холодеет у нее под ложечкой. — Так ты знал? — воскликнула она. — Все эти годы ты знал, что ваш отец хочет держать Лексу в подчинении? И ничего не сделал? Как же ты мог? Беллами стиснул кулаки. — А что я мог сделать? Я тоже завишу от него, я работаю в его компании, и он, если захочет, выставит меня вон без единого цента! А Лекса… Лекса же слегка не в себе, ей нельзя жить одной. Ей было хорошо в Хартфорд-Хаусе, пока не появилась ты и все не разрушила. — Это он тебе сказал? — процедила Кларк. — Он тебе сказал, что Лекса не в себе? Он внушил тебе это? Почему ты подумал, что твоя сестра — сумасшедшая? Ты не видел и не знаешь, что произошло, пока ты с увлечением танцевал на вечеринках в Оксфорде и занимался греблей! Ты и понятия не имеешь! Беллами молчал. — Наверное, очень удобно так жить, — сказала Кларк с презрением. — Сделать вид, что все хорошо, лишь бы папочка и дальше пускал к золотой кормушке. Ну и детей он воспитал, подумала Кларк про себя. Инфантильного сына, который молча соглашается со всем, что сделал отец, потому что хочет жить красиво. И дочь, которая не захотела жить по его правилам, и тогда ее жестоко и страшно сломали, сделав послушной куклой, которую можно предъявлять гостям. — Мне нужно поговорить с ней… — сказала она быстро. — Объяснить все. Она должна знать правду! — Она не хочет тебя видеть, — презрительно сказал Беллами. — Она больше никогда не хочет видеть твое лицо. Ты просто убила ее, Кларк, понимаешь? — Я знаю, но я должна, должна объяснить ей, что ни в чем не виновата! Отчаяние, звеневшее в ее голосе, заставило Беллами измениться в лице. — Надо же, — презрительно сказал он. — А передо мной ты не извинялась так горячо, не пыталась ни в чем убедить, когда кинула сразу перед свадьбой. Кларк, опустив глаза, молчала. Ее пальцы теребили пояс халата, а нижняя челюсть едва заметно дрожала. — Ладно, — Беллами поднялся и взял свой телефон, валявшийся рядом на кровати. — Раз ты не можешь больше ничего добавить, то я ухожу. Он подождал, видимо, думая, что Кларк что-то скажет, но она все также молчала. Беллами сунул телефон в карман, провел рукой по взлохмаченным волосам и взялся за ручку двери. — И ещё кое-что, — презрение в его голосе можно было потрогать, таким реальным оно было. — Отец собирается подать на тебя в суд, Кларк, за разглашение конфиденциальной информации и нарушение неприкосновенности частной жизни. Это его право, и ты понимаешь, что закон на его стороне. В ближайшее время он сделает заявление, в котором скажет, что Лекса — это действительно Хеда, но для тебя это ничего не меняет. Мой отец слишком мстительный человек, чтобы так просто отпустить эту ситуацию. Мне жаль, Кларк. — Ни хрена тебе не жаль, — прошептала Кларк, поднимая глаза. — Если бы тебе было жаль, ты бы спас ее. Ты бы не позволил ему так поступать со своей сестрой! Беллами, уже стоявший в дверях, долго и молча смотрел на Кларк. Потом собрался выйти, и тут Кларк остановила его. — Беллами, — сказала она вдруг, и он обернулся. — Ты никогда не рассказывал мне о своей матери. Как она умерла? — Она покончила с собой, — ответил Беллами, помолчав. — Когда мы с Лексой были маленькими. Мы ее не помним. И, поскольку Кларк молчала, он повернулся и ушел, прикрыв дверь, а она ещё долго стояла у окна, молча глядя в пустоту перед собой и не двигаясь. Потом, сообразив, что время катастрофически уходит, подошла к кровати, схватила телефон и открыла Ватсап. Ее последний разговор с Лексой был как раз накануне их совместной поездки в Лондон, и Кларк с тоской перелистала несколько страниц диалога, думая о том, что, если бы она могла вернуть время вспять, то сделала бы все, чтобы исправить сложившуюся ситуацию. Но как теперь помочь Лексе? Что предпримет ее отец, который узнал, что дочь все это время водила его за нос? Что он может ей сделать? При мысли о мистере Хартфорде и его вездесущем начальнике охраны Кларк похолодело: эти люди были способны на все. Всю ту неделю после событий накануне свадьбы