О надежде молчи до конца

Лекса просыпалась очень медленно: сначала она с трудом открыла воспалённые, затуманенные глаза, глядя в привычно белый потолок, затем, застонав, увлажнила языком пересохшие губы, пошевелила рукой и вдруг почувствовала неожиданную боль в районе запястья. Скосив глаза немного вниз и вправо, она обнаружила, что из ее руки торчит игла катетера. Но откуда катетер, если ей никогда не ставили никаких капельниц? Они все время давали ей таблетки, и она сутками спала, но это были просто таблетки, а вот капельницы не входили в их арсенал, с помощью которого они держали ее в подчинении, накачав наркотиками по самую макушку. Почему же из ее руки торчит игла, и откуда эта боль и ломота во всем теле? Она повернула тяжёлую, словно чугунную голову в другую сторону, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чем-то, и, когда ей это наконец удалось, обомлела: на кресле, стоящем у кровати, скрючившись в неудобной позе, спала Кларк Гриффин. Она положила руку на подлокотник, а голову на руку, светлые волосы свесились на ее лицо, почти закрыв его, но это была, несомненно, Кларк. Лекса поняла, что она все ещё спит. Кларк снилась ей каждую ночь, но в ее снах все было не так — в них девушка приходила к ней, как тогда, на лужайке Хартфорд-Хауса, одетая в свое красивое откровенное красное платье, ее светлые волосы переливались в свете луны, а каблуки туфель были жутко неудобными, от нее пахло шампанским и ещё тем присущим только ей, Кларк, неповторимым запахом, напоминавшим Лексе аромат молодых клейких почек тополя, и она стояла перед ней, красивая, соблазнительная, свободная, и говорила что-то, но Лекса не разбирала слов, потому что голубые глаза Кларк сияли так ярко… таким невозможным светом любви полыхали эти глаза, что Лекса пыталась подойти ближе, коснуться Кларк, но ноги ее вдруг увязали в глине, и вскоре она начинала погружаться в нее, неумолимо и медленно, пока не оказывалась по пояс в этой липкой грязи, а Кларк стояла рядом и смотрела на нее так, словно хотела помочь, но не могла. Этот сон снился Лексе столь часто, что она привыкла к нему, но сейчас все было совсем по-другому. Эта страшная головная боль, этот катетер, ломота в костях, невыносимая жажда — во сне мне бы не могло быть так плохо, подумала Лекса и неловко приподнялась, осматриваясь по сторонам. Теперь она ясно видела, что находится не в своей палате. Нет, палата определенно была больничная, но совсем другая, нежели в клинике Эмметшира — во-первых, гораздо больше, а во-вторых, это была палата интенсивной терапии или чего-то подобного, и пикающий рядом монитор, который фиксировал ее сердцебиение, подтверждал это. Сил находиться в вертикальном положении больше не было, и Лекса снова опустилась на подушку. Где она? Неужели это все не сон и почему здесь спит Кларк? Она попыталась пошевелить рукой, но от этого движения катетер сместился, причинив ей боль, и Лекса невольно застонала. Кларк тут же встрепенулась, открыла туманные глаза и, поначалу ничего не понимая, посмотрела на Лексу, все ещё лежа щекой на своей руке, и снова закрыла глаза, собираясь уснуть, но почти сразу вскочила, с испугом и тревогой глядя на Лексу. — Лекса! Ты проснулась? Несмотря на свое состояние, Лекса не могла не увидеть, что Кларк выглядит как человек, которого только что выпустили из тюрьмы строгого режима или… из психушки. Она похудела, подурнела, под глазами залегли голубоватые тени, а одежда висела мешком. От соблазнительной красавицы с пышной грудью не осталось и следа — перед Лексой стояла мрачная изможденная девушка, постаревшая на несколько лет. И лишь глаза, полные слез, голубые, сияли тем же невозможным светом, и Кларк смотрела на Лексу так, будто она долго-долго шла во тьме и вдруг увидела солнце, и этим солнцем была Лекса. — Как я здесь… оказалась? — прохрипела Лекса и сама не узнала свой голос. Он стал похож на скрип железа о стекло, и говорить было больно — в горло будто засыпали гравий. — Погоди, — Кларк провела рукой по встрепанным светлым волосам. — Ты, наверное, хочешь пить. Тебе сейчас нужно побольше жидкости. Она нервно обернулась, ища что-то, и Лекса, хотя и плохо соображала, увидела, что Кларк едва сдерживает слезы. — Вот тут была вода, — Кларк, наконец, успокоилась, взяла с тумбочки рядом с кроватью стакан, из которого торчала трубочка, и поднесла ко рту Лексы. Осушив стакан до дна, Лекса благодарно кивнула и снова бессильно откинулась на подушку, глядя, как Кларк садится на стул и смотрит на нее. Взгляд ее был таким печальным, что у Лексы защемило в груди. — Что произошло? Где я? — спросила Лекса уже отчётливее. Кларк тяжело вздохнула. Ей явно было не по себе, и она избегала смотреть на Лексу, и, казалось, хотела находиться где угодно, лишь бы не здесь. — Ты была в клинике в Эмметшире, помнишь? Мы привезли тебя сюда. — Мы? — Я и… Беллами… Лекса молча смотрела на нее. Мысли ее метались от слов Кларк к тому, что она чувствовала физически, и от желания понять, что происходит, к желанию заснуть снова. Но она боялась, что, если заснет, то Кларк исчезнет, и в следующий раз вместо нее, такой живой и прекрасной, над кроватью будет стоять кто-нибудь из врачей клиники Эмметшира и говорить своим монотонным голосом «очень хорошо, что вы очнулись, мисс Хартфорд, пора поесть». И потому Лекса боролась со сном изо всех сил, хотя веки ее слипались и глаза то и дело заволакивало туманом. — Мне сказали, что, как только ты очнешься, надо позвать врача, — хрипло сказала Кларк, отводя взгляд в сторону, но у Лексы уже не было сил думать ни о чем, она кивнула и провалилась в сон, успев лишь пожалеть, что она так и не попросила Кларк коснуться ее руки. Когда Лекса очнулась во второй раз, Кларк рядом уже не было, зато возле окна, в которое било солнце, вполголоса разговаривали Беллами и какой-то высокий молодой темнокожий человек с бритой головой, одетый в полицейскую куртку. — Белл, — едва слышно позвала Лекса, и брат, обернувшись, бросился к ней. — Привет, — ласково сказал он, садясь на край кровати и убирая с ее лба прядь волос. — Наконец-то ты очнулась! На этот раз Лекса чувствовала себя гораздо лучше: тошнота ушла, руки и ноги больше не ощущались ватными, в ушах не стоял гул, а перед глазами не плавала мутная белая пелена. Она откашлялась и жестом попросила Беллами дать ей стакан с водой. — Что случилось? — спросила она, осушив стакан в три глотка. — Почему я здесь? Беллами оглянулся. Бритый молодой человек в джинсах и полицейской куртке, из-под которой виднелась футболка, обтягивающая мощные грудные мышцы, подошёл ближе, глядя на нее с участливым вниманием. — Лекса, это Линкольн Доусон, он работает в полиции. Лекса взглянула на молодого человека, он кивнул и слегка наклонил голову. — Здравствуйте. — Здравствуйте, — ответила Лекса и снова посмотрела на брата. — Где я, Белл? — Ты в окружной больнице в Лондоне. — ответил Беллами. Лексе безумно хотелось спросить, где Кларк, но она не стала этого делать — вероятно, если Кларк ушла, то она больше не хотела здесь находиться, да и кто знает, что произошло на самом деле, пока она была в отключке. — Почему я здесь? — Это будет долгая история, Лекса, — Беллами глянул на Линкольна. — Если вкратце, то мы тебя вытащили из клиники. Благодаря Кларк. Если бы не она… Он закашлялся. — Она выяснила, кто на самом деле убил Костию. Лекса изменилась в лице. — И кто? — спросила она, увлажнив пересохшие губы языком. — Наш отец, — глухо сказал Беллами, и глаза его потемнели. — Он нанял так называемого Мерфи, чтобы тот шантажировал тебя. На самом деле, этого Мерфи звали Найджел Коллинз, это брат Финна. На протяжении всего рассказа Беллами Лекса молчала, и ее красивое, изможденное лицо становилось все более отрешенным. Она словно находилась где-то по другую сторону сознания, витала в облаках, хотя ее глаза не отрывались от лица брата, и он не сомневался, что она слушает его, и понимал, каково ей сейчас слышать все это. — Мы знали, что отец попробует что-то предпринять, чтобы остановить меня, и пустили слежку за Джахой. Он все продумал, но не учел того, что мы знаем о его плане. Он немного помолчал. — Мы дали пистолет Найджелу и стали ждать. Лекса устало прикрыла глаза, а, когда открыла их, по ее щеке