непрочитанные письма

Каждый день — новая вырванная страница из старенького ежедневника. И он вновь девственно чист, только немного пустоват и безлик, но Джемин привык жить без воспоминаний, без планов и забот о вчерашнем дне, потому что он исчезает каждый раз вместе со всеми эмоциями, впечатлениями и ожиданиями. Но в этот раз что-то критически пошло не так. Прежде Джемин ничего не записывал о прошедших днях, но теперь он хочет помнить, почему у него странные чувства в груди вызывают эти строчки на бумаге. «Не забывай меня, хорошо?». И Джемин старается не забыть каждый божий день, час, минуту и даже секунду, потому что эти слова каким-то чудесным образом ему греют сердце. Каждое утро Джемин смотрит теперь в совсем не пустой ежедневник. В нем отныне какие-то события из вчерашнего дня: о разговорах непринужденных с Йерим, о невероятно ароматных оладьях, приготовленных трепетно матерью, и непременно о попытках вспомнить незнакомца, разжигающего у него теплый-теплый огонек внутри, согревающий сердце. Джемин когда-то читал или, может быть, слышал от кого-то: «Как можно любить, не помня чувств?». Но каким-то образом чувства все еще теплятся там внутри, даже не зная, кем они вызываемы. Может, просто слишком затянувшимся сном? Но сколько бы раз Джемин себя ни щипал, все равно не просыпается. Джемин сидит на уроках и рассматривает эти строчки на уже измятой вдоль и поперек бумажке. Она теперь всюду за ним следует, куда бы не пошел. Бумага голубовато-белоснежная испещрена сгибами, потертостями и линиями, оставленными грифелем карандаша, которые составляют совсем незамысловатые, но такие важные, слова. Они отпечатываются на подкорке сознания, повторяются вновь и вновь, как мантра, молитва; проникают в самое нутро и разливаются тягучей нугой. Это все продолжается изо дня в день до момента, пока Джемин сталкивается с кем-то в школьном коридоре, мимолетом замечая слегка растерянный и пустой взгляд. Оборачивается и смотрит вслед удаляющемуся силуэту незнакомца — одного из многих таких же, как и другие. Но почему-то он вновь разжег одним лишь своим присутствием непонятный жар. Джемин после уроков говорит, чтобы Йерим шла без него домой. Та упирается недолго (скорее просто ради приличия) и уходит. У Джемина есть важное дело: он решает найти того самого «с растерянным и пустым взглядом». Он по опустевшим коридорам школы бродит, будто знает, что причина разрывающих на части чувств где-то тут, совсем неподалеку. У него просто предчувствие. Сквозь школьные грязноватые окна вечернее солнце, как через призму, разливается разными оттенками на стенах серовато-мятных коридоров, неухоженных растений в старых горшках и цветных плакатах, расклеенных тут и сям, чтобы скрыть потрескавшуюся штукатурку или надпись маркером. Обойдя всю школу, Джемин сдается и выходит на улицу, где его встречает майская прохлада ветерком и свежим воздухом. Он полной грудью дышит, но дышится с огромным трудом. Джемин проходит по небольшой школьной территории к уютной аллее, где между густых деревьев и кустов старшеклассники часто курят или устраивают разборки, дабы их не заметили учителя. Здесь свой собственный мирок: небольшой заросший зеленью фонтан, неровно уложенная брусчатка и лавки, на которых выцарапаны какие-то послания, письма, строчки, гласящие о чьей-то никчемности. На одной из таких же лавок он находит того самого, которого искал. Он с ногами забрался на лавку, сбросив неуклюже неподалеку рюкзак, и наблюдает за струйками, которые выпускает фонтанчик. Джемина тянет к нему непонятно почему, непонятно зачем, но просто ему необходимо узнать сем не знает что. — Привет, — произносит Джемин, подходит к нему и получает удивленный взгляд и молчание в ответ. Он курит сигареты такие же, как у него. Присаживается рядом и пытается заговорить, но подходящих слов не находит. Незнакомец тоже, но не спешит уходить или сбежать от него. Почему-то разом организм требует сигаретного дыма, потому Джемин закуривает такую же, как у рядом сидящего парня. Щелкает несколько раз зажигалкой, и поджигает сверток раза с десятого. Тот ухмыляется немного. Они сидят в полнейшей тишине. Апельсиновое солнце сквозь кроны деревьев одинокими лучами долетает до них, оглаживая бледную кожу золотистым светом. Джемин смотрит на костяшки рук, избитые в кровь; некоторые раны неаккуратно заклеены пластырями. У него самого на щеке такой же, но не помнит почему и как. — Мы не знакомы? — оно тихим ветерком звучит из уст Джемина, уносится вместе с вечерним солнцем за горизонт с неминуемой скоростью и в тот же миг исчезает, как эхо. Не хочется, чтобы эти тягучие секунды заканчивались. Джемину кажется, что