Кларк не пыталась ни связаться с Лексой, ни узнать, что она делает. Она просто не позволяла себе этого и, даже когда была очень пьяна, ее рука ни разу не потянулась к телефону. Кларк словно отрезала все, что было, и похоронила надежду, и вот сейчас, когда все стало хуже некуда, она понимала, почему — ни о какой надежде речь больше не шла. Лекса, скорее всего, возненавидела ее, и осталось только одно — попытаться хотя бы связаться с ней и объяснить, что Кларк не виновата. Надпись, во сколько абонент последний раз был в сети, отсутствовала, а это значило, что, скорее всего, Лекса уже заблокировала Кларк. Но оставалась надежда, что Лекса просто не переписывалась ни с кем, и тогда дрожащими от волнения пальцами Кларк набрала сообщение, не заботясь ни о грамотности, ни о том, насколько отчаявшейся покажется она Лексе. Кларк: Я знаю, ты, скорее всего, никогда больше не захочешь со мной говорить. Я приму все, что ты скажешь и думаешь обо мне, но ты должна знать, что я не делала этого! Информацию в Сеть слила Октавия, и я ещё не говорила с ней, но я все выясню и попробую исправить. Ко мне приходил Беллами. Когда он час назад позвонил ко мне в дверь, я даже не знала о том, что случилось. Да, это я отослала ту фотографию Октавии, но это произошло много месяцев назад, когда мы с тобой ещё только познакомились, в тот вечер после встречи у бассейна. Тогда я не могла знать, что произойдет потом, и не знала, что ты станешь для меня самым важным человеком на свете. Я понимаю, что тебя это мало утешит, но я должна знать, что с тобой все в порядке. Я переживу то, что ты не будешь никогда больше со мной разговаривать, я приму это, но пожалуйста, скажи, что ты будешь в порядке! Лекса, если бы ты знала, как мне жаль, что все это случилось! Если бы ты только могла знать! Пожалуйста, прости меня, потому что это единственное, чего я хочу сейчас больше всего на свете. Быть прощённой тобой. И еще, чтобы ты была в порядке. Если бы я могла все исправить, я бы сделала это, но я не представляю как, и мне очень плохо. Наверное, ты подумаешь, что так мне и надо, и наверное, я виновата во всем, что случилось, но я меньше всего на свете хотела причинить тебе боль. Знаю, твой отец скажет, что мы с Октавией сделали это ради денег и тому подобную хрень, но я действительно ни о чем не знала, клянусь. Пожалуйста, если бы ты только могла услышать меня! Если бы ты только поверила мне, я всю жизнь бы положила, чтобы доказать тебе, как я сожалею. Она нажала «отправить», и сообщение ушло, но вторая галочка рядом с ним так и не появилась. Тогда Кларк, замирая от ужаса, позвонила, но, как она и ожидала, ответа не последовало, а это значило, что Лекса заблокировала ее номер. Кларк молча положила телефон на кровать. Все было кончено. Словно сомнамбула, шатаясь, она зашла на кухню, открыла шкафчик, где стоял виски, вынула бутылки (третью она допила еще вчера) и вылила содержимое обеих в раковину. Затем приняла душ, уложила волосы, оделась, выпила таблетку аспирина, нацепила темные очки (спасибо солнцу, которое спасает страдающих от похмелья) и вышла на улицу. До начала рабочей смены оставалось ещё пять часов. Жара начинала спадать, но тяжёлый воздух с трудом проникал в лёгкие, он был заполнен сотней запахов, и Кларк пошла по той стороне улицы, которая была в тени. Достав телефон из кармана, она набрала Рейвен. — Да? — Привет, Рей. Вероятно, голос у нее был таким странным, что Рейвен, которая явно находилась в автомастерской, наполненной звуками работающего мотора, стуком и гулом, моментально бросила то, что она делала, и выскочила на воздух. — Кларк? Что-то случилось? — Ты знала? — сипло спросила Кларк, подходя к перекрёстку и останавливаясь в ожидании зелёного сигнала светофора. Мимо проехал мальчик-рассыльный на велосипеде, обдав ее запахом пота и дешёвого дезодоранта. — Что? Что я знала? Кларк? Кларк помолчала. — Ты была с Октавией вчера? — холодно спросила она. — Да, мы приходили к тебе. А, когда ты