скатилась одинокая прозрачная капля. — Значит, теперь отец… Линкольн, который все это время стоял рядом, скрестил руки на груди и кивнул. — Против вашего отца выдвинуты обвинения в организации убийства и покушения на убийство. Вас и Найджела Коллинза вызовут в суд, а пока что я здесь, чтобы взять у вас первичные показания о том, что случилось тогда, восемь лет назад. Лекса взглянула на него. — Отца посадят? Беллами взял ее за руку. — Тебе вернут все твои права и собственность, когда мы докажем, что отец принудил тебя лечь в клинику и подписать документы об отказе на собственность. Все будет хорошо. Теперь все наладится. Лекса облизнула губы. — А… Кларк? — спросила она, и почувствовала, как заполыхали кончики ее ушей. Беллами посмотрел на нее со странно смущенным выражением. — Что Кларк? Она была здесь все время, пока ты находилась без сознания. Но ты ее видела — она довела себя до крайнего истощения, и Эбби отправила ее домой отсыпаться. Лекса приподняла подбородок. — Вот как, — только и сказала она, и голос ее дрогнул. — А когда я смогу…выйти отсюда? — Когда врачи разрешат, — Беллами потёр переносицу. — Понимаешь, тебя очень долго держали на транквилизаторах, и нужно, чтобы организм полностью очистился. Пока ты побудешь здесь. Лекса прикрыла глаза в знак согласия и снова откинулась на подушку. Беллами откашлялся. — Лекс… — начал он. - Есть ещё кое-что, о чем ты должна знать. Я не знаю, как ты отнесешься, но мы решили, что без этого никак нельзя обойтись. Лекса взглянула на него. Беллами извлёк из кармана телефон и разблокировал его. — Понимаешь, эта история все равно бы выплыла наружу, и мы решили, что будет лучше предупредить сплетни и дать журналистам достоверную информацию. Иначе было бы хуже. Знаю, ты не очень бы хотела афишировать свою жизнь, но ты всё-таки Хеда, и сейчас нам как никогда нужна поддержка общественности. Он нажал что-то на экране и подал Лексе. Хартфорд-Хаус, особняк известного миллионера Уилбура Хартфорда, владельца компании «Розы Хартфорда», снова стал центром грандиозного скандала. Теперь главу империи Хартфордов обвиняют в организации заказного убийства и покушении на убийство. Молодой человек в костюме стоял на тротуаре у офиса их компании в Лондоне, на фоне таблички с логотипом «Hartford Roses» и вещал в камеру, то и дело оглядываясь на высотное здание и отчаянно жестикулируя левой, свободной рукой. Около месяца назад общественность потрясло известие о том, что дочь мистера Хартфорда Александрия на самом деле является знаменитой на весь мир художницей Хедой. Но оказалось, что семья розоводческого магната имеет и другие скелеты в шкафу. На данный момент мы не имеем достаточных сведений о том, в убийстве кого именно обвиняют мистера Хартфорда, известно только, что это убийство произошло восемь лет назад. Сам миллионер на данный момент находится в своей квартире в Лондоне под подпиской о невыезде, и доступ к нему имеют лишь адвокаты. Но больше всего общественность потрясло то, что мистер Хартфорд силой заставил свою дочь Александрию лечь в клинику для душевнобольных, мотивируя это тем, что она больна психически, а вдобавок заставил дочь подписать документы о передаче ему всех прав на собственность Хеды. Реакция общества последовала незамедлительно. Уже составлена петиция в помощь Александрии Хартфорд, которую подписал широкий круг знаменитостей в Великобритании и Европе. На форумах и в твиттере развернута агрессивная пиар-компания против мистера Хартфорда. На данный момент место нахождения Александрии Хартфорд неизвестно, но мы будем держать вас в курсе. С вами был Джон Салливан. Специально для… Беллами выключил видео. Лекса молчала. — Ты в порядке? — спросил он, наклоняясь к ее лицу. Лекса пожала плечами. Была ли она в порядке? Ее личную жизнь выпотрошили, как курицу, предъявив общественности, собственный отец пытался убить сначала ее возлюбленную, потом брата и друга, а ее саму запихал в клинику для душевнобольных, забрав деньги, принадлежащие ей, и лишив всех прав, и могла ли она после этого быть в порядке? Ей хотелось увидеть Кларк, поговорить с ней, обнять, почувствовать, что она не одна, но Кларк не было, Кларк ушла, и было неизвестно, вернётся ли она когда-нибудь, и потому Лекса только кивнула и сказала то, что Беллами хотел от нее услышать: — Да, я в порядке. — Ладно, — он, похоже, не очень поверил, но видел, каким уставшим выглядит лицо сестры, как тяжелеют синеватые веки, и, наклонившись, легонько поцеловал ее в щеку, вставая. — Тогда отдыхай. Линкольн зайдет позже и снимет показания, а потом ты будешь просто выздоравливать и ни о чем не беспокоиться. У твоей двери дежурит охранник, папарацци сюда не проникнут, так что не волнуйся. Лекса и не волновалась. Она только отвернулась от них, уткнулась лицом в подушку и, слыша тяжёлый вздох Беллами, а потом шум двух пар ног, двигающихся к выходу, позволила своим слезам пролиться. В течение последующих трёх дней она почти ничего не слышала ни о Кларк, ни о деле Хартфордов. После того, как Линкольн в присутствии какого-то важного чиновника и адвоката Лексы записал ее показания о том, что случилось восемь лет назад, Беллами заходил каждый вечер, но новостей особых не было, он лишь сообщал, что дело продвигается и будет суд, но явно старался дозировать информацию, потому что, сколько Лекса ни просила у него телефон, он мягко отказывал ей, мотивируя это запретом врачей. Также два или три раза в день в палату приходил психолог, рыжеватый человек средних лет с мягкими повадками и тихим голосом, и Лекса исправно отвечала на его вопросы, которые уже были ей знакомы, и по его виду понимала, что он доволен теми ответами, которые она даёт. Но каждый раз, когда Беллами появлялся на пороге ее палаты, Лекса хотела спросить его о Кларк и не решалась — и каждый раз, глядя, как он уходит, она проклинала себя, что не спросила. На исходе недели врачи сообщили ей, что она может выйти из больницы, но только с условием, что кто-то будет за ней приглядывать, и Лекса на миг позволила себе представить, что сейчас откроется дверь и войдёт Кларк, и она счастливо засмеётся, видя ее, а потом Кларк увезет ее к себе в квартиру и обнимет, как тогда, в Хартфорд-Хаусе, и Лекса наконец сможет поспать без кошмаров. Но это были фантазии, а не реальность, и потому она лишь кивнула на вопрос, есть ли у нее кто-то, с кем она сможет остаться, и, позвонив Беллами по стационарному телефону на посту медсестер, стала собирать вещи. Когда она уже накинула куртку и стала застёгивать пуговицы, сзади открылась дверь. — Ты вовремя, Белл, — сказала Лекса, не оборачиваясь, но ответа не последовало, и она глянула через плечо. В дверях стояла Кларк. Она была в джинсах и простой черной футболке и выглядела все такой же потерянной, какой ее помнила Лекса по своему пробуждению — бледная, исхудавшая, с тенями под глазами, похожая скорее на тень самой себя, чем на ту улыбчивую девушку, которая когда-то, год назад, приехала в Хартфорд-Хаус, чтобы выйти за ее брата. Лекса порывисто обернулась, и ее пальцы, продевавшие пуговицу в петлю, едва заметно задрожали. Кларк тихонько прикрыла за собой дверь и опёрлась на нее спиной. — Привет, — сдавленным голосом поздоровалась она. Лекса кивнула. — Привет. Кларк обхватила себя руками. — Уезжаешь? Врачи разрешили? — Да, — Лекса отвернулась, чтобы застегнуть небольшую сумку, стоявшую на кровати. — Беллами снял мне квартиру, и я… больше не могу здесь оставаться. — Понятно, — тихо сказала Кларк. Несколько секунд они обе молчали, Лекса все никак не могла застегнуть молнию на сумке, пальцы ее не слушались, а сердце билось где-то в горле. — Я пришла… — начала Кларк, и Лекса взглянула на нее. — Я хотела извиниться, — Кларк нервно переплела пальцы рук. — За то, что все это… За Октавию и… себя… за все, что я сделала. Я никогда не хотела, чтобы ты пострадала, Лекса. Ее имя она произнесла с заметным усилием, и Лекса почувствовала, как ей становится трудно дышать. — Я пыталась связаться с тобой, я написала тебе сообщение, но номер был заблокирован, и я звонила, но… Мне сказали, что ты уезжаешь в Америку, и Джаха заставил меня подписать документы о том, что я никогда не должна приближаться ни к кому из Хартфордов, и потому