непрочитанные письма

— Прекрати пялиться, — одергивает Джемина рядом сидящий на подоконнике в коридоре университета Ренджун. У Джемина нежность и отвратительная ревность в груди. И эти эмоции Ли Джено — из параллельной группы — вызывает одним лишь своим присутствием. Заставляет сердце биться чаще, сигареты курить и мечтать о нем. Хотя Ли недостижимый. Да и сам Джемин не особо старается достичь парня-мечту каждой девушки — теперь и его маленькую мечту. Джемин предпочитает просто игнорировать непонятные удары сердца, сбивчивые и неумолимо продолжающиеся. Он предпочитает отрицать тот факт, что Ли вызывает у него чувства такие, которых не вызывал никто прежде. Предпочитает наблюдать со стороны, издалека, обманывая самого себя, утверждая, что совсем случайно загляделся на парня в коридоре университета, на скучной паре или возле. Случайно. Джено так же совсем случайно надломил что-то в Джемине, и тот теперь себе места найти не может. — Я не пялился. — Ну, конечно, — закатывает глаза Хуан, продолжая рассказывать о какой-то тусовке в ближайшие выходные, но Джемин уже не обращает внимание. Он продолжает взглядом сверлить Ли Джено. ; Джемин прогуливается по ночному городу. Из наушников доносится незамысловатая песня о разбитом сердце. У Джемина сердце разбитым не было — может, только совсем немного. Хотя другим, наверное, разбивал и продолжает разбивать, и от этого на душе неприятно — что-то покалывает и воет. Тусклый свет придорожных фонарей освещает улицу призрачно. На одиноких улицах ни души: ни людей, ни машин. Один только Джемин, смотрящий на погруженный в иную реальность ночной город, прокручивающий в голове снова и снова ранее сказанные Ренджуном слова. ; — Ты влюбился, — говорит сквозь тишину Хуан, самый близкий (и единственный) друг. Он запивает эти слова пивом, сидя на крыше дома. Джемин смотрит на того немного удивленно. Ренджун же этого взгляда избежать пытается, будто от самого Джемина старается скрыться. Каким-то образом Хуан понимает джеминову натуру слишком хорошо и чутко, даже лучше самого На. У Ренджуна какая-то улыбка с горечью и досадой непонятной в уголках губ, когда он вновь переводит уставший взгляд на Джемина. У него солнце потухает в глазах такое же, как и закатное, — слегка печальное, но невероятно красивое. И На понять не может — почему. Уши и щеки друга краснеют (Джемину думается, что от алкоголя, наверное). Взгляд цепляется за ренджуновы пальцы, неловко мнущие футболку, и губы, судорожно пытающиеся слова произнести, но никак у него не получается воспроизвести их звуком. А Джемин, к сожалению, по губам читать не умеет. — Я… — Хуан из себя слова пытается выдавить, но безуспешно. Он только смотрит туда, где огни ночного города зажигаются, чтобы только не на Джемина. А у того что-то ноет внутри от тоски, съедает заживо, но понять не может почему. Ренджун на глазах розовыми лепестками рассыпается, а у Джемина внутри засохшие кусты — и ничего больше. ; Джено у Джемина даже во снах поселился. Джемин ненавидит и любит Джено так же сильно, как и отвратительные сигареты, которые непременно скуривает одну за другой. Смотрит со стороны на Джено всюду, куда бы не пошел. Даже там, где его нет. Д-ж-е-н-о — по букве, по слогу. Оно застывает на кончике языка так и несказанным, как и тысячи других слов. А еще Джемин не верит в любовь совсем, не верит в чувства или сердечные желания, но сейчас расцветает от одних лишь этих мыслей. На нравится сидеть на стадионе за университетом после пар, когда там пусто, с сигаретой в руках и музыкой из плеера; только изредка там в этот час кто-то пробегает или бросает мячи друг другу. У него в наушниках — что-то мечтательное и одновременно грустное. Небо пастельно-голубое, клубнично-розовое, а облака кремовые, сливочные, а в них апельсином тонет оранжевое солнце. Джемин натягивает джинсовку, пытаясь скрыться от прохладного вечернего майского ветерка, и напевает песню себе под нос, играет на струнах воображаемой гитары, к которой не прикасался уже пару лет. Джемин каким-то неожиданным образом обнаруживает себя и Джено вместе на пустующем футбольном поле. В одиночестве. Один на один. Как смертельная дуэль. И даже если бы у Джемина в руках был револьвер, единственным вооруженным тут все равно был бы Джено. Со своим прожигающим взглядом, со своими чертовски привлекательными растрепанными волосами и в привычных потрепанных кедах. И до жути уютный, хотя Джемин даже толком не знает его; но он, как дом. Джемин проводит по своим розовым, уже смывшимся до персикового, волосам и пытается взглядом найти место, где можно скрыться от этой приближающейся угрозы по имени Джено. Угрозы, способной расколоть его напополам, сломать, разбить и не заметить, как маленькую букашку под ногами. Но поздно. Слишком поздно. — Есть сигареты? — немного беспечно, как с другом. И Джемин тянется к рюкзаку, достает свои душащие и