отключилась, ушли, — растерянно сказала Рейвен. — Так что случилось? — И куда вы направились? — Кларк перешла улицу и остановилась возле кованой ограды небольшого сквера, в котором на детской площадке резвились дети, а их мамы чесали языки на скамейке. — Я пошла домой, а Октавия поехала к Линкольну. — И все? — И все. Рейвен откашлялась. — Кларк, что случилось? — тихо спросила она вновь, и Кларк, не выдержав, прислонилась спиной к ограде и запрокинула голову, чтобы загнать слезы внутрь. Сверху над ней в синей вышине неба плавало одинокое кудрявое белоснежное облако, похожее по форме на медведя, когда он сидит на задних лапах. — Кларк? Кларк?! — Октавия… Чертова сука… — Кларк задыхалась. — Она… — Что она сделала? — голос Рейвен доносился до неё, как из-под воды, и Кларк начала ловить на себе удивлённые взгляды прохожих. — Она слила Лексу в интернет. Выдала то, что я вчера вам рассказала. Что Лекса — это Хеда. Она все это выложила в Сеть. Теперь все знают, что Лекса… что она… Рейвен, видимо, потеряла дар речи, потому что в трубке воцарилась мертвая тишина. Кларк смотрела на залитую солнцем улицу, на спешащих с работы прохожих и молчала. На противоположной стороне дороги стояла парочка — девушка и молодой человек — и время от времени они целовались, сплетаясь в объятиях, и людской поток огибал их с обеих сторон. — Не может быть, — тихо произнесла Рейвен. — Она не могла так поступить. — Могла, — ответила в тон ей Кларк. Слезы уже вовсю струились по ее лицу, и она слизывала их с губ, но никак не могла поднять руку и вытереть щеки ладонью. — Она могла. Два часа назад меня разбудил Беллами. Он чуть не вынес дверь, и я его впустила. Ну, и он показал мне ту страницу со статьей. — Черт, — Рейвен снова откашлялась. — Он не… ну, не сделал тебе ничего? Кларк хрипло рассмеялась. — Пытался меня задушить. — Твою мать! — Да ладно. Если бы ты его видела, то не удивилась бы. Да и он быстро успокоился. — И что теперь делать? — в голосе Рейвен послышались нотки присущей ей твердости духа. Она задала этот вопрос не дежурно — Кларк знала об этом — нет, Рейвен готова была сделать все, что потребуется, стоит только попросить. — Ты не знаешь, где может быть Октавия? Я должна все выяснить и прямо сейчас! — Она на работе, но ты не должна идти туда одна, Кларк! Ты наделаешь глупостей! — Рейвен, видимо, снова зашла в мастерскую, потому что гул работающих механизмов заглушал ее слова. — Я сейчас подъеду, и мы вместе поедем в клуб. Джонсон, мне надо уехать. Да, блядь, срочно, а как ты думаешь, стала бы я просто так уезжать! — Ты думаешь, я убью ее? — спросила Кларк с горечью. — Нет, не волнуйся. Я хочу посмотреть ей в глаза и все. И узнать, зачем она это сделала. — Кларк, стой, а ты вообще уверена, что это она? — с осторожностью спросила Рейвен. — Ни у кого не было той фотки, которую она слила в интернет, только у меня и у Октавии. Это может быть только она! — Ладно, — Рейвен, судя по звукам, переодевалась в повседневную одежду, щелкала пряжка ремня, шелестела футболка. — Давай встретимся у метро через полчаса. На нашем месте. И не возражай! Я тебя одну не пущу туда. Рейвен, ты очень хороший друг, хотелось сказать Кларк, но сил у нее не было. Ещё вчера она и Октавию считала очень хорошим другом, а сегодня проснувшись, обнаружила, что хорошие друзья порой делают дерьмовые вещи. Кларк молча смотрела на ослепительно горящие под солнцем окна верхних этажей. — Кларк, ты поняла меня? Через полчаса у метро! Будь там! И никуда одна не ходи! Я уже бегу. — Хорошо, — устало сказала Кларк и повесила трубку. И все время до станции, и толкаясь в забитом вагоне, и потом, когда она стояла, ожидая Рейвен, ее не покидала одна-единственная мысль — ведь Лекса теперь осталась совсем одна, наедине со всем тем, что так мучило ее все эти годы, и теперь уже никто не защитит ее от гнева вездесущего отца, словно Зевс, мечущего молнии с неба, от позора — ведь ее интимное фото стало достоянием общественности, от собственной боли и