непрочитанные письма

Чжон Ченлэ любит прогуливаться по одиноким улицам города после свежего летнего дождя, вдыхать чистый воздух полной грудью и слушать музыку из стареньких из последних сил работающих наушников: они уже в некоторых местах небрежно обмотаны цветным скотчем и иногда вовсе перестают работать, и тогда Ченлэ слышит хлюпанье луж под ногами и дующий ветерок, перебирающий ветви деревьев и его собственные по-домашнему растрепанные волосы, немного сухие от смывшейся мятной краски на них. Начался сезон дождей. Кажется, такой же сезон начинается у Ченлэ каждый год в одно и то же время, когда зной, влага и летняя свежесть пробираются под тонкую хлопковую футболку и шорты, проникают под кожу и отпечатываются летними воспоминаниями, всегда одинаково яркими и сумбурно неприметными. Подошва шлепок с характерным звуком бьется о влажный асфальт, когда Ченлэ медленно перебирает ногами по тротуару. Ему нравится это неприглядное одиночество, которым его встречают улицы обычно шумного города. Чжон Чэнлэ — это искренний смех и искорки в глазах — так бы сказали про него все, кто хоть немного с ним знаком. Настоящая батарейка, генератор позитива и энергии, которой он заряжает всех окружающих. Но очень немногие (а может, и вообще никто) знают другую сторону Чэнлэ: меланхоличную, задумчивую не по годам и очень одинокую. Ведь все самые веселые и улыбчивые люди глубоко в душе несчастны, верно? Ченлэ — маленький мятный леденец, который, зажав чуть сильнее нужного меж зубов, — раз — и расколется на осколки. Отдавая весь свой свет, силы и позитив, он сгорает сам; но Ченлэ уже разучился жить по-другому. Потому что настоящего солнца, которое смогло бы зарядить его солнечную батарейку у него так мало. Потому что любит делать счастливыми других, забывая о собственном счастье. Лейтмотив всей его жизни довольно простой и ничем не примечательный. Единственное, что действительно его исцеляет, — это летние дожди и еле доносящаяся сквозь белый шум музыка из наушников. Он любит прятаться ото всех в парке, раскинувшемся в центре города, где почти никто в это время не бывает. Сидит под навесом небольшой беседки, обросшей вьющимся кустарником, наблюдает за каплями, монотонно разбивающимися о поверхность небольшого пруда, и иногда читает небольшие томики запылившихся на полках библиотеки книг, будто бы в ожидании чуда, которое так и не происходит. Оно — это чудо — мелкой хрустальной росой остается на зеленеющей траве, листве деревьев, капающей за ворот футболки, заставляя содрогаться от прохлады. У Ченлэ только одно особое желание — чтобы сезон дождей никогда не прекращался, потому что с ним следом исчезнут и чудеса, и особая атмосфера, и закаты цвета фуксии и только расцветающей чайной розы. Эти дожди — сладкое напоминание о том, что жизнь стоит того, чтобы проживать ее по-особенному. Барабанной дробью капли отбивают собственный ритм, превращающийся со временем в никому непонятную песню. Ченлэ этим историям внимает и пытается разобрать загадочный язык, лишь отчасти понимая доносящиеся слова-шифры. Только если долго вслушиваться, то можно разобрать, о чем шепчет дождь: о чем-то невероятно печальном, увлекательном и совсем нереалистичном, словно о древних мифах и легендах предков –воинов, правителей, обычных людей со своими судьбами (простыми и невероятно сложными) — некогда живших здесь и оставивших отпечаток в летописи времен. Дождь шепчет об утратах, о мечтах, о любви, о печали, о жизни и смерти. ; Привычное мироустройство и равновесие начинает пошатываться, когда в извечно пустующую беседку в том самом парке с прудом и зарослями бамбука, ив и древних деревьев заявляется кто-то новый, слишком непривычный и необъяснимо выбивающийся из картины всего мира. Точнее, мира, который привык видеть Ченлэ. Мальчишка, который по виду примерно его ровесник, но на голову, а то и две выше самого Ченлэ, сначала удивленно глядит на него, уставляя свой заинтересованный по-детски озорной взгляд. Еще совсем невинный, с искорками и сверкающими молниями. Маленький шторм, гроза, буря — подмечает Ченлэ. Тот лишь тихо садится с другого конца беседки, подальше от Ченлэ, безмолвно, бездвижно. Лишь иногда бросает вновь те же взгляды молниеносные на Чжона и его мятную макушку, а затем отворачивается, как ни в чем не бывало, и наблюдает из беседки за пейзажем: трепещущей под тяжестью капель листвой, волнующейся поверхностью пруда, в котором расцвели пастельно-розовые лотосы. Теперь Ченлэ, краем глаза отрываясь от своей книги, наблюдает скрытно, будто преступник, будто это наказуемо, за проникшим на его «личную» территорию. Территорию сезона дождей. Территорию одиночества и тихой шипящей музыки. Парень с ногами забрался на узкую лавку, оперевшись на небольшой парапет. Он смотрит вдаль, пока Ченлэ бесстыдно совсем скользит по его силуэту: панамке, безразмерной молочной рубашке, расстегнутой на верхние пуговицы, темно-синим шортам, открывающим разбитые коленки, и босым ступням, с которых только что спали темно-зеленые шлепанцы с яркими разноцветными крокодилами. Слишком выбивающийся, слишком разительно отличающийся от всего здесь столь