Крик

       Три дня почти полной неподвижности, без возможности сделать хоть что-то самостоятельно — сводили с ума.       Хигучи ненавидела всё в этой комнате — от давящего белого потолка до пошарпанной мебели, что ночью создавала уродливые силуэты, преследующие её до самого утра. Когда она была на грани сна и реальности, изнеможденное перманентной физической болью сознание придавало теням и очертаниям предметов пугающие образы. Бестелесные фантомы душили её, сердце заходилось безумным хорьком, грозясь сломать уцелевшие рёбра. Из раза в раз резко сбрасывая полудрёму и пытаясь заставить себя дышать, она хотела разрыдаться и молить высшие силы о пощаде, чтобы эта пытка закончилась. Ужас отступал лишь для того, чтобы вернуться завтра.       Её храбрый рыцарь в теле маленькой принцессы, обычно только заслышав рваное дыхание или же слабые стоны, неизменно прибегал к ней на спасение, вытаскивая из пучины отчаяния своими тёплыми родными руками.       Кунико Хигучи было всего пятнадцать лет, но она пережила столько трагедий, сколько не каждому человеку выпадает за жизнь. Когда она видела вечно невозмутимую, никогда не показывающую боли и не просящую помощь Ичиё в таком состоянии, её охватывала холодная ярость. Она часто поднимала вопрос об уходе из Портовой Мафии или хотя бы о переводе в другое подразделение, но всё без толку. За это Кунико презирала Акутагаву Рюноске всеми фибрами души, но ещё больше она презирала себя. За своё бессилие, за тот комфорт, фундаментом которого стали ежедневные жертвы старшей сестры. Девушка была уверена, что, если бы не они, сестра бы зажила хоть сколько-либо нормальной жизнью. Любовь к своим жертвам была крестом, который та несла и который грозился её погубить.       Ичиё знала об этом, однако не могла признаться в своих наблюдениях самой себе, и ей оставалось только безмолвно наблюдать за своей младшей сестрой, как та наблюдала за ней. Сама она, подумав об этом, едва провалилась в сон, как вдруг цветочный узор на стенах принял очертания мохнатых пауков. Ичиё чудилось, что гадкие существа уже начинают ползти по ней, она ощущала мерзкое щекочущее чувство в ногах и попыталась сбросить одеяло, но ни один мускул не дрогнул. Тело оцепенело, из легких вышибло воздух, ей было так страшно, что она не могла заставить себя сделать вдох. Хигучи казалось, будто она умирает и вынуждена смотреть на это со стороны, не в силах предпринять что-либо. Она закричала. Громко. Безнадёжно. Пелена слез застелила ей глаза, Ичиё перестала понимать, где она и что происходит, были только она и её ужас.       Через тернии истерики пробился чей-то напряженный голос, упорно повторяющий её имя. Он был мучительно родным, жутко громким и запредельно далёким. Холодное прикосновение к щекам подарило ощущение безопасности, кто-то действительно был рядом и звал её. И она пошла за своим крысоловом*; с трудом сфокусировав зрение, Хигучи увидела Рюноске. У его бледного лица было неизвестное ей выражение, что-то между удивлением и испугом. Не знай она его лучше, сочла бы это за беспокойство. Неожиданно всё стало таким сюрреалистичным, мозаичным и размытым.       — Словно настоящий, — слабо пролепетала Ичиё, закрывая налившиеся свинцовой тяжестью веки. — Интересно ты мой кошмар или наваждение?       Последние слова она сказала так тихо, что вполне реальный из плоти и крови Акутагава еле разобрал их. Достав белоснежный платок с вышитыми красными ликорисами в уголке, он аккуратно стёр дорожки слёз с её заплаканного лица и прошептал ей на ухо:       — Проснешься и выяснишь, а пока засыпай.       