непрочитанные письма

chen — beautiful goodbye

— Эй, только не забывай про меня, хорошо? — произносит на прощание Джемин с натянутой улыбкой — такой теплой, нежной. Но только в ней нет того привычного счастья. Он обнимает крепко так, будто в последний раз (а может, и правда в последний?). И у Джено слова собираются комом в горле, но не вылетают, а только дышать мешают. Они застывают так и несказанными, замерзают тонкой корочкой льда на сердце. А Джемин близко-близко. Он что-то на ухо произносит такое, от чего мурашки по телу пробегают, но Джено уже и не помнит, что это за слова такие. Джемин на губах его оставляет поцелуй такой мимолетный, что кажется, словно его и не было, — призрачный. Он испаряется. А вместе с этим поцелуем испаряется и сам Джемин, как и четырнадцать вместе проведенных лет. ; Они сидят в тени плотной кроны дерева, под которым они еще с детства привыкли проводить жаркие летние дни. Обжигающие лучи солнца сюда никак не смогут добраться — только самым поздним вечером, когда они уже не горячие, а теплые, ласкающие заботливо. — И чем тебе запомнится это лето? «Цитрусовыми лимонадами, яркими цветами и искрящейся знойной жарой в городе на берегу моря Ах, и тобой, конечно». Джемин молчит, в руках держит напиток, лед в котором уже давно растаял, и жидкость через край переливается, по пальцам течет, липким соком на них остается. А на губах кисловатым привкусом щиплет. Это последнее лето его детства. Последний рубеж перед чем-то страшным и неизведанным, что ждет впереди. Последние моменты перед прощанием с излюбленными привычными городскими улочками, тихими, абсолютно одинаково спокойными и обычными буднями и друзьями, которые эти серые дни раскрашивали во все оттенки его старых засохших акварелей, которых он не касался уже год или два. Джемину хочется вновь очень странных импровизированных вечеринок у кого-то дома: валяться под рождественской елкой вместе с Джено, пока друзья бегают друг за другом, кидаясь снежками на улице в последние моменты перед Рождеством; или танцевать совсем не в такт почти оглушительной музыке; разбрасывать только собранные с пола конфетти и обмазывать праздничным тортом; или, например, после выпускного вечера еле плестись до дома, с трудом удерживая себя на ногах. Джемину не хочется покидать этот город. Не хочется завершать главу этой книги, которая слишком быстро, незаметно закончилась. Но теперь никак не вернуть прошедшие мгновения. У Джемина что-то внутри постепенно рассыпается. Прощаться с чем-то до жути привычным невероятно тяжело. Особенно если прощаться с этой обыденностью совсем не хочется. Но приходится. Они все взрослеют. Никто тут не Питер Пэн, и не улетят они в Нетландию, где будут вечно озорными мальчишками: у всех учеба, работа, семьи появятся. Другие друзья. Другие жизни. Чужие. А у Джемина от этого пустота образуется. Она там поселяется каждый раз от мысли о разлуке. А особенно от мысли о разлуке с Джено, потому что без него и лето вовсе не такое цитрусово-запоминающееся на кончике языка, и улицы вовсе не такие уютные и даже лучи солнца не ласкают, а сжигают, иссушивают; и никакие дожди не смогут вновь заставить прорасти травинку сквозь плотную, растрескавшуюся, неплодородную почву. ; Джемин все контакты обрывает с Джено. Убеждает себя намеренно, что так легче лучше будет. Но с каждым днем только хуже становится. Они смогут забыть. Простить тоже смогут. Только Ченлэ иногда в общий чат что-то пишет о том, как скучно без ребят в городе, присылает какие-то картинки с котятами или их старые фотографии, от которых беззаботностью веет. А Джемин никак на кнопку «выйти из чата» нажать не может — сил не хватает, безразличия тоже. Как и у всех остальных. С расстоянием они и сами друг от друга отдалились, но ведь воспоминания не стереть. Почему-то все равно изо дня в день Джемин просыпается и первом делом смотрит в экран телефона долгие десятки минут, где ни одного пропущенного звонка, ни одного непрочитанного сообщения. Хочется просто, чтобы подал хоть какой-то знак, но в то же время так не хочется. Но он и не пишет, а Джемину от того и лучше — старается себя в этом убедить, но уже и не верит во всю эту надуманную ложь. Неужели бывает так легко просто взять и забыть, стереть, будто бы и не было ничего? В чужом городе дышать тяжело. Воздух здесь совсем не такой. Солнце не теплое совсем, а дождь настолько промозглый, что до костей пробирает, дрожать заставляет. Все же он считал, что решение порвать все связи — самое лучшее, потому что их зависимость была неправильной. Мать Джено мечтала о большой семье и внуках, а родители Джемина — об успешном сыне, который сможет заработать денег и выбиться из этого маленького всеми забытого городка. «Дурак?». «Однозначно». Но если бы только Джемин знал, насколько сложно жить не своей мечтой, то был бы совсем не здесь, где даже небо не родное. Может, чуточку ближе к