я… — Кларк, — мягко оборвала ее Лекса. — Не нужно… Я все понимаю. Кларк вскинула на нее полные слез глаза, и Лекса заставила себя отвернуться. — В конце концов, я обязана тебе жизнью, — сказала Лекса и, наконец, справилась с молнией. — Если бы не ты, отец бы и дальше жил на свободе, а меня бы накачивали наркотой в клинике, пока я не превратилась бы в овощ. Кларк молча смотрела на нее. — И я не виню тебя за то, что ты тогда послала Октавии эту фотографию. Правда, не виню. — Но ты… — начала Кларк снова, и голос ее дрогнул. — Ты будешь в порядке? Лекса взяла сумку и остановилась напротив Кларк. Господи, она была так прекрасна — даже сейчас, похудевшая, с волосами, собранными в простой хвост, одетая в джинсы и майку, без макияжа, исколотая иголками для капельниц, она все равно была прекрасна, и Кларк знала, что не решится сказать ей то, что должна была сказать, потому что теперь все было кончено. — Я не знаю, — честно призналась Лекса. — Я пока не могу думать ни о чем. Мне нужно время все осмыслить и понять, как жить дальше. Но я в любом случае всегда буду благодарна тебе за все, что ты сделала. Вот так и рушится твой мир. Не тогда, когда ты узнаешь, что твоя любимая девушка находится в клинике для душевнобольных, не тогда, когда заставляешь себя есть, пить и дышать, потому что у тебя отняли смысл жизни, а тогда, когда тебе говорят с простой грустной улыбкой, что будут благодарны за все, и это лучшие слова, чтобы попрощаться навсегда. — Проводишь меня? — Лекса откинула со лба каштановую прядь. — Беллами должен подъехать с минуты на минуту. Кларк кивнула. Вместе они прошли к посту медсестер, Лекса подписала какие-то документы, взяла бланк и направление к психологу, затем они вместе прошли по коридору, сели в лифт, проехали на первый этаж, и так же молча, вместе вышли на улицу. Было утро, машины оглушительно гудели, проезжая по мостовой, вокруг них сновали люди, и Кларк судорожно пыталась найти хоть какие-то слова, чтобы сказать Лексе, что она не может потерять ее, что умрет, если потеряет ее навсегда, но в голову ничего не приходило, словно там воцарилась гулкая и пустая тишина. — Что ты будешь делать, когда все это закончится? — наконец, решилась она. Лекса взглянула на нее. — Я не представляю, — ответила она после паузы. — А что бы ты хотела? — срывающимся голосом спросила Кларк и почувствовала, как тяжело бьётся ее сердце. Она не отрывала взгляда от спокойного отрешённого лица Лексы, слегка покачивающейся на носках и держащей сумку обеими руками. Та пожала плечами, сосредоточенно глядя на спешащих по противоположной стороне дороги людей. — Не знаю. Я хочу, чтобы все это кончилось. Хочу стать нормальной, жить нормальной жизнью. Хочу вернуть свою мастерскую и картины. Я пока не могу думать о будущем. Кларк уже открыла рот, чтобы спросить, не найдется ли ей места в этом будущем, когда Лекса начнет о нем думать, но вдруг резкий гудок машины заставил обеих вздрогнуть. Черный Мерседес остановился у тротуара, и из него вышел Беллами в джинсах и кожаной куртке. Он захлопнул дверцу и быстрым шагом направился к ним, откидывая густые темные волосы со лба. Подойдя, он слегка смущённо посмотрел на Кларк и забрал сумку из рук Лексы. — Доброе утро! Давно ждёшь… ждёте? — поправился он, глянув на Кларк. Он явно не понимал, что происходит, но по каменному лицу Лексы и бегающим глазам Кларк нельзя было ничего понять. — Нет, не очень, — Лекса улыбнулась лишь слегка натянуто и повернулась к Кларк. Та поняла, что, если сейчас она ничего не скажет первой, то Лекса будет подбирать слова для неловкого прощания, а этого вынести она уже не сможет, и потому Кларк бодро улыбнулась, чувствуя, как жжет ее переносицу от подступивших слез, и протянула руку Лексе. — Ну, ладно, я рада, что все в порядке. Тогда… удачи… Беллами, явно потрясенный происходящим, смотрел то на одну, то на другую девушку, а Лекса, все также мягко улыбаясь, пожала протянутую руку Кларк и сказала, чуть склонив голову: — И тебе удачи, Кларк Гриффин. Кларк отпустила ее руку и, резко развернувшись, пошла вдоль улицы, уже не скрывая слез, которые душили ее до того, что горло не пропускало воздух. Она не видела, уехали ли Беллами и Лекса, не замечала толкающих ее прохожих, она шла, слезы застилали ей глаза, и лишь когда улица закончилась перекрестком, и можно было завернуть за угол, Кларк остановилась, прижалась затылком к кирпичной стене и дала волю эмоциям. Она вернулась домой после многочасовых блужданий по улице, абсолютно разбитая, словно ее заставили весь день тяжело физически работать, рухнула на кровать, не раздеваясь, и уткнулась лицом в подушку. В комнате было темно, в открытое окно то и дело врывался свежий ночной ветер, рама глухо стукала, и это был единственный звук в наступившей, невыносимо гулкой тишине. Кларк лежала, вжавшись лицом в подушку и думая о том, что, если бы она могла, она бы умерла прямо сейчас, лишь бы не думать о том, как Лекса стояла перед больницей на краю тротуара, высокая, прекрасная, чужая, и как она протянула руку, улыбаясь той своей сводящей с ума улыбкой, которая когда-то заставила Кларк безумно влюбиться, и как сказала легко, словно для нее это ничего не значило — «удачи, Кларк Гриффин», и как, наверное, села в машину Беллами и поехала в свою новую квартиру, где будет отныне жить и писать новые картины, а потом однажды появится кто-то особенный, кого Лекса захочет привести в эту квартиру, и этот кто-то будет обнимать Лексу и целовать ее, и они будут появляться вместе на обложках журналов или в роликах на Ютубе, а она, Кларк, будет смотреть на эти фотографии или видео с чувством неперегоревшей тоски и сознания, что все правильно, что все так и должно быть: красивые богатые девушки, прошедшие ад, живут долго и счастливо, а бедные малопривлекательные врачи общей практики ищут шумы в лёгких у больных старушек, смотрят сериалы, полнеют и варят суп из пакетика на своей крохотной одинокой кухне. Она не знала, сколько лежала так, игнорируя постоянно вибрирующий рядом телефон (наверное, мама или Рейвен, которые в курсе, что Лексу выписали), вокруг становилось все темнее, ветер уже нещадно колошматил раму о стенку, и Кларк казалось, что, если она встанет и закроет окно, то нарушит этот хрупкий баланс, который воцарился между нею и окружающим миром — пока она лежит, не шевелясь, можно притвориться, что завтра не наступит никогда и не нужно будет идти на работу, и думать о том, что произошло, и разговаривать с людьми, отвечая на их глупые вопросы, и вообще жить, хотя больше всего на свете тебе хочется обратного… В дверь позвонили. Кларк крепче обхватила руками подушку и вжалась в нее лицом, словно страус, который прячет голову в песок. Нет, я не хочу никого видеть, не хочу, только не сейчас, когда я так раздавлена и разбита, и я не смогу быть одна после того, как этот кто-то уйдет, сказав свои банальные и якобы утешающие слова, а мне придется снова учиться жить в этой пустоте, в этой одинокой квартире, помнящей присутствие самого нужного на свете человека, который никогда больше не переступит ее порог. Звонок повторился, настойчивый и громкий, и Кларк поняла, что тот, кто стоит за дверью, ни за что не уйдет. Она поднялась и, не зажигая свет, не глянув на себя в зеркало, не причесавшись, пошла к двери. Кто бы это ни был, он едва взглянет на меня и тут же убежит в ужасе, подумала она и нажала на ручку. За дверью стояла Лекса. Она была в той же самой одежде, в которой Кларк видела ее, когда пришла в больницу утром, только волосы распустила, перекинув на одну сторону, и в полумраке лестничной клетки ее лицо казалось спокойным и отрешенным, одной рукой она обхватывала себя, а вторую сунула в карман своей кожаной куртки. От изумления Кларк так и застыла в дверях, не в силах сказать ни слова. Лекса едва заметно кивнула. — Можно войти? Кларк несколько раз растерянно моргнула, пытаясь понять, не привиделось ли ей это. Действительно ли Лекса пришла к ней глубокой ночью и стоит сейчас напротив с таким видом, словно отчаянно хочет ее поцеловать? — Конечно… Она отступила назад, пропуская Лексу внутрь квартиры. Лекса вошла, закрыла за собой дверь, остановилась, прижавшись к ней спиной, и Кларк почувствовала, как невыносимо сдавило