гнева. Она совсем одна, думала Кларк, и слезы вновь струились по ее лицу, и люди в вагоне смотрели на нее со смешанным чувством превосходства и неловкости. И Рейвен, которая увидела Кларк издалека и почти подбежала к ней — насколько позволяла больная нога — даже не стала ничего спрашивать, а просто притянула Кларк к себе, и так они стояли посреди толпы, обнявшись, пока вокруг шли люди, спешащие домой после работы. Кларк вдыхала запах Рейвен — смешанный запах автомобильного масла, шампуня и свежести — и молчала, а Рейвен тихо гладила ее по плечу. — Мне так жаль, Кларк, — прошептала она, когда они разъединились. — Мне очень жаль. — Мне тоже, — хрипло кивнула Кларк и вытерла слезы. — Пойдем. Теннисный клуб «Олимп», в котором работала Октавия, располагался в глубине большого парка, расположенного на берегу Темзы. Он представлял собой огромное полукруглое здание голубого цвета и сверху смотрелся как мячик, брошенный мальчиком в траву. Октавия работала здесь уже пять лет, и за эти годы Кларк и Рейвен бывали в клубе множество раз — здесь они пили пиво, играли на кортах, потому что Октавия беззастенчиво пользовалась своим служебным положением, зависали вместе с теннисистами — все они, как один, были представителями золотой молодежи, делящей досуг между играми, выпивкой, танцами в самых дорогих клубах города, наркотиками и безумным количеством секса. И вот теперь, первый раз в жизни, Кларк входила в двери этого клуба не с удовольствием или ожиданием чего-то хорошего, а с чувством ненависти, потому что, как только она увидела Октавию, стоящую возле стойки администратора с телефоном в руках, напомаженную, с завитыми волосами, облаченную в умопомрачительно короткое платье (Октавия ревностно соблюдала дресс-код, а теннисисты хотели видеть исключительно по минимуму одетых красоток с длинными ногами), безумная ярость заволокла ее глаза, и если бы не Рейвен, Кларк бы бросилась на Октавию, но Рейес успела перехватить ее. — Держи себя в руках, — прошипела Рейвен, — иначе нас в два счета выставят отсюда. И Кларк послушалась. Она подошла к Октавии, уже заметившей их, пытаясь разглядеть на ее лице хотя бы тень раскаяния, но кроме удивления, причем не сказать чтобы приятного, ничего не заметила. — Девчонки, что вы тут…? — с плохо скрытым неудовольствием начала Октавия. — Зачем ты это сделала? — Кларк не стала ходить вокруг да около, и, судя по побледневшему лицу Октавии, та сразу поняла, в чем дело. Кто-то из проходивших мимо сотрудников теннисного клуба удивлённо посмотрел на них троих, но не остановился. — Что? — пробормотала Октавия, но Кларк уже стояла на расстоянии двух шагов и сверлила ее ненавидящим взглядом. — Зачем ты это сделала? — Я… — начала Октавия, тяжело дыша, и желваки так и ходили на ее щеках. Рейвен остановилась рядом, готовая в любую минуту прийти на помощь и растащить, если им двоим вдруг вздумается кинуться друг на друга. — Ты вообще представляешь, что ты наделала? — перебила ее Кларк, все повышая голос. — Ты отдаешь себе в этом отчет? Зачем ты, блядь, это сделала? — Кларк, будь потише, — Рейвен заметила, как люди, находящиеся в приемной, начинают бросать на них заинтересованные взгляды. — Да мне насрать! Зачем ты это сделала? — Октавия молча смотрела на полное ярости лицо Кларк, которая, сжав кулаки, подступала к ней все ближе. — Ты знаешь, что теперь будет? Отец Лексы не должен был знать, кто она на самом деле! Это была тайна, ее тайна, и она доверила ее мне, а ты взяла и сдала ее, и теперь он узнал! — Кларк, я хотела помочь, — начала Октавия, но Кларк не дослушала. — Помочь? Ты разрушила жизнь человека, бессердечная ты сука! Она никогда не простит мне этого, ты понимаешь? Он не оставит это просто так, никогда не оставит, он уничтожит ее! — Октавия, какие-то проблемы? — второй администратор, высокий худощавый молодой человек, подошёл к ним и вопросительно взглянул на Октавию. Рейвен покачала головой и подняла руку в успокаивающем жесте. — Все в порядке, сэр, не