Джено. На самую малую долю, совсем крохотную, может быть, даже наблюдал со стороны, не вмешиваясь, но главное — рядом. ; Руки — исписаны чернилами, изрезаны тонкой бумагой, обветрены холодными ветрами. Они каждый раз эти письма пишут: они без адресата, без адреса, без имени. В них только самые искренние чувства черными, кривоватыми, совсем не каллиграфичными буквами выписаны. И каждый раз так и остаются лежать под подушкой, подальше от внешнего мира, подальше от реальности, где им не место. Джемин исповедуется. Джемин кается. Джемин любит, но отрицает этот факт так сильно, что с каждым разом он все с большей силой ударяет по вискам, обезоруживает. Помнить — больно. Губы — искусаны в кровь, сухие и малиново-алые, кровью налитые, будто исцелованные. Но к ним не прикасается никто. Да и Джемин не позволит, потому что только одному человек позволено — негласное правило, закон, который соблюдать жизненно необходимо. Даже если этот человек совсем не хочет к ним прикасаться, совсем не хочет их целовать и любить. Так Джемин решил. Отросшие волосы — противно липнут ко лбу промокшие от дождя. Дождь противный, отвратительный. Но Джемин не спешит скрыться от него, потому что он трезвит лучше всего, а Джемин постоянно миражи видит, сны наяву. Он в своей коробке закрылся, где только прошлое кадрами старой киноленты мерцает. Красиво очень, но безжизненно. В кедах целые океаны воды, а в глазах — океаны невыплаканных слез. Стеклянные, сверкающие высотки совсем глаз не радуют. Они давят своей высотой. Небо тоже низкое, неприятное, будто клетка, а у Джемина вольный дух. Ему бы в простор: туда, где бескрайнее родное море; где друзья, которых он только на фотографиях видел за последние пару лет; где родной дом. Родной во всех планах — даже запах свободы, морской бриз, ночное небо, цитрусовое солнце, медово-солнечный нектар детства. ; Задувающий в окно весенний ветерок треплет исписанные листы бумаги — неотправленные письма; вальяжно перелистывает страницы учебников и книг, до которых никак руки не доберутся, чтобы прочитать. Он подхватывает следом и лежащее неподалеку на прикроватном столике в беспорядке нечто жутко важное — авиабилет домой. Запах весны сладковато-кислый, как ванильное шампанское, как детская давно забытая мечта. У Джемина, наверное, никогда храбрости не хватит в глаза ему посмотреть. Но все равно что-то подталкивает вернуться скорее. 3 года тянулись одной сплошной серой полосой без просвета, а теперь лучик появился — яркий, хоть и совсем тусклый. Он бежит, почти опаздывает на долгожданный рейс. С облегчением выдыхает лишь тогда, когда усаживается на свое место в самолете и рассматривает город с высоты птичьего полета, глядит на пушистые облака, похожие на сладкую вату в свете персиковых лучей золотистого солнца, и на душе как-то чуточку легче. По телу какая-то волнительная дрожь проходит, а у самого Джемина предвкушение. Не имеет значения, что будет дальше, — эти детали, долгосрочные планы — такая мелочь по сравнению с теми чувствами, которые накрывают его прямо сейчас. У Джемина в телефоне старые фотографии и улыбки, жаркое лето и немного потертые кеды, глаза-улыбки, смех и детская радость. Может, прошлое не вернуть, но хоть что-то в настоящем исправить можно. ; Долгий перелет длиною в 8 часов нисколько не поубавил энтузиазма Джемина, а лишь только разжег какой-то костер. Он отголосками прошлого пылает, согревает приятно, когда еще прохладный ветерок холодит даже сквозь пальто. Поездка в стареньком автобусе от аэропорта до ближайшего города занимает еще пару часов, а оттуда Джемин нанимает такое же старое такси, потому что в его родной городок, кажется, даже автобусы не ходят. Он, как отдаленный, неизведанный уголок земли, никому неизвестный и ненужный. Но для Джемина жизненно необходимый. Он едет на заднем сидении автомобиля, и сердце колотится сумасшедше то ли от волнения, то ли от предвкушения. Невольно в голову лезут воспоминания из прошлого, в котором детское озорство, беззаботность и круглый год тепло. Тепло не от солнца, и не от камина, а от любви, которую ему дарили, которую он сам дарил. Родной дом. Родные пейзажи. Родное даже небо, вечернее солнце и море. Джемин кончиками пальцев по стеклу проводит, будто к экспонату очень древнему и хрупкому хочет прикоснуться за витриной. Он просит шофера чуть раньше остановиться, благодарит, платит даже больше, чем нужно, и идет по улицам, где пустовато и ряды уютных домишек. Лишь изредка люди идут по своим делам или покупают что-то в небольшом магазинчике на углу. Какой-то внутренний порыв заставляет бежать, не оглядываясь ни на что. Воздух здесь совсем другой — им легче дышать, он родной. Сердце бьется слишком часто, а в горле уже пересохло, но он бежит все быстрее, чувствуя, как ветер растрепывает волосы. Внутри все сжимается с такой живой силой, что ничего прежде за эти шесть лет не было столь