надеется, что тот уйдет сейчас же. Но он садится рядом, почти вплотную, кидает свой рюкзак неподалеку и смотрит туда, где небо встречается с землей, где солнце уже скрывается из виду. А Джемин и не знает, что делать. И уходить не спешит, и двинуться не может, даже вздохнуть; время замедляется, и дым из уст Джено, как в слоумо. — Можно послушать? — кивает Джено на плеер с наушниками, а Джемин не понимает ничего. Наверное, сон. Джено включает музыку, а у Джемина она останавливается где-то в грудной клетке и разом взрывается оркестром. Джемин не считает себя каким-то не таким по сравнению с другими — в университете он очень даже популярен — но вот рядом с Джено он меркнет, чувствует себя, как ребенок рядом со взрослым, как подросток на первом свидании. У Джемина ведь этих чертовых свиданий было много, так почему сейчас все так происходит? Да и не на свидании они вовсе — это их первые взаимные слова за последние месяца три, с момента, когда На врезался в него на физкультуре. На смотрит себе под ноги, стараясь не глядеть на Джено (но тяжело так выходит). Крутит в руках пачку сигарет и проклинает их, что не закончились они в самые неподходящий момент, как всегда. А может, благодарит. Сам с трудом осознает мысли. — Мне пора, — протягивает Джено плеер обратно и, кажется, улыбается незаметно. Он пальцами своими успевает коснуться немного джеминовых, и следы эти горят пламенем алым. Джемин прикасается к ним и тепло чувствует. Когда На взгляд поднимает, то юноша уже скрылся дымкой из виду. Джемин смотрит туда, где небо встречается с землей, где уже малиново-фиолетовым светом отливает скрывшееся из виду солнце. Кидает сигареты обратно в рюкзак и клянется, что никогда курить больше не станет. ; «Ты влюбился», — как заевшая пластинка, повторяется вновь и вновь. Джемин искренне надеется, что вчерашний день не был ничем большим, чем слишком реалистичным сном — результатом слишком яркого воображения. Так ведь легче жить, когда далеко и недостижимо, чем совсем близко, но все равно запредельно далеко. Худшее — это надежда, когда ее быть не может. Джено — между строк скучных книг. На кончике языка искрами шампанского. На коже огоньками танцует. Джемин в уголке тетради выписывает имя его, ноты черкает к неизвестной ему песне и трепетно выводит каждый штрих, будто соединяет координаты звезд в созвездия — немыслимые узоры. ; Джемин снова приходит на поле этим вечером, как и вчера, как и позавчера, как и последние года полтора. Трава, не успевшая толком вырасти, сохнет на газоне. Лучи солнца вечернего, когда из-за облаков выглядывают, обжигают эту зелень, которой влага нужна. Надеяться, что Джено там не будет, Джемину (не) хочется сильно.Но он и в этот раз приходит. Все так же просит сигарету, которые отныне На не курит, а лишь в рюкзаке держит «на всякий случай». Например, для Джено. И вновь эта волнующая тишина, ветерок пробегающий по жухлой траве и тучки, сквозь которые безуспешно солнце закатное пытается пробиться. И вновь этот чертов Джено, который чувства, именуемые «любовью» вызывает. Дождь мелкими холодными каплями падает на кожу, морозит неприятно, но оживляет, из транса выводит. Джемин в какой-то момент понимает, что вплотную стоит к Джено под навесом, прячась от дождя. И лучше бы сейчас его молния поразила, чтобы это все не происходило. ; Футбольное поле теперь становится постоянным местом (почти безмолвных) встреч Джемина с Джено. Он ждет его с тренировок, смотрит туда, где небо с землей соприкасается, и пытается увидеть то, что Джено так внимательно разглядывал. Джемин не упускает возможности и на Джено заглядеться: на всего угловатые черты лица, на небольшой шрам у брови и глаза, в которых тяжело не утонуть. Майские дни идут навстречу горящему июню. Джемин чувствует тепло это в вечернем ветерке. Оно от Джено. Он лето. Он жар. Джемин же идет навстречу своей смерти по имени Джено. ; Джемин терпеть не может, когда Джено проявляет внимание к кому-то другому, кроме него. И он боится, что в один из дней он вновь не придет к нему и не сядет рядом на трибунах, больше не попросит сигарету и не посмотрит на закат. Признавать это так не хочется, но приходится. Резко, в один какой-то миг, все песни становятся о Джено. Каждая песня в плейлисте — частичка него. Даже собственные песни о нем. Джемин не знает его совсем, но песни пишет. Джемин не знает его совсем, но нежные чувства испытывает. Джемин не знает его совсем, но полюбил бы его. Джемин не знает его совсем, но был бы не против, если бы тот разбил ему сердце. ; В один этих дней на поле у Джемина выпадает совсем случайно тетрадь с нотами и словами песен из открытого рюкзака. Джено смотрит на того, поднимая ее с земли, будто спрашивает: «Можно?». Джемин кивает в ответ, а Ли рассматривает увлеченно ее содержимое, пальцами проводит по строкам, по нотному стану. Если бы только эти пальцы прошлись по коже