ее грудь, когда Лекса медленно обхватила себя руками и подняла глаза, глядя прямо на нее. — Я прочитала твое сообщение, — сказала Лекса. — Какое? — То самое, которое ты написала мне, когда телефон был заблокирован. Где ты говоришь, что хочешь, чтобы я была в порядке. Кларк во все глаза смотрела на нее и молчала. — Знаешь, — сказала Лекса. — В больнице я каждую ночь видела тебя во сне. Каждую ночь мы приходили на ту лужайку, где я тогда чистила коня, помнишь? Да, Кларк помнила. Шуршание щетки о шкуру коня — успокаивающее, монотонное, медленное — блестящие в свете луны глаза Лексы, когда она смотрела на Кларк, ее нежная полуулыбка, заставляющая пухлые губы становится похожими на изящно изогнутый лук… — Ты приходила туда и смотрела, как я чищу Голубого Ангела, и я так хотела подойти к тебе, прикоснуться, обнять, но когда я начинала идти, мои ноги увязали в грязи, и я никогда не добиралась до тебя, а ты стояла и смотрела на меня, не в силах пошевелиться. Она сглотнула. Кларк видела, как бешено бьётся тонкая жилка у ее горла, видела судорожно стиснутые кулаки, которые Лекса прижимала к дверям, словно пыталась удержать свое натянутое, как тетива, тело на месте. — Они давали мне так много таблеток, что я почти не бодрствовала, а когда просыпалась, то мне хотелось заснуть вновь… Чтобы увидеть тебя. Только во сне я могла жить. Я приходила туда, на эту лужайку, и ты всегда была там, ты ждала меня, и мы разговаривали до тех пор, пока я не пыталась подойти к тебе. — Лекса… — прошептала Кларк, делая шаг, но Лекса резко вскинула руку вверх, словно останавливая ее. — Ты сказала, что я хочу тебя сломленной, влюбленной, умирающей без меня. Но ты не видела, что и я была такой же! Ты сказала, что я спряталась от жизни в Хартфорд-Хаусе, и так оно и было. Когда я не смогла учиться в Оксфорде, я вернулась домой и увидела крышу особняка, знакомые пейзажи, людей, которые окружали меня с детства, и я подумала — вот оно, тихое прибежище, где я всегда буду в безопасности. Когда Костия умерла, я потеряла смысл жизни и мне было неинтересно, что происходит в мире вокруг. Мне казалось, что я дерево, которое стоит посреди леса, неподвижное, твердое как камень, уцепившееся корнями за землю так крепко, будто это единственное, что не даёт ему улететь. Все, чего я хотела — это писать. И я работала как сумасшедшая, я писала картины одну за другой, и мне казалось, что я счастлива… Мне казалось это до тех пор, пока однажды утром я не вошла в ту столовую и не увидела тебя. Кларк на секунду зажмурилась, ощущая, как слезы подступают к глазам. Свободной рукой она вцепилась в ворот халата, стискивая его на груди, а второй рукой так и держалась за стену, словно боялась упасть. — Ты стояла там, такая свободная, красивая, молодая, и казалось, что тебе все по плечу, что ты из тех людей, которые могут преодолеть все, что угодно, и я вдруг осознала, в какой ледяной пустыне жила до этого. Ты словно пришла из другого мира, из мира, где люди могут смеяться за обедом, смотреть глупые шоу, кидаться едой, бегать друг за другом по кухне, когда они готовят вместе ужин, где нет глупых правил и придуманных запретов, где тебя бы не посмели назвать больной или ущербной, где ты была вольна идти куда хочешь и делать что хочешь, и поначалу я ненавидела тебя за это! Ты была настоящей, понимаешь? Все, что ты чувствовала, отражалось на твоём лице, и если ты злилась, то не скрывала этого, и если была счастлива, то не скрывала тоже. Та ссора в оранжерее и потом, в бассейне, когда мы поругались и ты сделала то злополучное фото — это было лучшее, что произошло со мной за все пять лет, что я не выезжала из Хартфорд-Хауса. Я тогда вернулась домой и не могла понять, что со мной происходит… Я ходила по гостиной взад и вперёд, я ощущала желание схватить вазу и швырнуть ее в стенку или вернуться и сказать тебе ещё что-нибудь обидное, только бы снова ощутить это… И я поняла, что, наконец, снова живу. Что я не робот в красивой одежде, запрограммированный на вежливые слова и элегантные манеры, а живой человек! И то, что я предложила быть организатором твоей свадьбы… Я сделала это только для того, чтобы почувствовать близость к твоей жизни, к тебе, к тому огню, который от тебя исходил. Я просто хотела быть рядом с тобой. — Лекса, — Кларк сделала ещё один шаг, но девушка отрицательно покачала головой. — Дай мне сказать все. Я знала, что ты выходишь замуж за Беллами, что ты любишь его и никогда не подумаешь обо мне так, как мне бы хотелось. Не взглянешь на меня иначе, чем на сестру жениха, к тому же странную и замороченную, такую искусственную, живущую в своем тщательно охраняемом доме, лишённую прав, скрывающую от всех грязные секреты прошлого. Кто бы захотел меня такой? Я не была уже человеком, я была неудавшимся экспериментом, на который мой отец смотрел с отвращением и злобой, понимая, что лучше мне было не рождаться на свет. И я не могла представить, что ты захочешь смотреть на меня как-то иначе… — Лекса, — не выдержала Кларк. — Но ведь я только на тебя и смотрела! Она сделала ещё один маленький шаг к Лексе, остановившись в полуметре. Лекса видела, как часто ходит ее грудь под тонкой тканью халата. Глаза Кларк, блестящие и темные в полумраке, словно светились, обволакивая Лексу этим незримым сиянием. — Я смотрела только на тебя, — повторила Кларк, не сводя с нее горящего взгляда. — Все время. Я и сейчас вижу только тебя одну! Только тебя… Лекса судорожно вздохнула. Ей казалось, что в груди ее что-то лопается, будто огненный шар, который до того медленно тлел, теперь разросся до размеров грудной клетки и охватывает все внутренности своим жарким, обжигающим огнем. — И после той ночи в Лондоне… — Лекса отвела взгляд, потому что слишком больно было видеть неприкрытую, откровенную любовь в глазах Кларк. — Когда я проснулась рядом с тобой, я лежала с закрытыми глазами, я не спала, я чувствовала твой взгляд и тепло твоего тела рядом и понимала, что впервые за долгие годы я ощущаю себя в безопасности. Но был Беллами, и был мой отец… И я знала, что, останови я тебя, дай тебе надежду на то, что между нами может быть нечто большее, чем одна ночь, ты тоже увязнешь, как я, в этой беспросветной мгле. Могла ли я просить тебя бросить твою счастливую, спокойную жизнь и разделить со мной этот мрак? Видеть, как с каждым днём ты будешь терять тот огонь, который так привлек меня к тебе? Испортить все грязью, в которой я была вываляна с ног до головы? Я не могла этого сделать. Кларк сделала ещё один шаг, последний, но не коснулась Лексы. Глядя в ее измученное, искаженное страданием лицо, она глубоко вздохнула и сказала: — Лекса, взгляни на меня. И, когда Лекса, решившись, подняла глаза, произнесла: — Ты самое прекрасное, что я видела в своей жизни. Ты не грязная, не испорченная, не ненормальная. Тебя убеждали в этом и пытались сломать, но ты выстояла, ты осталась собой, ты сохранила свою душу, и знаешь, как я поняла это? Я увидела ту картину. Ты прислала ее мне, и я смотрела не на холст с красками, я смотрела на тебя. Ты вложила в нее все прекрасное, что есть в тебе, и я почувствовала себя прекрасной, потому что ты увидела гораздо больше, чем мое тело. Ты увидела меня, понимаешь? Все, что я ощущала, глядя на тебя, все мои эмоции, мою боль и мою любовь к тебе — все это ты увидела так, будто была мной! Лекса судорожно вздохнула, и слеза покатилась по ее щеке, и, не успела она поднять руку и вытереть эту слезу, как ее опередили губы Кларк. Теплое тело прижалось к телу Лексы, руки обхватили ее щеки. Кларк нежно, едва касаясь, провела губами по щеке, убирая слезы, которые уже струились нескончаемым потоком, капая вниз, на ладони Кларк. — Если бы ты дала мне шанс, — шептала Кларк, прижимаясь губами к щеке Лексы. — Если бы ты только захотела остаться со мной… Даже если потом ты уйдешь, даже если оставишь меня спустя неделю, день, час, я буду вечно благодарить бога за то, что ты была со мной хотя бы немного. Лекса запрокинула голову, содрогаясь от рыданий, а потом ее руки, непослушные и дрожащие, поднялись, обхватывая плечи Кларк. — Я хочу остаться с тобой, — прошептала она, притягивая Кларк ближе. — Я хочу снова быть живой. Я хочу… — О Господи, — Кларк обхватила ее, прижала к