устоявшегося и привычного, что Ченлэ сперва даже кажется, что весь этот мальчишка — ничто большее, чем просто мираж или призрак. А когда он оборачивается, ловя на себе настырно изучающий взгляд, заставляет Ченлэ чуть ли не подскочить на месте от неожиданности. Он только улыбается самыми уголками губ, и тогда Чжон на щеках его замечает еле видные, почти эфемерные, веснушки, расцветающие золотыми осколками солнца. Ченлэ взгляд отводит смущенно обратно в книгу и все равно чувствует эту улыбку и взгляд неподалеку. Но эта улыбка не издевательская, а искренне дружелюбная. Такая же, как и та, которую привык дарить Чжон окружающим. Теплая и безвозмездно счастливая, которая теперь поселилась у него на подкорке сознания. ; И теперь Ченлэ на следующий день сидит все так же рядом с тем же мальчишкой — разбитые коленки, напитки из автомата со снеками и извечное застенчивое молчание — и на следующий день тоже, и даже через день, пока ливни все так же омывают землю своей влагой, питают и окутывают нежной прохладой и испариной после полудня, когда солнце под самый вечер неуверенно выглядывает из-за пушистых серовато-молочных облаков. И Ченлэ, кажется, немного привыкает к этой безмолвной компании, только изредка тревожащей его мимолетными взглядами-искорками и детскими смущенными улыбками. — Пак Джисон, — в один из дней, когда дождь превращается в легкую морось, произносит он, разрывая шаблонное молчание между ними. Ченлэ настороженно глядит, склоняет голову и пытается понять, не ослышался ли он. Но эти слова были обращены к нему тем мальчишкой, который сидит чуть ближе обычного и заглядывает ему в книгу, держа в собственных руках пачку чипсов и плеер с наушниками. Пак Джисон — так отныне именуется незнакомец в панамке и в вечно спадающих шлепанцев с крокодилами. — Ченлэ, — сопровождается улыбкой солнечной, яркой позитивной настолько, что парень даже удивляется, что тот может не только хмуриться и о чем-то задумчиво читать. — Чжон Ченлэ. И он дарит в ответ такую же дружелюбную улыбку, от которой на душе чуточку легче, и в воздухе сразу поселяется уют трепетный и необходимый. — Будешь? — протягивает тот пачку чипсов Ченлэ, но тот лишь отнекивается, получая в ответ: «ну и зря». В придачу еще смешок. Ченлэ почему-то все еще непонятны его постоянные визиты в беседку во время дождя, его золотые веснушки и детские улыбки. Не понятны панамки и шлепанцы с крокодилами. Но с Джисоном под дождем уютнее, даже если это легкая морось или самая страшная гроза с пугающими молниями и раскатами рычащего грома. ; Ченлэ просыпается, глядит в окно, где все так же клубятся тучи, предвещая скорый дождь и в душе искренне радуется, потому что вновь сможет посидеть в привычной беседке. И вновь увидеть Джисона, который заинтересовал Чжона, как неразгаданная головоломка или история, прерванная на полуслове. Позже, когда кофе уже закипает в турке и по квартире разносится горьковато-терпкий запах, Ченлэ смотрит, как по стеклу окна бегут дорожками капли. Он кончиками пальцев за ними проследить пытается, но те неумолимо быстро ползут вниз, летят вниз с невероятной высоты и разбиваются где-то там о тротуар. Его от занятия отвлекает лишь шипение, когда кофе сбегает из турки, темным пятном оставаясь на конфорке и плите. Он наспех выпивает обжигающий внутренности напиток и почти бежит, хватая небольшой рюкзак, закидывая туда следом книжку, которая в этот раз ему навряд ли пригодится. Капли дождя щекочут открытые участки кожи, которые даже зонт не может скрыть: гладят лодыжки, коленки и запястья, иногда случайно касаясь кончика носа. Ченлэ скачет по лужам с особым энтузиазмом, и в кедах уже образуются настоящие океаны. Они осторожно сближаются, будто боятся обжечься. Ченлэ о Джисоне, кроме его имени, ничего не знает, но любознательность берет верх. И тот вновь спешит, чтобы непременно увидеть парня, скрывающегося под крышей беседки от дождя (или от других людей, как и сам Ченлэ). — Что читаешь? — Джисон приближается непозволительно близко, отчего у Ченлэ внутри все передергивается и сжимается в опаске; и книга совсем неартистично выпадает у него из рук. Ченлэ тянется за ней и в тот же момент то же делает и Джисон, и ладони их касаются. Чжон взглядом утыкается в мальчишку, который тоже на него теперь глядит глазками-молниями. Он, как током ударенный, ладонь отдергивает, когда понимает всю неловкость ситуации. Ченлэ выпрямляется и пытается судорожно страницу нужную найти среди сотен таких же замятых и пестрых на буквы. А затем вновь отрывает взгляд и смотрит на Пак Джисона, который растерянно уставился на того. И все это глупо, совсем на самого Ченлэ не похоже, будто в другого человека превращается. И он смеется. От нелепости, стыда и щекочущего чувства под ребрами. Джисон следом тоже подхватывает его заливистый смех, и Ченлэ хочется, чтобы тот не прекращал смеяться, потому что он по-очаровательному невинный и по-детски светлый. — «По эту сторону рая», — отвечает, смутившись немного Ченлэ, а затем добавляет растерявшись: — Фицджеральда. И ловит в ответ джисонову улыбку, от которой внутри буря эмоций, резко сменяющаяся полнейшим штилем.