Джемина, то распороли бы ее. — Споешь эту? Неожиданная просьба после долгих минут молчания повисает в воздухе. У Джемина внутри что-то переворачивается, сжимается до мельчайшей точки, готовое в любой момент расшириться, поглотив все его существо. Джено смотрит этими своими глазами, как щенок, а Джемин тонет и отказать никак не может; только откашливается слегка и неуверенно начинает петь. Строки мелодией негромкой по воздуху разлетаются. Эта музыка — в крови — она из души прямиком. Джено смотрит так, будто понимает слова джеминовы, будто знает, что чувствует он. От взгляда его по коже мурашки пробегаются, и слова к песне вылетают сами по себе. Когда Джемин петь заканчивает, Ли смотрит все так же и улыбкой одаривает — что-то необычное от него. — Можно тебя до дома провести? — спонтанное, полушепотом, полукриком. У Джемина весь мир разом тормозит и застывает только на глазах Джено, в которых он тонет, тонет, тонет. ; Джемин за недолгую прогулку узнает, что на деле Джено вовсе не такой уж мрачный. У него есть три кота, он любит смотреть на звезды и вообще просто ребенок — вот только каждого человека жизнь бьет по-своему, впивается зубами крепко и высасывает силы. Так же и с Джено, который темный от каких-то непонятных Джемину обстоятельств, но он и не стремится узнать — даже одного лишь взгляда только ему направленного достаточно. А еще он курит те же сигареты, что и Джемин (курил). И они ему чертовски идут. Джемину говорить о том, что они уже давно мимо его дома прошли, совсем не хочется. Ему нравится быть рядом с Джено. Нравится слушать его редкие фразы. Нравится его голос. Нравится, как он по-кошачьи щурится, когда улыбается. Он весь ему нравится, потому что чувства трепетные вызывает. Они только у безлюдного переулка тормозят в месте, которого Джемин даже и не знает. Солнце огнем разжигается за горизонтом, отступает, предоставляя место сумеркам и последним золотистым лучам, скользящим по крышам зданий и витринам небольших магазинчиков, кофеен и булочных. Джено молчит, как и Джемин; смотрит, не отрывая взгляд. Джемин же куда-то глядит в сторону, туда, где небо, солнце, пожар, воцарившийся над городом красками лета. От ветерка прохладного по коже мурашки пробегают стадом. — А давай поцелуемся? — звучит пронзительно, когда Джемин смотрит на горизонт и все еще пытается увидеть то, что видел Джено в этом горящем закате. А теперь видит его глаза, и все разом становится на свои места. Слышит его голос, и все остальные звуки перестают иметь значение. Лучше бы он песню попросил спеть или прыгнуть с крыши — и то было бы лучше. Джемину сбежать хочется, но не получается. Да и не получится никак, потому что кончики пальцев Джено уже кожу режут ему на запястьях — заставляют сиропом истекать. До смерти. Он на коже — опаляющее дыхание и шелковые прикосновения. На своих губах чувствует вкус апельсинов и тех самых душащих сигарет. Но сейчас от них наоборот дышит невероятно легко и свободно, потому что губы чужие, как кислородная маска. Вишневый поцелуй. Легкий от сигарет. Сладкий от боли. Нежный от страсти.Джемин тянется еще и еще.Он будто дыма серого касается пальцами, по скулам проводит мимолетно — почти режется. Дыхание жаркое. Свое имя слышит — и не знает по-настоящему или лишь в фантазиях. Влажный след, тающий липким сладким мороженым, остается на губах от мимолетного. Разом мир преображается, картинка, прежде искаженная, становится яркой, правильной. Джемин целовался до этого множество раз, но этот особенный. Он такой, словно до этого Джемин и не ощущал мир вообще, будто чувств и не было, — родился заново. Джено самыми уголками губ улыбается немного смущенно, в глазах по-детски искорки скачут, горят, и уши его краснеют немного. А у Джемина непроизвольно совсем сердце останавливается, хоть прямо тут падай и умирай. Джено — мимолетная страсть? Джено — яркое пятно? Джено — кислородная маска в мире, в котором недостаток воздуха? Главное — теперь не упустить момент. И Джемин совсем не намерен его каким-либо образом потерять: тычется носом о чужой нос неуклюже немного, хихикает и вновь к губам (не)чужим льнет. В этих переулках незнакомых какая-то таинственная магия: у Джемина сразу храбрости стало немерено много, и чувства ключом бьют. Любовь это или нет — На абсолютно ни в чем уже не уверен, но эти чувства и мысли игнорировать отныне не намерен, как и существование Джено, который прямо здесь и сейчас — только для Джемина. Джемин каждую песню готов ему посвятить и секунду своей жизни. Да нет же — этого мало– целый свой мир и чуточку больше. Джемин отныне каждое «привет», «пока», «прости», «ты как?», «можно тебя до дома провести?», «а давай поцелуемся» коллекционирует, как самые ценные драгоценности. Потому что Джено — сокровище, которое он наконец-то нашел и пока что не готов терять. Не в это лето. Не в этот год. Не в этой молодости. Не в этой жизни.