себе так крепко, как могла, и перестала сдерживать слезы. Они стояли так — две девушки в темной прихожей маленькой квартиры в Ист-Энде, плакали, обнимаясь, и лишь когда поток влаги иссяк, смогли разжать руки, оторваться друг от друга и взглянуть в полные слез глаза. — Пойдем, — сипло сказала Кларк, беря Лексу за руку. Они прошли в гостиную, освещённую неярким светом луны, и Лекса остановилась на пороге, взгляд ее упал куда-то за спину стоящей напротив Кларк, и поначалу та не поняла, куда смотрит Лекса. Потом обернулась и поняла: на противоположной стене висела картина, которую Кларк прикрепила так, чтобы видеть ее, лёжа в кровати. — Отец… — вдруг сказала Лекса, переводя взгляд на Кларк. — Пока я была в клинике, он уничтожил мою мастерскую. Она говорила спокойно, даже легко, будто бы это было что-то совершенно обыденное, будто бы весь ее мир не рухнул недавно вместе с известием о том, что ее отец убийца, который хотел сделать из нее послушную куклу, и Кларк ахнула. — Что? Лекса кивнула. Глаза ее блестели в темноте. — Вместе со всеми картинами. — О боже! Лекса… И тут Лекса сделала совсем уж немыслимую вещь. Она улыбнулась. — Это не страшно, Кларк. Остались ещё картины в музеях и частных коллекциях. И она. Лекса указала на стену. — Ты была права, это моя лучшая работа. — Но он… — Кларк покачала головой. — Он не имел права! Он лишил тебя слишком многого, чтобы забирать ещё и это. Лекса кивнула. Потом спокойно села на кровать, сняла свою кожанку, аккуратно сложила рядом. Ее запрокинутое лицо дышало силой и каким-то новым, неизвестным до сих пор Кларк спокойствием. — Те картины были картинами Лексы Хартфорд, которая врала себе и пыталась спрятаться от мира в каменных стенах Хартфорд-Хауса. Я напишу новые, Кларк, и они будут гораздо лучше. Кларк села рядом с ней, и они долго молчали, глядя на картину, очертания которой были мало различимы в темноте. Потом, спустя неопределенное время, Лекса пошевелилась, и Кларк почему-то подумала, что она хочет встать и уйти. — Уже поздно, — сказала она быстро, взглянув на Лексу. — Ты, наверное, устала… Блестящие в темноте глаза Лексы остановились на ней, пухлые губы чуть приоткрылись, и она подняла бровь, как бы недоумевая. — А ты устала? — шепотом спросила Лекса, чуть наклоняясь к Кларк. Та покачала головой. Лекса склонилась ещё больше и положила руку на шею Кларк, притягивая ее к себе. Губы Лексы были горькими от слез, и первый поцелуй вышел невесомым, будто крылья бабочки касались рта, будто Лекса сомневалась, и Кларк не выдержала, она обхватила плечи Лексы рукой, вжимая ее в себя, углубляя поцелуй, чувствуя, как запрокидывается голова Лексы назад и каким податливым становится ее тело. — О боже, — прошептала Кларк, целуя шею Лексы. — Ты здесь, ты здесь… «Ты здесь», повторяла она, изучая губами и языком изгибы шеи и ключиц Лексы. «Ты здесь», бормотала она, не в силах поверить, что та, о ком она так долго мечтала и кого не думала уже никогда увидеть, дрожит в ее объятиях, прижимаясь все крепче и цепляясь за нее, как за спасательный круг. «Ты здесь». Лекса с трудом выдохнула, выгибаясь всем телом, взяла лицо Кларк в ладони, заставила ее посмотреть себе в глаза. — Я здесь, Кларк. Это я. Это мы, — прошептала она, и глаза ее сияли. Такого света Кларк ещё не видела никогда. Это не было темное желание их первой ночи или та подавленная тоска, с которой Лекса смотрела на нее в Хартфорд-Хаусе. Это была чистая незамутненная радость, и Кларк не удержалась от хриплого стона, зарываясь в шею Лексы, она чувствовала теплые дорожки слез на щеках, и одновременно с этим ею владело бешеное желание покрыть всю Лексу поцелуями, потому что теперь она могла это сделать. Она могла, и ласковые сильные руки Лексы скользили по ее плечам, словно говоря — я твоя, я хочу тебя, я никуда тебя не отпущу. — Поцелуй меня, — прошептала Лекса, поднимая залитое слезами лицо Кларк, обхватив его ладонями. — Поцелуй меня, пожалуйста, крепко-крепко. И Кларк повиновалась. Поцелуй был соленым от слез, но одновременно с этим он исцелял, потому что, чем глубже становился, тем быстрее высыхали слезы, оставляя лишь вкус Лексы — сладкий, тонкий, лишающий Кларк разума, и, когда ее язык сплелся с языком Лексы, обе не удержались на ногах и упали на кровать. Теплое гибкое тело Лексы прижало Кларк к поверхности кровати, ее волосы закрыли лицо Кларк, окутав ее ароматом ванили и лимона, ноги обхватили бедра Кларк, и Кларк выгнулась, стараясь прижаться ещё крепче. Это не был их первый раз, но тогда, перед свадьбой, все было пропитано горечью, потому что, как бы они ни старались забыть, что Кларк скоро выходит замуж, сделать это до конца не удалось, но вот сейчас, здесь, когда между ними больше не было преград, Кларк ощущала только чистое незамутненное счастье, и Лекса — она чувствовала это — была сейчас открыта как никогда. — Кларк, — прошептала Лекса, нетерпеливо дёргая ворот своей рубашки. — Пожалуйста, я хочу почувствовать тебя. Ее задыхающийся шепот лишил Кларк самообладания, и она рванула рубашку Лексы, разрывая пуговицы, прижалась губами к гладкой коже, прохладной и нежной, стянула обрывки рубашки с плеч, запустила пальцы в густую копну волос, ощущая, как бешено бьётся сердце Лексы рядом с ее собственным. Потом подняла голову, встречаясь с затуманенным зелёным взглядом. — Я люблю тебя, — прошептала Кларк, обводя припухшие розовые губы кончиком языка. — Я люблю тебя больше всего на свете, Лекса. Ответом ей был приглушённый стон, тонкие руки, стиснувшие ее шею, движение бедер, жаждущее, приглашающее, и Кларк упала спиной на подушку, кладя Лексу на себя. Ее собственная футболка полетела на пол, затем рот Лексы прижался к груди, покусывая и лаская, и Кларк застонала от ощущения влажности, пославшего волну желания по всему телу, от шеи до кончиков пальцев ног. Лекса покрывала поцелуями ее живот, спускаясь все ниже, пока не достигла пояса шорт, и Кларк уже почти потеряла голову, когда тонкие пальцы рванули ее шорты вниз, оставляя нижнюю половину тела Кларк обнаженной. — Лекса, — задохнулась Кларк, глядя, как девушка, покрывая ее поцелуями, поднимается выше и выше, пока мягкие губы не касаются губ, а пальцы уверенным движением проскальзывают внутрь, во влажное тепло, и это ощущается так знакомо, так привычно, словно они делали это не один раз, а много, и Кларк застонала, разводя ноги шире, и потребовалось совсем немного времени, чтобы Лекса привела ее к вершине, сделав задыхающейся, потерявшейся в ощущениях, мокрой от пота и страсти, и потом, засыпая, Кларк ещё долго ощущала, как Лекса обнимает ее, едва касаясь губами влажного виска. **** Неделю спустя Кларк проснулась среди ночи. Мокрая простыня обмоталась вокруг ее тела, волосы неприятно липли к лицу. Она задыхалась, воздух в комнате был душен и сперт, и вокруг стояла кромешная непроглядная мгла. Проведя рукой по простыне рядом с собой, она обнаружила пустоту. Лексы не было. Кларк приподнялась, гадая, куда могла исчезнуть Лекса и почему вокруг стоит такая темень и полнейшее безмолвие. Она приподнялась, скинула простыню, ощутив, как воздух холодит влажную кожу, потом спустила ноги с кровати и встала. Тишина. Ни звука с улицы, ни шороха где-то в квартире. Кларк почувствовала, как озноб прошел по ее спине. В темноте начали обозначаться контуры окон, едва заметно сереющие, очертания телевизора и мебели. Кларк накинула халат и включила настольную лампу. Комната была пуста. Более того — Кларк с ужасом поняла это — квартира тоже была пуста. Такая полная, давящая тишина бывает только в тех местах, где никого нет, кроме тебя. — Лекса? — неуверенно позвала Кларк, и ее слабый дрожащий голос отозвался в тишине квартиры. Ответа не было. Одежда Лексы, которую она сложила на стул возле кровати, отсутствовала. Не было серёжек на туалетном столике, не было ее ботинок у входной двери, ее белья в шкафу, ее щетки в подставке возле раковины. Не было ни одного следа того, что Лекса вообще когда-либо находилась в этой квартире. Задыхаясь от ужаса, Кларк прошла на кухню. В раковине, вместо двух тарелок и двух стаканов из-под пива, которое они пили вчера, сиротливо стояла одна тарелка и один стакан. Кларк почувствовала, как у нее сдавливает грудь. Неужели ей все