настоящим. Он дома. И он готов увидеть его. Вот и пляж, а неподалеку дерево, под которым он некогда сидел жаркими летними днями. Воспоминания медовой нугой липнут, заставляют то задыхаться, то вновь дышать с новой силой. Он на дереве видит неумело выгравированные имена: Ченлэ, Джисон, Ренджун, Марк, Донхек, Джемин и Джено. Он пальцами касается уже заживших ран на дереве — эти надписи уже сложно различимы. Джемин вспоминает, как в детстве они стащили с кухни нож, а потом их отругали за то, что «опасно», а затем все семеро оказались под домашним арестом (вот правда их родители не знали, что мальчишки все же находили способы выскочить из ненавистного дома). Джемин в рюкзак лезет, копошится среди вещей, выуживает оттуда ключ от квартиры и выцарапывает вновь на коре имена, чтобы надолго они тут остались напоминанием. Он у берега обувь снимает, босыми ногами чувствует прохладный влажный песок и обжигающе-холодную воду; отскакивает и смеется, когда очередная небольшая волна его щиколоток касается, мочит джинсы и маленькими каплями, подхватываемые бризом, умывает лицо. Солнце сверкает на морской глади золотыми слитками, алмазами, чайки кричат иногда отдаленно, а поблизости пробегают дети, веселятся, кричат и отчего-то смеются заливисто. Джемин смотрит на тех, и улыбка у самого невольно появляется. Ему бы сейчас замки из песка строить или по улицам бегать, а не жить этой чертовой утомляющей взрослой жизнью. Все то, что было здесь когда-то, уже перестало быть чем-то реальным — воспоминания стали сном, который лишь иногда напоминает о себе легким бризом в глубине души. Эти отголоски прошлого щекочут подсознание приятными моментами, мимолетными кадрами кинопленки, потертой от времени и слегка поцарапанной от слишком частого воспроизведения. Даже несмотря на то, что Джемин так усердно старался стереть из памяти Джено, он не мог его забыть. Ни на единое мгновение. Вычеркнуть часть себя никак нельзя. ; Сидя на песке у моря, Джемин камешки кидает. Некоторые несколько раз отскакивают, оставляют расходящиеся кругами небольшие волны, отливающие лазурным сиянием на глади моря. Джемин наконец-то домой идти собирается, рюкзак, валяющийся в песке, подбирает и следом за ним маленький чемоданчик тащит. Он смотрит куда-то в даль, где солнечный диск золотом касается морской глади, тонет красиво, окрашивая все вокруг в благородные оттенки патины, бургунди и индиго. Делает шаг, два, три, но чувствует что-то странное, будто бабочки в животе. В сердце маленькие иголочки впиваются. Словно по зову сердца, он оборачивается и в лучах заката ослепляющих видит до жути знакомое лицо — только оно чуть более острое и уставшее, но до жути родное. Оно сверкает то ли от золота солнца, то ли просто у Джемина в глазах что-то влажное. И весь мир затихает: только звук прибоя, доносившийся издалека, заполняет тишину. Сердце дрогнуло и замерло; по щеке слеза непроизвольно покатилась; и все раны, которые заживали столько лет, вскрылись лишь за секунду. — Привет, Джемина~а. И внутри что-то срывается от его голоса. Летит с обрыва. Разбивается насмерть. Они стоят так долго, почти вечно. На глазах Джемина слезы выступили, которым он волю не давал. Улыбка у Джено слишком ослепляющая, хотя и измученная, уставшая. Но взгляд все еще такой же растерянный, но добрый. И смотреть больно. Даже думать больно. Спустя долгую вечность какая-то непонятная сила заставляет Джемина выронить из рук свои вещи и сдвинуться с места. Он мимолетно сокращает ненавистные метры, которые их разделяли и сразу же утыкается в грудь старшего, чуть не сбивая того с ног. Обнимает крепко, даже не спрашивая на то разрешения. Он почти неслышный всхлип издает. Ли гладит пряди волос Джемина, которые растрепал ветер и успокаивает его. Долго-долго, пытаясь самому не сорваться и с лица не сорвать улыбку, которую невозможно тяжело клеить. Потому что ураган чувств захлестывает, разрывает. — Прости, — в грудь, неслышно шепчет Джемин, чтобы никто и никогда больше не услышал: только Джено и этот весенний бриз. Наверное, он никогда прежде не ценил их отношения так, как сильно дорожит ими сейчас. Боль — это последствие любви. Он так скучал по нему: ему трудно это признать, но без него в сердце — пустота. Неподвластны времени эти чувства. Старший целует в макушку Джемина и жмется к нему ближе, чтобы не потерять теперь. Чтобы это все сном не обратились, от которого слезы и беспросветная тьма наутро. Возможно, все то, что они наделали до этого — неправильно; но теперь уже поздно сожалеть. Они здесь и сейчас. Рядом друг с другом, так близко, что никто уже не сможет их разлучить. Они мчатся с невероятной скоростью сквозь Вселенную, но только для них двоих весь мир застыл. Джено помнит и хранит до сих пор тот поцелуй неловкий и призрачный на прощание. И наконец-то вспоминает слова, от которых мурашки по коже табуном когда-то прошлись: «Я люблю тебя».