слова звучат какими-то лишними в их непонятной идиллии (?). Поэтому просто продолжает молчать, смотря то на пустеющий школьный двор, то на чужие пальцы, (нервно) перебирающие пачку сигарет, то на скулы его совсем мельком (чтобы не порезаться). Джемин рассматривает тлеющую сигарету в своих руках, но вдыхать ее пары не хочется. Засматривается на пылающие искорки на ней, на солнце, от которого глаза слезятся, и обжигается, когда пламя сигареты уже достигает кончиков пальцев. Она падает ему под ноги — этот жар вернул его в реальность. — Извини, — произносит наконец рядом сидящий парень, бросая окурок. Джемин не понимает, за что тот извиняется, но кажется, что для того это жутко важно, потому что в голосе его терпкость, вина и ментоловая дымка; в глазах — уже не пустота и растерянность, а что-то нечитаемое. Незнакомец встает, хватает рюкзак и уходит без прощаний, без слов и жестов: ни «прощай», ни «счастливо», ни взмаха рукой. Покидает, сбегает, оставляя Джемина один на один с чудовищной тяжестью и ноющей болью. Джемин привык все события скидывать на совпадения, случайности и прочие мелочи; но в этот раз все складывается в слишком правильную картинку-историю, в которую верить очень сильно хочется. Поэтому он жизненно необходимо кричит вслед удаляющемуся парню: —Постой! — и подбегает близко-близко. Сердце бьется немилосердно быстро, и земля из-под ног пропадает. У Джемина слов нет, зато есть чувства. Он берет чужую руку аккуратно, чтобы не спугнуть, смотрит на разбитые костяшки и неуверенно подносит ладонь к губам, расцеловывает каждый шрамик и рану. Тот немного дергается от неожиданности, но не сопротивляется. Джемину все это сюрреалистичным сном кажется, репродукцией картины Моне или Ван Гога, от которых дух захватывает. Он и вправду старается не дышать, чтобы не спугнуть этот миг, в котором он застыл. У Джемина нервная дрожь в кончиках пальцев и искры перед глазами. Юноша своими ладонями поглаживает джеминовы шею, скулы. Там, где он кончиками пальцев проводит, остаются ожоги точно. Он приближается близко так, что сам обжигает лишь своим присутствием. Он нетерпелив, как и сам Джемин, потому льнет к губам его аловато-розовым, искусанным и разбитым. У Джемина по телу микроразряды тока проходятся, волнуют. Но это все кажется не таким уж странным и непривычным, а наоборот — скорее знакомым, родным и нужным. Как давно забытый дом. Как начало, отправная точка и одновременно последнее мгновение перед концом. Дышать тяжело, а осознавать происходящее и вовсе невозможно, потому что Джемин наэлектризован чувствами, воспоминаниями, мыслями, наступающим летом, вечерним солнцем, горячими прикосновениями и поцелуями. ; — Я не хочу засыпать. Не хочу забывать. Не хочу начинать новый день с поисков себя, тебя, простой истины. Джемин почти стонет от несправедливости, когда понимает, что вскоре вновь забудет даже то, чего толком не знал. Они вновь сидят на пляже, где на глади отражается лунный свет, а вдали светятся маленькие прибрежные городки, как тухнущие звезды. Джемин так близко, но одновременно так далеко от Джено. И от этой вселенской несправедливости кричать хочется, потому что джеминова чертова амнезия причиняет боль Джено. Причиняет боль куда большую, чем удары и ссадины. Тогда Джено недолго ищет что-то в своем рюкзаке, а затем извлекает оттуда небольшой маркер. — Дай свою руку. И Джемин покорно ее протягивает. Тот трепетно ее касается; разряды тока проходят по телу от его пальцев. Джемин — сверхпроводник его чувств, переполненный чувствами нежными и печальными — он ими болен. Джено колпачок маркера снимает, прикусывая зубами, и пишет что-то чуть выше запястья, щекочет кожу. Джемин следит за каждым штрихом, пытается разглядеть послание в полумраке ночи. «Я». У него застывает непреодолимый ком в горле от подступающих эмоций. «Тебя». А руки дрожать начинают. «Люблю». Теперь на руке выписана была такая важная фраза — слова, которые, как ударом, выбили весь воздух из легких, оставили без слов и сил. «Я тебя люблю». — Ты не забудешь, потому что теперь эти слова с тобой, — Джено оставляет поцелуй рядом с надписью, как четкое напоминание о реальности происходящего. Джемину расплакаться, как девчонке из сопливых мелодрам, хочется. Но признаться честно: вся его жизнь — сюжет для меланхоличной подростковой драмы без изысков и особых приключений. Джемин тоже берет маркер в руки. И выводит тонким стержнем на предплечье у Джено слова. Выводит их аккуратно и четко-четко, чтобы наверняка. И целует так же, как и тот, будто роспись оставляет. «Я тебя никогда не забуду». А затем обнимает крепко Джено, неожиданно даже для себя и надеется запомнить