приснилось? Лекса, ее объятия, ее нежность, те слова, которые она нашептывала Кларк перед сном? Может быть, Гриффин, ты сошла с ума и все то, что происходило последние несколько дней подряд — это плод твоего больного воображения? Она глянула в окно. На улице было темно, даже фонари не горели: сплошной мрак, ни одного светящегося окна, ни одной вывески. Кларк побежала обратно в комнату, схватила телефон, дрожащими руками включила его, нашла номер Лексы. Длинные гудки. Ничего. Потом что-то щелкает, и связь обрывается. Вся покрытая холодным потом, озираясь по сторонам, Кларк села на кровать. Ей казалось, что тишина стала не просто оглушающей — она давила на уши, словно кто-то пихал туда вату, и этой ваты становилось все больше и больше, и уже хотелось услышать какой-нибудь звук, а его все не было, и тогда Кларк закричала громко, так, что барабанные перепонки взорвались болью: — Лекса! И кричала, и кричала, пока не почувствовала, как ее трясут за плечо. — Кларк! Кларк! Проснись! Она открыла глаза. Лекса, едва различимая в ночной темноте, сидела рядом с искаженным от беспокойства лицом и пыталась ее разбудить. Кларк непонимающе огляделась по сторонам. Все было как обычно: телевизор, мебель, одежда Лексы на стуле, и главное — она сама, которая с тревогой смотрела на Кларк и касалась ее плеча. В темноте были видны нежные очертания ее шеи и подбородка. — Лекса, — Кларк потянулась к ней, вцепилась в нее, как утопающий, обвила руками за талию, положила голову на ее колени, вдыхая знакомый запах и все ещё дрожа. — Тебя не было… Я проснулась одна в пустой квартире, а тебя не было… Прохладная ладонь легла на ее лоб. Лицо Лексы оказалось совсем рядом, и Кларк увидела беспокойство в зелёных, ещё слегка сонных глазах. — Я здесь, Кларк, здесь… я никуда не уходила… Ты так стонала во сне, что я проснулась. Кларк обхватила ее плечи рукой, приподнялась, прижалась щекой к мягкой груди, ощущая ни с чем не сравнимое чувство, подобное тому, что испытывает путник, который долго пробирался по мрачному страшному лесу, а потом вышел к родной деревне и увидел солнце, и родных, и свой собственный дом. — Тебе третий раз за неделю снится этот сон, — Лекса поцеловала Кларк в макушку. — Почему? Что тебя беспокоит? — Не знаю, — Кларк прижала ее к себе ещё крепче. — Наверное, я боюсь тебя потерять. Больше всего на свете. Лекса улыбнулась, это чувствовалось по ее голосу. — Ты меня никогда не потеряешь. Теперь нет. Все самое страшное мы уже прошли, Кларк. Кларк подняла голову, встречаясь с Лексой взглядом, и была поражена, увидев на ее лице лукавую и слегка покровительственную улыбку — так мать смотрит на любимого, но крайне неразумного и шаловливого ребенка. — Тебе смешно? — с лёгкой обидой спросила она. — Ты смеешься надо мной? Длинные пальцы скользнули по ее щеке, коснулись губ. Лекса была здесь — вот такая, какой она всегда была в мечтах Кларк — нежная, тонкая, умопомрачительно красивая, способная исцелить все раны прошлого одним лишь поцелуем, и она спала рядом с Кларк и просыпалась рядом с ней, и Кларк уже привыкла ночью, во время редких пробуждений скользить рукой по соседней половине кровати и находить там теплое тело, которое сразу же принимало ее в объятия, словно и во сне Лекса помнила, что Кларк нуждается в ней. Но было кое-что, чего Кларк не понимала: почему именно ее мучили кошмары, ведь через ад прошла Лекса, точнее, они обе, но, когда Кларк нерешительно спросила Лексу, как она спит, та пожала плечами и сказала — лучше, чем когда-либо в жизни, а потом притянула Кларк к себе и целовала, пока та не забыла, как дышать. — Рядом с тобой мне очень спокойно, — тихо сказала Лекса, отрываясь от губ Кларк. — Я никогда не спала хорошо, а вот с тех пор, как ты здесь, со мной, я перестала вскакивать среди ночи. Кларк вспомнила, что, когда они с Лексой были вместе, те два раза — один после признаний о Костии, а второй — в их первую ночь любви — Лекса тоже спала как убитая, в то время как Кларк вообще не могла заснуть. — Я оказываю на тебя усыпляющий эффект? — Кларк нахмурилась, и Лекса нежно поцеловала ее сдвинутые брови. — Ну, после пяти оргазмов — да, — легко улыбнулась Лекса, и Кларк не удержалась от ещё одного поцелуя. — Это не очень-то усыпляет? — пробормотала она, отрываясь от мягких губ Лексы и жадно ловя ртом ее прерывистое дыхание. Лекса застонала, притягивая ее ближе, вжимаясь мягким телом, на ее губах уже не было улыбки, и они, эти губы, полные, влажные, припухшие от поцелуя, сводили Кларк с ума каждый раз, когда касались ее, и каждый раз поцелуй ощущался как первый — по всему телу бежали огненные волны возбуждения, и сладкая боль внизу живота становилась невыносимой. Кларк все не могла привыкнуть к тому, как остро ее тело реагирует на Лексу, какое безумное желание охватывает ее, когда Лекса закидывает руки ей на шею, отдаваясь, и она со вздохом запустила ладони под шёлковую сорочку Лексы, дёргая ее, стискивая в кулаке, потому что её замутненный разум все никак не мог понять, как избавить Лексу от этой ненужной тряпки. — Не рви, — прошептала Лекса, слегка отстраняясь и помогая Кларк стянуть с себя сорочку, и оказалось, что под ней нет ровным счётом ничего, и обезумевшая от желания Кларк тут же прильнула губами к ее груди, как голодный младенец. Стон, сорвавшийся с уст Лексы, сказал о ее желании лучше, чем что бы то ни было, и Кларк опрокинула послушное тело на подушки, нависая сверху, проводя рукой по вставшим соскам и ловя напряжённый зелёный взгляд, в котором было только счастье и ничего больше. — Лекса, — выдохнула Кларк потрясенно, не в силах поверить, что все это реально, и накрыла ладонью мягкую грудь, наклоняясь для поцелуя, который был принят с восторгом и радостью. — Возьми меня, — прошептала Лекса, когда сил дышать уже не было, и огонь между бедер стал невыносимым. Это было ещё одним открытием — то, какой свободной стала Лекса в выражении своих чувств. В их первую ночь обе знали, что это их единственный шанс быть вместе, и занимались любовью с чувством горечи и предчувствием прощания. Теперь же, когда они знали, что у них есть все время в мире, Лекса стала столь открытой и податливой, что в первое время Кларк никак не могла привыкнуть к тому, что не встретит отказа, если подойдёт и обнимет Лексу. Наоборот, чаще всего инициатором их секса была Лекса, которой стоило лишь притянуть Кларк к себе, и дальше обе уже переставали соображать на несколько долгих часов. Они словно компенсировали все месяцы подавленного, сдерживаемого желания, и Кларк все ждала, когда же Лекса перестанет так сильно возбуждать ее — ждала со страхом и отчаянием — а этот момент все не наступал. Кларк покрыла поцелуями длинную напряжённую шею, закинутый вверх подбородок, изящные ключицы, грудь, и пальцы Лексы по ее бокам впились в простыню, когда губы Кларк достигли живота, и язык принялся выписывать на нем диковинные узоры. — Пожалуйста, Кларк, — услышала она мучительный стон сверху и, подняв голову увидела прекраснейшее в мире зрелище — Лекса Хартфорд с напряжённым, порозовевшим от желания лицом, с полуоткрытыми пухлыми губами и огромными, полными просьбы глазами смотрела на нее, умоляя о любви. Это было так красиво, что Кларк задохнулась от желания и не выдержала: подняла руку, касаясь горячих губ, проводя по ним кончиками пальцев, и сказала: — Я люблю тебя, Лекса. И услышала в ответ задыхающееся «я тоже тебя люблю», запечатлевшееся на кончиках пальцев, и опустила голову ниже, касаясь языком лобка, чувствуя толчки бедер, говорящие о желании Лексы, и когда, наконец, она накрыла ее губами, то это было как причастие. Лекса стонала все громче, ее ноги дергались, то стискивая голову Кларк, то расслабляясь, она металась по кровати и приходилось придерживать ее, и Кларк сбивалась с ритма, но все это было неважно, потому что главным был вкус Лексы на ее губах, горячий, влажный, мягкий, и главным было то, что Лекса, наконец, испустив последний дрожащий вздох, упала на подушку, закусывая свою руку, чтобы не стонать в голос, и все это ощущалось таким правильным, таким вечным, будто нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра, а есть только они вдвоем и то, что они делают реальностью — их стоны, их наслаждение, их настоящее, ставшее