волнуйтесь. Подруги просто немного повздорили. Мы сейчас разберемся. Кларк же даже не услышала его. Стоя почти вплотную к Октавии, она выглядела так, словно собиралась ударить ее, и Рейвен решительно взяла подругу за руку, пытаясь увести. — Пойдем, Кларк, мы на улице поговорим. Пойдем, говорю… Кларк гневно вырвала руку, отшатнулась, словно не понимая, где находится, но, увидев спокойное лицо Рейвен, готовой встать между ней и Октавией, пришла в себя. Взгляд ее снова стал осмысленным, кулаки разжались. — Кларк, нужно выйти, не скандаль на людях, — увещевала Рейвен. — Октавия, пойдем. Где тут можно спокойно поговорить? Испуганная бледная Октавия указала рукой на служебный выход, откуда можно было попасть на внутренний дворик и в большой, ухоженный парк. Во времена, когда они зависали в клубе втроём, Октавия, Кларк и Рейвен часто гуляли в этом парке, пили пиво из больших бумажных стаканов и смеялись так, словно им снова было по пятнадцать. Так было до Беллами, до Лексы и всей этой херни, которая сейчас происходила. Кларк вышла вслед за Октавией и Рейвен на улицу, захлопнула дверь и снова ринулась в бой, однако теперь Октавия успела взять себя в руки. — Кларк, послушай, — начала она, не обращая внимания на воинственную позу Кларк, стоявшей перед ней, слегка расставив ноги и уперев руки в бока. — Я понимаю, ты расстроилась, но… — Я расстроилась? — переспросила Кларк. — О нет, я не расстроилась, я, мать твою, в бешенстве! — Октавия, правда, зачем ты это сделала? — вклинилась Рейвен, которая до этого просто ходила взад и вперёд по квадратному дворику, бросая взгляды на подруг. Октавия посмотрела на нее. — Ты-то чего лезешь? — буркнула она. Брови Рейвен поднялись вверх. — Это не твое дело! — Ах, не мое? — угрожающе спросила Рейвен, но Кларк остановила ее жестом и повернулась к Октавии, которая скрестила руки на груди и выглядела уже далеко не такой виноватой. — Как ты все это провернула? — спросила Кларк уже гораздо спокойнее. — Кому сказала? — У меня есть клиент, — нехотя ответила Октавия, которая была похожа сейчас на девушку, которую мать ругает за то, что поздно пришла с дискотеки домой, а она вынуждена оправдываться, хотя совершенно не чувствует себя виноватой. — Он репортёр. Я просто написала ему вечером, что есть новость. Он сказал, что такой материал — это бомба, и спросил, откуда я все это знаю. — И что ты ему сказала? Октавия потупилась. — Что моя подруга была невестой Беллами Хартфорда и лично знает Лексу Хартфорд. Он потребовал доказательств, и я прислала ему фотку. — И сколько тебе заплатили? — презрительно бросила Кларк. Октавия скривила губы. — Нисколько. Я не просила денег. — О да, зачем тебе они? Ты же хотела помочь, да? — процедила Кларк, и тут Октавия усмехнулась и ткнула пальцем ей в грудь. — Знаешь что, ты меня не стыди, не надо! Я видела, что эта девушка с тобой сделала, и она заслужила все, что получает. Ты доверилась ей, бросила ради нее жениха, а она вытерла об тебя ноги! Хочешь знать, жалею ли я? Нет! Ни капли! Пусть теперь походит со своим самодовольным лицом королевы, для которой все остальные — дерьмо! Кларк плюнула в лицо Октавии. Она и сама не ожидала от себя, просто сделала это, и дальше помнила только твердые руки Рейвен, оттаскивающие ее от Октавии, которая пыталась разбить ей нос, неловко махая кулаками, помнила красную пелену на глазах, дикую боль в закушенной губе, потом какие-то вопли, шум, а когда очнулась, обнаружила себя сидящей на асфальте под стеной клуба, во рту стоял металлический привкус крови, Рейвен сидела рядом, уговаривая ее прийти в себя, а растрепанную, потерявшую свой лоск Октавию держал какой-то парень в теннисной форме — вероятно, один из постоянных игроков, прибежавший на крики. — Я убью тебя! — кричала Октавия через его плечо, и Кларк вся рванулась к ней, но Рейвен удержала ее. — Все, сиди уже, отмахалась, — зло сказала она и надавила на плечи Кларк, принуждая ее сесть. — Чертова сука! — продолжала орать Октавия, а