Грустная улыбка тронула уголки её искусанных губ, дыхание выровнялось, и Хигучи наконец-то смогла придаться царству Морфея. Рюноске устало плюхнулся на стоящий возле кровати стул.       «Что, чёрт возьми, вообще произошло?!»       После разговора с Накахарой он решил прислушаться к его совету и навестить Ичиё. Ему следовало всё обсудить с ней ещё тогда в больнице, но он не смог. Он убедил себя, что сделает это позже, что всему виной ущемлённая гордость. Самообман чистой воды. Глубоко внутри себя Акутагава прекрасно понимал, что он боялся. Боялся её реакции. Боялся, что это будет последней каплей и она уйдёт. Потому что он не верил, что на свете существует человек, готовый простить всё то, что произошло с ней по его вине. Её присутствие рядом с ним стало его привычкой, при этом Ичиё не принадлежала ему. И это было странно. Рюноске всё ещё считал её слабой и раздражающей, но он не хотел для себя другого партнёра.       В тот момент он стоял уже минут пять под её дверью, когда чуткий слух уловил женский крик. Его сердце ещё не успело уйти в пятки, худшие сценарии не пронеслись в его голове, ведь он был бешеным псом Портовой Мафии, и та самая дверь квартиры через мгновение уже грустно свисала на петлях.       Оставив невидимую тьму на стене, кроваво-чёрные шипы Расемона вернулись к своему хозяину. Подумал ли Акутагава, как это опасно в его ситуации? Ему было плевать.       Когда брюнет прошёл в комнату и лихорадочно осмотрелся в поисках источника угрозы, то увидел лишь рыдающую Ичиё, которая, будучи в плену своей паники, не заметила его появления. К сожалению, в образовательную программу Дазая и Мори не входило умение поддерживать и успокаивать людей. Рюноске был в откровенном замешательстве. Его ассистентка ревела лишь при двух ему известных обстоятельствах: потому что она переживала за него и потому что он сам осознанно довёл её. В обоих случаях он не считал необходимым что-либо предпринимать.       Сейчас же всё было несколько по-другому. Он не придумал ничего лучше, чем повторить то, что делала сама Ичиё, когда у него были приступы. Акутагава даже немного загордился собой, заметив, как она приходит в себя. Однако его самодовольство было быстро разбито вдребезги.       «Кошмар? Неужели она начала меня бояться? — уязвлённо подумал юноша, — А как иначе… Я чуть не убил её дважды только за последний месяц. Надо быть либо безумным, либо глупым, чтобы после такого не избегать меня. Может, мне не стоило сюда приходить», — угрюмо заключил он.       Разглядывая умиротворённую сопящую Ичиё, Рюноске невольно вспоминал, как меньше двух недель назад они свободно болтали в больнице, теперь казалось, словно между тогда и сейчас пролегла целая эпоха. У него имелись интересы за пределами Порта, просто он никогда не делился ими — это было как будто неуместно при работе в мафии. Да и он так сросся с одиночеством, что мысль поделиться частичкой своей рутины была лишней. Однако после того вечера с Хигучи — разговоров о книгах, фильмах, политике — что-то неприятно зудело внутри каждый раз, когда он был категорически несогласен или же наоборот солидарен с чем-то. Он возжелал быть услышанным, и это его раздражало. Существовать проще, чем жить.       Маленький принц, уютно устроившейся в своём тесном мирке, не обратил внимание, как в нём расцвела капризная роза.