возможным лишь по какому-то случайному, немыслимому стечению обстоятельств, и это было все. Когда последние содрогания утихли, Кларк оторвалась от нежной плоти и подняла голову, слизывая с губ сладкий вкус Лексы. Щекой она прижималась к гладкому бедру, пальцы Лексы зарылись глубоко в ее волосы, и взгляд, которым Лекса встретила ее, был таким любящим, что у Кларк защемило сердце. — Не усыпляет? — лукаво спросила Кларк, проводя рукой по боку Лексы и спускаясь на бедра. Лекса, чьи омытые недавно пережитым наслаждением глаза, казалось, светились в темноте, молча покачала головой. Кларк поднялась выше, целуя живот, грудь и шею, легла полубоком, обвив Лексу рукой и с блаженством чувствуя бешеное биение сердца девушки, уткнулась лицом в изгиб ее шеи, и, спустя какое-то время, уже в полудрёме почувствовала, как Лекса, не отпуская ее, накидывает на их обнаженные тела простыню. Утром Кларк варила кофе на кухне, когда телефон Лексы пиликнул. Сама Лекса, только что вышедшая из душа, поцеловала ее в шею и лишь глянула на лежащую рядом трубку, исходящую противными трелями, но не стала брать её. — Не хочешь посмотреть? Кларк глянула на Лексу — в шелковом, затянутом поясом на талии халате, с мокрыми распущенными волосами, она была такой домашней и вместе с тем соблазнительной, что к ней было страшно прикоснуться. — Да ну его к черту. Улыбаясь, Кларк сделала несколько шагов по направлению к Лексе, но та увернулась. — Держите себя в руках, мисс Гриффин, — сказала она и уселась за стол. — Я ещё не выпила кофе, ты же помнишь, что без него я не могу быть доброй. И на телефонные звонки не могу отвечать. — Угу, — кивнула Кларк, вспомнив, сколько раз за эту неделю она будила Лексу, спускаясь поцелуями по ее телу и доводя до оргазма, пока та ещё лежала в полудрёме, теплая, расслабленная и прекрасная. — Так я и поверила. Иди ко мне. Она поймала Лексу на полпути к столу, руки распахнули халат и обхватили обнаженное, несопротивляющееся тело. Жадный рот Кларк впился в податливые губы, влажная грудь прижалась к ее груди, и вздох облегчения, который издала Лекса, пустил сладкую волну боли прямо в низ живота Кларк. Телефон зазвонил вновь. — Черт, — тяжело дыша, Кларк заставила себя оторваться от Лексы и оглянулась. — Пожалуй, тебе лучше взять… Вдруг это… Обе синхронно застыли, понимая, что хочет сказать Кларк. Телефонный звонок мог означать что угодно — ничего ещё было решено, и их хрупкое счастье все равно находилось под угрозой. Лекса подняла трубку. — Да? Ее лицо снова стало маской, такой привычной теперь для Кларк, которая научилась понимать, что эта маска — неотъемлемая часть Лексы, что холод, исходящий порой от ее черт, не направлен на Кларк, а является защитным механизмом, и за прошедшую неделю Кларк научилась срывать эту маску также легко, как она срывала одежду с Лексы — поцелуями, шуткой, скользящими по телу руками, нежным признанием в любви, лаской. — Да. Я поняла. Лекса нажала «отбой». Кларк сделала шаг к ней. — Что? — Суд через три дня. Тебя тоже вызовут. Как свидетеля. Ты расскажешь про то, как Джаха заставил тебя подписать документы о запрете. Следствие по делу Хартфорда было недолгим. Беллами, который заезжал три дня назад, рассказал, что Телониус Джаха жив, и полиция убедила его дать показания против бывшего хозяина. Он рассказал все о махинациях Хартфорда, о том, как «решал» его дела с некоторыми людьми, о том, как убил Костию Армак и пытался убить Беллами, Финна и Найджела. За это, сказал Беллами, ему обещали скостить срок. Мистер Хартфорд, по словам Беллами, был не столь сговорчив. Он окружил себя адвокатами, которые изо всех сил пытались повернуть дело так, будто Джаха сам убил Костию и сам покушался на Коллинзов и Беллами, но улики были слишком неопровержимы. Скорее всего, сказал Белл, глядя на невозмутимое лицо сестры, сидящей напротив на маленькой кухне Кларк, ему дадут пожизненное. Кларк взглянула на Лексу. Она никак не отреагировала, лишь кивнула, и Беллами продолжил рассказ, упомянув о Найджеле Коллинзе. По его словам, Найджел дал показания, признав свою вину в изнасиловании, похищении и шантаже, однако его текущее состояние не позволяло ему сесть в тюрьму. Он умирал, и врачи давали ему около полугода, так что, скорее всего, суд признает его виновным со смягчающими обстоятельствами, и он доживёт свою жизнь в доме Коллинзов. — А Финн? — отстраненно спросила Лекса, приподнимая подбородок и глядя в окно. Кларк бросила на нее мимолётный взгляд, и Беллами уловил его. Несколько секунд он изучал лицо Кларк со странным выражением, потом пожал плечами и посмотрел на Лексу. — Он будет на суде, как свидетель обвинения. Его можно было бы обвинить, как соучастника, но по сути он ничего не сделал, только не донес на брата. Лекса кивнула, все также глядя в окно. Кларк захотелось взять ее за руку, но она не стала. — Знаешь, — начал Беллами. — Я простил его. Он делал это ради семьи. Конечно, это не отменяет того, что он обманывал нас, но… Лекса отвела прозрачные глаза от серого неба и посмотрела на брата. Губы ее дрогнули. Кларк хорошо понимала свою возлюбленную. Даже несмотря на то, что Октавия не хотела подставлять ее, она до сих пор не могла с ней общаться, хотя Рейвен несколько раз намекала, что Октавия хочет встретиться с Кларк и даже порывалась устроить очередную пятничную вечеринку. Но Кларк пока не готова была общаться с бывшей подругой, и потому, видя напряжённую челюсть Лексы, она знала, что именно та чувствует, слыша имя Финна. — А отца ты видел? — спросила, наконец, Лекса с трудом — Кларк видела, как дрожат ее тонкие пальцы, держащие чашку с чаем. — Нет, — ответил Беллами. В новостях постоянно сообщали о том, что следствие идёт, что мистер Хартфорд скрывается от папарацци, и Кларк всерьез опасалась, как бы журналисты не прознали, где живёт сейчас Лекса, и не оккупировали ее квартиру в Ист-Энде, но Лекса почти не выходила из дома, лишь пару раз вечером они сходили в кино, где больше целовались, нежели смотрели фильм, да ещё несколько вечеров подряд Кларк вытаскивала Лексу в близлежащий парк, однако темные очки и шляпа помогали девушке оставаться неузнанной. Ещё Лекса ездила в полицию и общалась с адвокатами, но все это происходило в обстановке абсолютной секретности — за ней просто приезжала машина и увозила, чтобы вернуть через несколько часов. Твиттер, Инстаграм и Фейсбук Лексы разрывало от сообщений, Интернет гудел, высказывая различные версии, но целую неделю им удавалось отлично прятаться от журналистов и оставаться незамеченными, однако все понимали — перед судом и после него Лексе внимания журналистов не избежать. Придется делать заявление и стоять под прицелом камер, и — что ещё хуже — придется встретиться с отцом в зале суда. Ночью накануне заседания Лекса так и не смогла заснуть, и Кларк, которую, в конце концов, уже под утро, сморил недолгий сон, проснулась и увидела, что ее возлюбленная все также сидит возле окна и смотрит на окна дома напротив. В ее тонких пальцах дымилась чашка кофе. — Эй, — позвала Кларк, и Лекса обернулась. Лицо ее мгновенно озарилось лёгкой, ободряющей улыбкой, и у Кларк защемило сердце, потому что она видела, чего стоило Лексе сейчас улыбаться. — Ты так и не легла? — спросила она, подходя и обнимая Лексу сзади. Теплое тело чуть шевельнулось, удобнее устраиваясь в ее объятиях — Кларк до сих пор поражалась, как идеально они сочетались вместе, словно, прижимаясь друг к другу, они становились одним целым, которое уже нельзя было разделить. — Нет, — дёрнув плечом, сказала Лекса. Кларк поцеловала ее в висок и прижала к себе ещё крепче. — Мне жаль, что тебе придется пройти через это. Может, они разрешат мне сесть рядом с тобой? — Мне тоже жаль, — спустя несколько секунд сказала Лекса. — Но я должна сделать это сама, а ты должна дать мне это сделать. Я больше не хочу бояться. — Когда все это закончится, — сказала Кларк, обнимая ее плечи и разворачивая к себе, чтобы поцеловать. — Я буду ждать тебя. «Сегодня днём в Лондоне состоялось заключительное заседание по делу Уилбура Хартфорда, магната, владельца компании Hartford Roses. Хартфорд обвинялся в убийстве Костии Армак в августе 2011 года, а также в покушении на убийство своего сына, Беллами Хартфорда