парень что-то ей говорил, видимо, успокаивая, и так продолжалось довольно долго. — Ну что? — спросила Рейвен, когда дыхание Кларк пришло в норму. — Готова? Идем отсюда, сейчас ещё охрана придет. Кларк поднялась на негнущихся ногах, отряхнула джинсы, и, когда они проходили мимо Октавии, услышала, как Рейвен говорит ей вполголоса: — На тебя и Кларк собираются подать в суд. Ты хотела отомстить Лексе за проигрыш в бильярд, так вот теперь подумаешь, стоило ли оно того, за решеткой. Прошло три дня. Кларк была уверена, что, как только журналисты прознают о том, что автором сенсационной новости были они с Октавией, то их тоже начнут осаждать, однако ни один папарацци не появился ни в клубе (об этом сообщила Рейвен), ни возле дома Кларк. Утром в среду, когда она едва проснулась (Кларк опять почти всю ночь не спала, и лишь под утро беспокойный, медикаментозный сон сморил ее), то обнаружила в Ватсапе сообщение от Рейвен, состоявшее из одной единственной ссылки и подписи «посмотри». Видео называлось «Уилбур Хартфорд и его дочь Александрия Хартфорд сделали заявление по поводу Хеды». Кларк сморгнула слезы и решительно нажала на белый треугольник. «Мы с вами находимся в предместьях Лондона, возле знаменитого поместья, где выращивают лучшие в мире плетистые розы — Хартфорд-Хауса, принадлежащего семье Хартфорд уже много сотен лет». Улыбчивый молодой человек в костюме стоял в нескольких милях от красного особняка, рядом с ним на обочине был припаркован репортёрский фургон, и журналист, обернувшись, указывал рукой на возвышающийся на холме дом, который был так хорошо знаком Кларк. «Сейчас Хартфорд-Хаус стал центром паломничества журналистов, потому что три дня назад неизвестный источник слил в Сеть сенсационную информацию о том, что дочь Уилбура Хартфорда, мисс Александрия Хартфорд, на самом деле является известной всему миру художницей, пишущей под псевдонимом Хеда. Творчество Хеды популярно во многих странах, ее картины продают за сотни тысяч евро, и до недавнего времени личность ее была покрыта тайной. Никто не знал, реальный ли человек скрывается под этим именем или это был пиар-ход какой-нибудь группы людей». В кадре замелькали фотографии картин Лексы — одну из них Кларк узнала, она видела ее в галерее Тейт. «И вот, наконец, тайна раскрыта — Хедой оказалась мисс Хартфорд, много лет живущая затворницей в доме отца. Мисс Хартфорд 28 лет, она родилась в Лондоне и училась в частной школе Kensington Prep School, затем два года посещала Лондонскую Академию художеств, и в итоге поселилась в Хартфорд-Хаусе, откуда, по-видимому, не выезжала достаточно продолжительное время. Хартфорд-Хаус практически недоступен для журналистов, здесь повсюду расставлены камеры, поэтому ошеломлённые новостью репортёры вынуждены были разбить лагерь в нескольких милях от особняка и ждать официального заявления». Наезд камеры показал окна Хартфорд-Хауса, и Кларк подумала — ведь она сейчас там, она там, а я больше никогда ее не увижу, никогда больше не вдохну ее запах, не почувствую прикосновение, она там, и она больше не моя… «Для всех было загадкой — правдива ли сенсационная статья, в которой утверждается, что Александрия Хартфорд — Хеда». В кадре появилась та самая страница, на которой была фотография Лексы в одном купальнике. Ее, Кларк, рукой сделанная фотография. Та, на которую она смотрела долгими зимними вечерами, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Теперь эта фотография стала достоянием общественности, и любой прыщавый юнец мог реализовывать свои грязные фантазии, глядя на полуголую Лексу, и это было отвратительно. «К счастью, выяснить, правда ли это, не составило особого труда. Журналистское расследование, проведенное нашими сотрудниками, вышло на некого Джонаса Перси, который владеет компанией по доставке продуктов «Food&Home», и мы взяли интервью у рабочего этой компании, подтвердившего, что в течение многих лет он поставлял продукты в Хартфорд-Хаус и, помимо доставки, забирал