***

      — Нацуко, боже мой, ты в порядке? — Звонкий девичий голос разнёсся по комнате подобно грому среди ясного неба.       Акутагава лениво разлепил глаза и сразу же почувствовал тянущую боль в пояснице. Сон настиг его исподтишка, оставив в весьма нелепой позе: между стулом и постелью Ичиё. Корпус был бессильно наклонён вперёд — лбом он прижался к краю матраса, а сложенные перед ним руки лежали на внешней стороне её укрытого тонким одеялом бедра.       «Она же живёт с сестрой, совсем забыл про это, — невозмутимо подумал про себя Рюноске, пока медленно разгибал спину. — Нацуко? Прозвище, что ли?»       Тем временем ошарашенная Ичиё намеревалась притвориться спящей, будто бы кто-то в радиусе квартала мог не услышать визг Кунико.       «Он и вправду здесь, мне не причудилось это. И он держит мою …» — она зарделась при мысли о том, где именно были его ладони. Может быть, менее влюбленный человек и не заметил бы, но для неё даже такой мимолётный контакт был важен.       — Со мной всё хорошо. Что случилось, милая? — нежно спросила Ичиё, а после уже суровым тоном добавила. — Акутагава-сэмпай, что вы тут делаете?       Она не знала, как к этому относиться и чего ждать от его появления у неё дома; с одной стороны, Хигучи была на седьмом небе от счастья, с другой — всё ещё была, мягко говоря, обижена за то, что он прилюдно назвал её шлюхой, а после чуть не убил. Серьёзное оскорбление, не так ли?       — Дверь в квартиру выломана, я испугалась, что с тобой что-то случилось, — залепетала Кунико. — Да и его я не ожидала увидеть здесь.       Ичиё посмотрела на них с Рюноске так строго, что оба поняли, почему та занимает руководящую должность в Портовой мафии. Пока старшая Хигучи отчитывала младшую, за то, что той не было так поздно вечером дома, Акутагава в ожидании своей очереди с любопытством рассматривал вторую.       Она была совсем не похожа на Ичиё, с её светлыми волосами и острыми подбородком. Кунико казалась немного ниже ростом, чем её сестра, и была шатенкой с округлым лицом. От цепкого внимания Рюноске не ускользнуло, что та сослалась на него, словно они уже были знакомы. Это подогрело охватившее его жгучее ощущение, что он уже встречал этого ребёнка. Почему-то в голове невольно всплывал образ белобрысого мальчугана из его банды в трущобах.       «Он приводил пару раз с собой свою сестрёнку, они ещё вроде с Гин подружились. Пацан наверняка умер вместе с остальными, а девчушка не выжила бы одна в таком месте. Скорее всего, обычное совпадение».       Смерть мальчика по-прежнему оставалась загадкой: среди остальных трупов он не нашёл его тела, но и живым его не довелось увидеть.       — Кунико, будь добра, помоги мне сесть и сделай нашему незваному гостю чай. Две ложки сахара, без молока, — закончив бранить сестру, изнемождённо попросила Ичиё, переключая сосредоточенный взгляд Акутагавы назад на себя.       — Я сам помогу тебе, — не терпящем возражения тоном, отозвался брюнет. Никто не рискнул ему перечить, но маска Хигучи, пытающейся держаться холодно и отстранённо, дала трещину.       «Я же твердо решила, что перестану быть размазнёй рядом с ним. Почему опять растекаюсь, как грёбаное желе? Не удивлюсь, если он предложил это из каких-то своих рациональных соображений, а я тут уже достраиваю десятый воздушный замок».       Но из желе ей предстояло превратится и вовсе в лужицу. Акутагава крайне осторожно приподнял Ичиё одной рукой за талию, стараясь не задеть сломанные кости, второй поправил подушку, после чего неспешно опустил, облокотив её спину об изголовье кровати. С каким-то неясным для себя удовольствием он отметил пунцовой оттенок её шеи и учащённое сердцебиение, будто бы свои действия лично его самого совсем не взволновали. Слегка откашлявшись, он хрипло произнёс:       — Я оплачу ремонт или покупку новой двери.       — Конечно, вы всё оплатите, вы же её и сломали, — нервно фыркнула в ответ Ичиё. — Почему вы просто не подождали или не ушли?       