эту ночь, эти слова, его запах, его вкус, его любовь. ; Джемин вскакивает на кровати, и первое, что в голове пролетает яркой неоновой строкой: «Я помню». Он помнит вчерашний день, помнит, что у него антероградная амнезия, помнит, что у него под подушкой лежит скомканная бумажка со словами, от которых тепло и уютно, а еще помнит чувства. И разом перед глазами у него проносятся отрывками кинопленки их совместные ночи, поцелуи, звезды, море, глаза, любовь. Помнит горячее дыхание, обжигающее и кожу, и сердце. Прикосновения, вскрывающие кожу. Эмоции, доводящие до слез и эйфории. И Джено: его голос чуть хриплый и низкий, черные, как смоль, неряшливо лежащие волосы, и глаза, в которых бушуют таинственные океаны. Но Джено рядом нет: его нигде нет; он испарился, подобно утренней дымке с восходом солнца. Джемин хватает свои вещи поскорее и бежит что есть мочи, бросая быстрое «Мне сегодня некогда завтракать» матери. Та с недоумением и беспокойством смотрит ему вслед, но Джемин уже не видит: он мчится к Джено. Он бежит изо всех сил, так быстро, что уже даже всего кислорода мира не хватит, чтобы отдышаться, потому что он помнит — он наконец-то помнит. Приближающееся лето встречает испаринкой, теплом и свежим морским бризом. Джемин бежит, сам не зная куда. Только чувство, как компас, дает ему ориентиры: школьный двор, узкие переулки, старые булочные, откуда доносится запах корицы и утреннего кофе. Наверное, навстречу лету бежит, и лето то самое — это Джено. Джемина ослепляют раннее солнце, лазурное небо и воспоминания, которые теперь маленькими кусочками восстанавливаются в голове, как витраж яркий-яркий, красочный и загадочный. Улочки встречают его теперь не только с прежним уютом, но и с новыми воспоминаниями: прогулки под дождем неловкие, круассаны под палящим солнцем в тени деревьев, одна сигарета на двоих, постепенно перерастающая в поцелуй такой же обжигающий, как и пламя, поджигающее ее. Он останавливается резко и даже дыхание задерживает; видит его стоящего у одного из магазинчиков, курящего сигарету в полном одиночестве, подпирающего свой мотоцикл. Джемин стоит, со стороны наблюдает, не зная, что делать, словно боится спугнуть. Куда же резко пропала та решительность и уверенность? Джемин решает идти дальше, как ни в чем не бывало, путается в воспоминаниях, как в рыболовных сетях, мешает их со снами и вовсе забывает, что по-настоящему чувствует. Он проходит мимо и замечает самым краем глаза взгляд Джено, полный надежды. У Джемина легкие сдавливает то ли влажный теплый воздух, то ли тот самый Джено. Лишь только одно слово, хоть вздох или даже улыбка — это все, что Джемину нужно, чтобы поверить. И Джемин останавливается, все еще чувствуя этот тяжелый взгляд на себе. Он и окрыляет, и в то же время впечатывает лицом в землю. Он заставляет трепетать каждую клеточку тела безучастно и нежно. Джемин отчетливо чувствует тяжесть накопившихся чувств, которая якорем пригвождает его прямо тут на этом месте. Он оборачивается и смотрит на Джено, все еще ждущего непонятно чего. Хотя Джемину однозначно ясно. — Мы не знакомы? — произносит Джено, что вызывает у Джемина смешок и бурю чувств, которая теперь наружу целым порывом вырывается. Джемин к нему в объятия бросается, как с обрыва, пытаясь там найти истину. — Знакомы, — шепотом в шею. И Джемин задыхается, когда Джено касается его так же трепетно, обнимает крепко, боясь отпустить, и шепчет тихие слова, от которых по спине мурашки пробегают. Теплый ветерок пробегается по улочкам городка, задевая ветки деревьев, свободную одежду случайных прохожих и золотистые пряди выгоревших на солнце волос. У Джемина этот ветерок задевает что-то очень хрупкое и легкое, как сладкая вата или воздушный шар, подхватывает и играется, заставляя чувствовать трепетную дрожь. Все эти события настоящим сном кажутся, а потому Джемин моментами дышать забывает, чтобы он подольше продолжался. Может, это и вправду все только мерещится ему? Но Джено реальный. Его горячие ладони на спине джеминовой тоже — они горячие — сквозь тонкую рубашку прожигают кожу. Его дыхание, как летний ветер, теплое, размеренное, цитрусово-паркое. Он весь — море, морская пена, обнимающая прохладной солоноватой водой. — Не забывай. Фраза, как дежавю, эхом отдается в сознании. Повторяется, режет и склеивает все новые и новые раны. И тогда Джемин льнет ближе, чтобы разом все эти раны исчезли и никогда не появлялись вновь — только если совсем неглубокие и незаметные. Они ведь заживают, время лечит. Но времени у них так мало и много, что теперь намерены им дорожить, как самым большим сокровищем, дарованным человечеству. — Не забуду теперь никогда.