написанные мисс Хартфорд картины, которые затем перепродавались в Лондоне с помощью посредника. Им оказался сын владельца «Motor Inc.» Финн Коллинз, который отказался дать какие-либо комментарии». Кларк застонала. Они докопались до всего, и до Финна, конечно, и теперь мистер Хартфорд знает все. Лекса не сможет больше притворяться, что ее с Финном связывают любовные отношения, значит, и с этой стороны мосты сожжены. «Все ждали реакции Хартфорд-Хауса и лично мисс Лексы Хартфорд на эти новости, но прошло целых три дня, прежде чем официальный представитель мистера Хартфорда сообщил о том, что сегодня будет сделано заявление. К сожалению, допущены к личной встрече с мистером и мисс Хартфорд были не все, но нам удалось добыть кадры с этой встречи». Сердце Кларк замерло. На экране появился внутренний двор перед особняком Хартфордов. На крыльце стояли мистер Хартфорд, слегка улыбающийся, в костюме, а рядом… она. Лекса. Она выглядела просто великолепно, как и всегда — длинные, распущенные волосы, струящиеся по плечам, белые широкие брюки и скромная, застегнутая на все пуговицы белая кофточка. На ногах красовались босоножки с открытой пяткой. На лице ее Кларк не прочла ни тени того, что, по ее мнению, должна была испытывать Лекса — привычная маска отстраненного вежливого равнодушия скрывала мысли девушки также хорошо, как и всегда. Рядом с Хартфордами стояли два представителя охраны и неизменный Джаха. Мистер Хартфорд поднял руку, призывая репортёров, столпившихся на подъездной дорожке, к молчанию. — Итак, мы знаем, ради чего вы все собрались. Сегодня я делаю официальное заявление по поводу той информации, которая была слита в Сеть три дня назад. Он выдержал паузу. Кларк, не отрываясь, смотрела на безразличное лицо Лексы, стоявшей рядом. Она подумала, что, если бы не была знакома с Лексой, то никогда не поверила, будто эта девушка умеет улыбаться так, что у того, кто на это смотрит, сердце готово выпрыгнуть из груди. Лекса была отстраненной, холодно-вежливой, и глаза ее смотрели равнодушно — на толпу, на отца, на все окружающее… — Итак, с удовольствием представляю вам мою дочь, Александрию Хартфорд, теперь уже известную также, как Хеда, — мистер Хартфорд пропустил Лексу вперёд под крики и шум репортёров, тянущих к ней свои микрофоны. — Мисс Хартфорд, почему вы скрывали, что вы Хеда? — Мисс Хартфорд, теперь вы будете появляться на публике? — Мисс Хартфорд… Лекса подняла руку. Она слегка улыбалась и выглядела так уверенно, что Кларк не могла в очередной раз не поразиться ее умению сохранять лицо. — Добрый день, — сказала Лекса среди наступившего молчания. — Рада вас всех видеть. Мне приятен такой ажиотаж вокруг моего имени. Прошу задавать вопросы по очереди. Мистер Хартфорд одобрительно кивнул и указал на кого-то в толпе. — Джим Бейкер, «Лондон Геральд», мисс Хартфорд, почему вы скрывали, что вы Хеда? — Потому что я не видела смысла объявлять об этом. Людям нравятся мои работы, и мне казалось, что совершенно неважно, кто стоит за ними. Главное — картины, а не художник. — Мисс Хартфорд, — следующим репортёром была женщина. — Меня зовут Пегги Донохью, газета «Дейли». Вопрос — кто мог слить конфеденциальную информацию о вас в интернет? Лекса не изменилась в лице, лишь уголки губ ее дрогнули. — К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос, потому что не знаю. Вероятно, это сделал один из гостей дома. — Мы все обязательно выясним, — вклинился мистер Хартфорд, задев Лексу плечом. — Но ведь фотографию, на которой вы в купальнике, мог сделать только очень близкий человек, не так ли? Неужели вы не предполагаете, кто это был? Лекса хотела ответить, но мистер Хартфорд не дал. — Ещё раз повторяю — ни я, ни моя дочь не знаем, кто мог поместить эту фотографию в интернет. Скорее всего, это фотошоп, подлинность снимка не подтверждена. Следующий вопрос! Девушку оттеснили, а камера сделала наезд на Лексу. Кларк поразилась тому, каким бесстрастным было ее лицо, словно не ее имя сейчас склоняли на все лады, не ее фотку обсуждали и постили в бесконечных пабликах, не ее выставили на обозрение всего света, как диковинку в цирке уродов. — Дэвид Смит, «Пипл», скажите, а какие меры вы примете, когда найдете того, кто опубликовал фото? Мистер Хартфорд нахмурился. Ему явно не нравились вопросы о снимке, и он снова не дал дочери ответить. — Послушайте, я уже сказал, что фотография, скорее всего, фиктивная. Что же касается человека, слившего информацию, то наша служба безопасности занимается этим. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Дальнейшие вопросы, в основном, касались творчества Хеды и личной жизни Лексы, и все, что спрашивали и все, что отвечала Лекса, было столь стерильным и лживым, что Кларк не сомневалась в том, что журналистам за кадром показали большой кулак, намекая, о чем можно, а о чем нельзя спрашивать. Ничего особенно сенсационного Лекса не сказала. Да, родилась в Лондоне, да, не выезжала из Хартфорд-Хауса пять лет. Почему? Да просто не хотелось. В Хартфорд-Хаусе прекрасные пейзажи, одно удовольствие творить, да-да, а Лондон — такое шумное место, и там совсем некомфортно. Будет ли она дальше продолжать творить под псевдонимом? Конечно, несмотря на то, что ее личность теперь всем известна, Хеда — это бренд, зачем отказываться от него. После этого вопроса последовали те, ответы на которые Кларк боялась услышать. Замужем ли мисс Хартфорд? Нет, но она кое с кем встречается. Нет, сказать, кто это, мисс Хартфорд не может, охраняет личное пространство человека. Нет, это не мистер Коллинз. Чем мисс Хартфорд увлекается в свободное от работы время? Катается на лошади, смотрит кино, гуляет и так далее. И все в таком духе. В программе показали лишь часть интервью, но улыбчивый репортер, все также стоя на фоне Хартфорд-Хауса, сообщил, что мисс Хартфорд и мистер Хартфорд ответили почти на все интересующие общественность вопросы. На этом видео закончилось. Кларк просмотрела комментарии, которые в основном, касались фотографии в бассейне (люди обсуждали, фейковая она или нет), и закрыла страницу браузера. Неплохой ход, мистер Хартфорд. Вероятно, ты понял, что, если не можешь исправить ситуацию, нужно изменить свое отношение к ней. Да, пожалуйста, как бы говорил он этим интервью, мы с дочерью перед вами, да, она Хеда, ну и что? Милая, улыбчивая девушка, открытая и честная, славная, богатая, красивая — да, если бы Кларк своими ушами не слышала историю о Костии, если бы не видела слез Лексы, она бы в жизни не поверила, что та пережила такую трагедию и вышла из нее с содранной кожей и навсегда искалеченной душой. Лекса, что ни говори, была великолепной актрисой, и оба они — отец и дочь — выглядели типичными представителями племени богачей, живущих в Соединённом Королевстве — аристократы до мозга костей, сдержанно-вежливые и отстраненно-равнодушные ко всему. Пока она сидела, размышляя над всем этим, Рейвен прислала ей сообщение. Рей: Глянула? Кларк: Да. Рей: Ты в порядке? Кларк: Не знаю. Я пока не могу понять. Рей: Вроде все разрулилось, разве нет? Кларк: Странно, что мне повестка в суд не пришла. И этой суке тоже. Сукой она теперь называла Октавию, и Рейвен ни разу не одернула ее. Рей: Октавия на самом деле жалеет, я думаю. Она вообще сначала делает, а потом думает, ты же знаешь. Кларк: Мне наплевать, сожалеет ли она. Этого мало, чтобы исправить всю херню, которую она устроила. Рей: Ты пыталась связаться с Лексой? Кларк: Она меня заблокировала. Рей: Этого следовало ожидать. Но в интервью она выглядела нормально. Наверное, Беллами преувеличивает, что ей так уж плохо. Кларк хотела написать, что у Лексы не было другого выхода, кроме как притворяться, что она в порядке, и тут в дверь позвонили. Это был не обычный звонок — так не звонила ни Рейвен, ни Эбби, ни даже разносчики пиццы, которые всегда были нетерпеливы. Это был бескомпромиссный, жёсткий, холодный звонок, и Кларк, подойдя к глазку и заглянув в него, приросла к месту. За дверью стоял Джаха.