Рюноске удивлённо выгнул бровь, вопрос показался ему откровенно глупым.       — В отличие от меня, ты не дала мне ключи от своей квартиры. Я услышал крик и подумал, что тебе нужна помощь, но в следующий раз обязательно дождусь, когда меня пригласят, — беззлобно поддел он её.       Хигучи почувствовала, как по телу разливается жар. Даже в самых смелых мечтах ей не доводилось представлять, что её чёрствый сэмпай ворвётся к ним в дом, а затем будет успокаивать её во время панической атаки. Поведение начальника повергало её в полное недоумение. В лучшие дни их знакомства он был просто безразличным — таким чутким она видела его лишь изредка, да и то только с Гин.       — Я ваш телохранитель, мне положено иметь доступ к вашему жилью.       — Думаю, нам давно пора признать, что «охрана» меня не входит в твои компетенции.       Волна неконтролируемого раздражения накрыла Ичиё с головой, сводя всё её смущение и нежный трепет на нет. Пренебрежение было для неё подобно красной тряпке для быка. Она делала свою грёбаную работу хорошо. И ей осточертело вечное неуважение и снисхождение со стороны всех и вся.       — Ах, точно. — Карие глаза недобро блеснули. — Во время собрания вы предложили расширить эти самые компетенции. Уж простите, я сейчас не в состоянии выполнять эти свои «новые» обязанности.       Акутагава сначала опешил, не сообразив, что именно имела в виду его подчиненная, но когда понял, был озадачен еще сильнее.       — Я тебя дважды чуть в могилу не отправил, а ты обижаешься на это? — непонимающе спросил он.       У Хигучи не было цензурных выражений. Она смотрела на своего обожаемого сэмпая, и на ум ей приходило только одно слово: «Кретин».       «Похоже, Кайко был прав, и он действительно недиагностированный аутист, а я душевнобольная. Отличный дуэт».       — Задевает ли меня, что вы публично на важном собрании сказали, цитирую, дословно: «Думаю, если бы она стала моей любовницей, от неё было бы чуть больше толку»? — Ичиё скривила рот в контуженную улыбку и добавила: — Первую попытку устранить столь очевидно никудышного сотрудника я вам прощаю ввиду ситуации с Расёмоном.       В других обстоятельствах Рюноске бы, наверное, уже взбесился, нагрубил и ушёл. Парень на левом плече гаденько шептал ему, что выживает сильнейший и жалость — удел бесхребетных, его коллега на правом услужливо привел все те случаи, когда он бесславно сдох бы, если бы не забота Хигучи. Как итог, все его рассуждения опять свелись к простому и болезненному выводу:

«Мне нужна Хигучи Ичиё».

      — Слушай внимательно, потому что я повторю это один раз. Я заволновался, когда ты опоздала, — он провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую маску. — Твою мать, ты же всегда пунктуальна. Потом ты заявилась под ручку с шавкой Чуи и несла какую-то чушь про перепутанное время, но когда ты начала огрызаться, что-то внутри меня щелкнуло, — Акутагава сделал небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями. — Не пойми меня неправильно, я совру, если скажу, что не хотел поставить тебя на место или прибить в фигуральном смысле, но то, что произошло, это правда был не я. В здравом уме, я бы никогда не использовал на тебе Расёмон. Насчет сравнения с эскортницей — я погорячился. Ты очень хорошо работаешь, Хигучи.       Ичиё молчала. Долго. Рюноске перестал пристально изучать свои колени и снова посмотрел на неё. Она мёртвым затравленным взглядом смотрела в потолок. Лучше бы плакала. Как там говорилось, ад — это другие? Тогда Акутагава Рюноске был её личным адом. Она должна была радоваться, но не могла. Хигучи слишком ярко почувствовала, насколько зависит от его мнения, он мог одной фразой отрастить ей крылья, а следующей отправить в самые глубины ада. Его одобрение стало для неё наркотиком. Теперь его извинения и крохотная забота показались ей удавкой, закинутой на шею.       Потому что одно его неосторожное слово — и эта петля затянется.