и его друзей Финна и Найджела Коллинза. Помимо этого, мистеру Хартфорду вменялось в вину признание недееспособности его дочери Александрии Хартфорд, лишение ее прав собственности и умышленном совершении мистером Хартфордом незаконных действий, направленных против личности, а также свободы человека. Напомним, что с августа 2011 по апрель 2012 года, а также в июле 2019 года мисс Хартфорд находилась на принудительном лечении в клинике Эмметшира. Следствие выяснило, что мистер Хартфорд угрозами принудил свою дочь лечь в клинику. Александрия Хартфорд, которая известна, как художница Хеда, также лишилась всех прав на свою собственность и потеряла все картины, кроме тех, что уже были проданы. Установлено, что по требованию мистера Хартфорда-старшего его рабочие сожгли все материалы и картины из мастерской Хеды. Суд над Хартфордом длился ровно две недели и закончился сегодня, 15 августа 2019 года. Магната признали виновным в организации предумышленного убийства, а также организации покушения на убийство трёх человек, вовлечение в преступную деятельность других людей (напомним, что исполнителем убийства Костии Армак был личный телохранитель и начальник охраны мистера Хартфорда Телониус Джаха, суд над которым состоится позднее) и умышленном совершении незаконных действий, направленных против личности, а также свободы человека. Приговор суда — пожизненное лишение свободы с конфискацией имущества. Подсудимый был взят под стражу сразу же в зале суда. После суда огромная толпа журналистов собралась у здания, и мисс Александрия Хартфорд вместе со своим адвокатом сделала публичное заявление…» Кларк стояла у машины, с лёгким раздражением глядя на огромную толпу журналистов, толпящихся у здания суда. Беллами уехал раньше, а ее отпустили почти сразу после того, как она дала показания, и, вспоминая этот момент, она не могла сдержать нервной дрожи. Несмотря на то, что адвокат Лексы подробно разъяснил ей, что именно стоит, а чего никак нельзя говорить, во время перекрестного допроса возникло несколько неловких моментов. Ее спросили о том, какое отношение она имеет к мистеру Хартфорду, и она ответила: — Я была невестой его сына. Мы собирались пожениться, но расторгли помолвку. — Почему это произошло, мисс Гриффин? — Мы с мистером Хартфордом-младшим расстались по обоюдному согласию. — Какие отношения вас связывали с дочерью мистера Хартфорда, Александрией? Кларк взглянула на мистера Хартфорда, сидевшего на скамье подсудимых: во все время ее выступления он даже не посмотрел в ту сторону, где она находилась, лишь презрительно кривил губы и постукивал пальцами по столу, изучая что-то за окном; на Лексу, такую строгую в своем черном костюме-двойке и белой блузке, подчёркивающей бледность красивого тонкого лица, затем на адвоката защиты — холеного малого с постоянной, словно приклеенной улыбкой, и ответила: — Мы с мисс Хартфорд близкие друзья. — Почему мистер Хартфорд хотел, чтобы вы подписали запрет на приближение к кому-либо из членов ее семьи? — спросил адвокат. Кларк пожала плечами. — Вероятно, потому что он считал, что я плохо влияю на мисс Хартфорд. Он видел во мне угрозу своей власти над ней. Это не были слова самой Кларк, адвокат Лексы мистер Титус велел ей говорить так, чтобы избежать скандала еще и в области личной жизни Лексы. Хватало и того, что следствие раскопало всю правду об отношениях Костии и Лексы, и сомневаться не приходилось — вскоре это просочится в газеты. Потому, стоя у машины в ожидании Лексы Кларк с тревогой думала о том, что пришлось пережить возлюбленной, пока суд тряс перед всеми ее грязным бельем, задавал неудобные вопросы и выяснял страшную правду. Толпа журналистов, притихшая в ожидании, зашевелилась, загудела, а потом произошло какое-то движение, и Кларк, задирая голову, увидела, что из дверей здания выходит охрана, сдерживающая напирающих со всех сторон журналистов, а затем Лекса и ее адвокат. Гул и шум голосов заглушили городские звуки, защелкали фотоаппараты, Лекса спустилась в центр большой лестницы, ведущей от здания суда, остановилась и сложила руки за спиной, приподнимая подбородок. Десятки микрофонов тут же потянулись к ней, и Кларк, глядя на спокойное лицо Лексы, не могла не восхититься ее самообладанием. Она не видела Кларк, а смотрела куда-то вдаль, поверх голов, и была как никогда прекрасна. Высоко зачесанные волосы делали ее лицо ещё изящнее, розовые губы были слегка приоткрыты, большие зеленые глаза сверкали спокойным сдержанным огнем. — Мисс Хартфорд, вы рады, что ваш отец понесет заслуженное наказание? — Я рада, что все кончилось и справедливость восторжествовала, — бесстрастно ответила Лекса. — Мисс Хартфорд, вы вернётесь к занятиям живописью? Правда ли, что отец сжёг все ваши картины? — Да, — кивнула Лекса. — Я, несомненно, вернусь к живописи. И да — отец действительно уничтожил большую часть моих картин. Приказал уничтожить. Со всех сторон посыпались вопросы о суде, о приговоре, о Хартфорде, и порой Титус, который, наверное, видел, как устала Лекса, перехватывал инициативу и отвечал за нее. Кларк уже вся извелась, она пыталась поймать взгляд Лексы, но та упорно смотрела поверх голов, и журналисты все напирали, задавая все новые и новые вопросы. — Мисс Хартфорд, ходят слухи, что убитая девушка была вашей любовницей, это правда? Ее убили поэтому? Кларк сжала руки в кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы кинуться в толпу и силой увести Лексу от наглых журналистов. Титус что-то зашептал на ухо Лексе, но она остановила его и галдящих вокруг папарацци, подняв высоко в воздух правую ладонь. В тот же миг вокруг воцарилась полная тишина. — Да, это так, — сказала Лекса спокойно, глядя в объектив камеры. — Мой отец убил Костию Армак, потому что она была моей любовницей. И спустя секунду вся эта огромная толпа загудела, зашумела, но Лекса уже увидела Кларк, и на ее лице отразилось такое облегчение, что Кларк не сдержалась — она быстрым шагом пошла к толпе журналистов, чтобы встретить Лексу у подножия лестницы и увезти ее подальше от этой кучи стервятников. Какой-то папарацци, семенящий рядом с Лексой, начал задавать ей новый вопрос, но она смотрела только на Кларк, и, хотя не улыбалась, шла быстро и целенаправленно, сопровождаемая двумя охранниками и Титусом, и, когда журналист закончил, ответила ему, хотя абсолютно не слушала, о чем он ее спрашивал: — Да. Он удивлённо застыл, опустив руку с микрофоном, а Лекса уже подошла к Кларк, обожгла пристальным взглядом, но не сказала ни слова, и под прицелами камер и фотоаппаратов они сели в машину, захлопывая за собой двери. — Все нормально? — спросила Кларк, когда автомобиль тронулся, и в окне замелькали улицы, прохожие и редкие деревья на обочинах. Лекса посмотрела на нее и едва заметно улыбнулась. — Да. — И что будет теперь? Лекса пожала узкими плечами под своим щегольским черным пиджаком от Гуччи. — Спорю, что завтра Твиттер будет пестреть вопросами и догадками, кто эта блондинка, с которой ты уехала в неизвестном направлении… — с горечью сказала Кларк, глядя в окно. Лекса усмехнулась. — Я только что совершила каминг-аут перед всей Великобританией, а ты волнуешься, что тебя назовут «неизвестной блондинкой», с которой уехала Лекса Хартфорд? — Да нет, — Кларк потянулась на сиденье и крепко сжала ее руку. — Мне все равно, что они скажут. Лекса помолчала, а потом ответила на пожатие, и их пальцы медленно переплелись. — А что будет теперь с Хартфорд-Хаусом? — чуть погодя спросила Кларк, словно вспомнив о чем-то. В этот момент машина круто завернула, и ее бросило влево, на дверцу, но Лекса не выпустила ее руку. — Это будет решать Беллами, — отозвалась она, приподнимая подбородок. — Я больше никогда в жизни не хочу видеть этот дом. Кларк резко повернулась к ней. — Значит, ты хочешь остаться со мной? В Лондоне? — нерешительно спросила она. Лекса улыбнулась и, потянувшись, нежно убрала с ее лба выбившуюся из прически прядь волос. — Я просто хочу остаться с тобой. Неважно где, в Лондоне или в другом месте. Кларк полной грудью вдохнула свежий воздух, струящийся в полуоткрытое окно, а потом посмотрела на затылок шофера, на дома и прохожих и ещё крепче сжала теплую ладонь Лексы: — Хорошо. Тогда поехали домой.